Лучше звоните Томе

Тома за всё время знакомства с Аято не мог представить себе момент, который должен его по-настоящему испугать. Задумываясь об этом в числе прочих бытовых привычек, в угадалки которых он играет с другими людьми, Тома приходил к выводам либо неоднозначным и потолочным (Аято боится клоунов, просто потому что), либо полностью чсвшным (он определённо испугается, если Тома будет стоять на обрыве над пропастью). Но, оказывается, в списке страхов у Аято, помимо пауков, пора выделить пункт «ужин с родителями». На самом деле — и Тома уже не знает, в каких словах повторить суть концепции, чтобы Аято наконец поверил — проходит не так плохо. Не так плохо — это в понимании мамы просто замечательно. Если бы… если бы не одно «но». Даже два. Тома понимает, что его личное испытание на крепость духа начинается ещё за пару часов до вечера, когда Аято притаскивает к нему в общежитие бумажный пакет прямо из Гинзы. Бумажный пакет прямо из Гинзы с брендом Йоджи Ямамото, при виде которого Томе хочется удавиться сначала от зависти… а потом от шока, потому что Аято суёт пакет ему в руки. — Что? — интересуется он с такой беспечной улыбкой, будто это не Тома разглядывает покупку как бомбу на пятисекундном таймере. — Я не прошу это постирать, это тебе. Тома делает глубокий вдох. Потом выдох. Класс. Аято просто пошёл и купил ему одежду. Из Гинзы. С брендом Йоджи Ямамото. Это ведь даже не в первый раз, когда-нибудь Тома перестанет удивляться желанию Аято сделать из него содержанку. Что там у нас дальше — сначала баблти, потом дорогущая одежда, потом собственный дом? — Спасибо, конечно, но тебе кто-нибудь рассказывал, — начинает Тома севшим голосом, — что такое планирование личного бюджета и где в магазинах находятся ценники? Он даже не хочет знать, что в этом пакете, хотя огромное, как самомнение Аято, подозрение имеется. И Аято его только оправдывает, бесцеремонно вытряхивая содержимое Томе на колени. — Слушай, если моя семья с императорскими замашками меня чему-то и научила, так это тому, что у каждого должна быть хотя бы одна приличная рубашка. А, думает Тома, то есть это не Аято такой, это вся семья. А, думает Тома, то есть его единственная рубашка в понятия Аято о приличном не попадает, иначе Тома не держал бы сейчас в руках вот это. — Давай, примерь, — Аято полностью игнорирует все претензии Томы (в том числе невысказанные), дёргает за руку, улыбается так, будто и правда купил ему хренов дом. — Аяка помогала с размером, у неё какая-то сверхспособность по одному взгляду вычислять обхват талии… Тома кое-как, с явной опаской, разворачивает рубашку. Смотрит на неё. Потом на Аято. А потом решает прояснить момент, который никак не даёт ему покоя: — У тебя просто какие-то фетиши на официальную одежду, да? — Сказал человек, у которого встаёт на меня в галстуке, — веселится Аято. — Надевай, нам выходить через час. Держа рубашку на вытянутых руках, как корону королевы Елизаветы, и игнорируя всякие мысли про галстуки, Тома только вздыхает снова. Наверное, зная Аято… надо радоваться, что это всего лишь рубашка, а не полный комплект мечты директора корпорации. К тому же — иногда, но не всегда, — Аято справляется с волнением банальнейшим способом: забивая его минусами на банковском счёте. И глядя на предусмотрительно сорванный с бирки ценник, Тома приходит к одному возможному выводу о том, что кое-чьим нервам могло бы порядочно достаться, если бы не такого рода сублимация. — Давай я просто верну тебе за неё деньги, — умоляюще тянет Тома. Думает и уточняет: — Возможно, в рассрочку на ближайшие пару лет. — Давай ты просто, — передразнивает Аято, толкая его ближе к зеркалу, — её примеришь. Хватит так переживать из-за денег, мой стояк в штанах, когда я на тебя посмотрю, всё компенсирует. Игнорируя вдобавок ещё и всякие мысли про стояки, Тома внимательно щурится: — Ага, то есть фетиш всё-таки есть. — Все фантазии с твоим участием считаются фетишами. Перестань искать себе отговорки, давай. С чувством, что он попал в какую-то карманную Вселенную и превратился в пластиковую куклу, Тома всё-таки даёт. Меряет, в смысле. Рубашка садится идеально: очерчивает плечи, сужается к талии, если напрячься и не дышать, можно даже подумать, что под ней есть все шесть признаков типично мужской гордости. Тома даже не знает, благодарить Аяку за такой глазомер или плакать от того, что ему могут сменить весь гардероб, а он узнает об этом только по факту. Аято долго разглядывает его со всех углов с невероятно довольным выражением лица и наконец шепчет почти на ухо: — Выглядишь горячо. Тома дёргается, но Аято, пройдясь напоследок ладонями по груди, уходит одеваться сам. И ничего, вообще ничего в этой озёрной глади вместо радужки глаз не выдаёт, что на самом деле у него буквально трясутся поджилки. И что ещё в обед, выбираясь из кровати, он мечтал выпасть из неё сразу в окно. Но, в конце концов, Аято понравился его родителям один раз — понравится и второй. Тома вообще не уверен, что существуют вещи, которые отвернут конкретно его маму от этого во всех отношениях чудесного парня, даже если Аято будет намеренно всё портить. Тома только не знает, как донести это до него самого. Так что весь вечер Тома старательно прячет собственные пальцы, стискивающие чужие колени, под длинной скатертью. Он уже учится различать это заторможенное волнение Аято, которое не пробивается ни через светскую улыбку, ни через морщинки у глаз, ни через безупречную осанку. Если не считать спонтанных покупок одежды по цене валового продукта маленькой страны (по дороге Тома успел всё-таки загуглить цену и чуть не навернулся на месте), весь секрет в его бровях: лишний миллиметр к переносице — и Тома усиливает хватку, потому что в эти моменты Аято, очевидно, не в порядке. Что вообще никак не мешает его родителям влюбиться в него ещё сильнее. У Томы даже получается не обижаться — во многом потому что они болтают за столом с таким видом, будто это не знакомство на светском рауте, а тысячный по счёту семейный ужин. Аято по-прежнему безукоризненно вежлив, его английский по-прежнему идеален, и только сейчас Тома начинает по-настоящему замечать — и уважать — эти его психологические приёмы из книжки по буккроссингу. Его умение расположить собеседника к разговору просто не знает себе равных, святой боже, из него бы вышел прекрасный продажник. Он так хвалит тартар из лосося, что мама берёт порцию себе, а она ненавидит тартар. И лососей. Это — всё это — приводит к тому, что сам Аято понемногу успокаивается и Тома может больше не проверять собственные сухожилия на прочность. Это приводит к тому, что Аято заслуживает от мамы беззаботное: — Солнышко, передай салфетку, пожалуйста, — и неприлично давится глотком вина. Тома многое бы отдал за то, чтобы сфотографировать его лицо в этот момент. Он бросает на Аято плутоватый взгляд: «Говорил же, она и тебе прозвище организует». Тома, правда, не ставил на второй день в одной компании, но пунцовые щёки человека, который в старшей школе разучился краснеть, дорогого стоят. Это спокойный вечер. Тома ценит спокойные вечера — даже беря в расчёт тот факт, что в присутствии родителей их с Аято отношения откатываются куда-то к неловкому флирту и Тома постоянно прочищает горло, когда их пальцы соприкасаются над солонкой. Но… помните, да, было и второе «но». И состоит оно в том, что посреди этого спокойного вечера Аято звонят. Отсюда и начинаются проблемы. Тома не успевает разглядеть номер: Аято быстро переворачивает телефон, строит такое лицо, будто он просил Шато Латур, а ему подсунули дешёвую бурду из коробки, и бросает: — Извините, я… отойду. Это важно. — Кто там? — пытается окликнуть Тома, но его награждают мрачным взглядом. Ладно. Ясно. Молчим. Аято уходит. Тома растерян. От этой спины веет таким холодком, что Тома только мучительно вздыхает, нутром чувствуя: что-то не так. Ну и почему всяким таким… штукам у них положено случаться именно посреди ресторана? — Милый, — мама мягко трогает его за руку через стол. Спрашивает почему-то шёпотом: — Всё хорошо? — Не знаю, — честно признаётся Тома. Он бы сказал больше, но тут дело касается Аято, который для его головы иногда превращается в наглухо закрытый ящик Пандоры. — Он не особо обрадовался. Наверное… Тома обрывает себя. В списке вещей, которые гипотетически могут Аято не радовать, достаточно пунктов, но сырный соус, например, точно не станет ему звонить. И собственные выводы Томе не нравятся. — Сходи к нему, — вздыхает мама. — Мы пока закажем десерт, ладно? Кивая, Тома молча выбирается из-за стола. Аято обнаруживается в коридоре у самого дальнего угла, разговаривая по телефону с таким кисло-смиренным выражением лица, будто… ладно, у Томы закончились достойные сравнения, но представьте себе пятиклассника, которого отчитывают у доски за кнопку на стуле учителя. Аято в полной прострации, явно мыслями где-то очень далеко отсюда, обрывает листки фикуса в углу. Тома дожидается у дверей в зал, потому что для подслушивания его воспитали слишком приличным, а для перманентного нахождения рядом у него не настолько развито чувство собственной важности в этих отношениях. И только когда Аято заканчивает звонок, роняет телефон в карман и устало прислоняется затылком к стене, Тома решает: да, пожалуй, что-то точно не так. И в стройном логическом порядке просто замечательного вечера это наверняка очень большое «но». Поэтому Тома просто подходит к нему. Просто заглядывает в глаза. Просто открывает рот. И… — Знаю, что ты спросишь. Это отец. …и просто обламывается, потому что Аято решает о его праве знать заочно. Он морщится, трёт переносицу и в целом для человека, который очаровывает родителей Томы второй раз кряду, выглядит как кто-то… у кого собственных родителей очаровывать не совсем получается. Не зная, что вообще сказать, Тома прислоняется к стене рядом. — Расскажешь? Он не давит. Не будет давить. Родители — всё ещё болезненная тема, это Тома вбивает себе в голову прямиком с прошлого визита в ресторан. И, наверное, тот факт, что буквально за дверью сидят люди, которые на вторую личную встречу называют Аято «солнышком», ситуацию не улучшает. Тома старается быть оптимистом изо всех сил, но когда один телефонный звонок за секунду делает из вполне довольного жизнью Аято вот это мрачное привидение… в общем, получается сложно. — Две новости, — траурно усмехается Аято, — плохая и очень плохая. С какой начать? Тома осторожно косит глаза: руки в карманах, губы сжаты, взгляд в никуда. Значит, детектор настроения Аято работает как надо: случилось что-то из категории «вот блять». — Мама всегда говорит, что отрывать пластырь надо быстро, — Аято на это только фыркает: пару маминых выражений он уже успел выучить, — так что… давай сразу очень плохую. Аято поводит плечами: одна из его защитных реакций, понимает Тома, делать вид человека, которому абсолютно наплевать. И таким абсолютно наплевательским тоном Аято сообщает: — Отец хочет забрать меня домой на выходные. Ну, знаешь, — машет рукой в пространстве, — там Обон, у нас обычно только на эти три дня в году вспоминают, что мы вроде как семья. Только все нормальные люди празднуют Обон как-то… с душой, а у нас всё похоже на очередное совещание в муниципалитете. Аяка вот, — он косится в телефон, — тоже не сильно рада. Тома сочувственно вздыхает, в груди тут же комком сворачивается какая-то побитая грусть. Не потому что у него украдут Аято, в конце концов, друг от друга бывает нужен перерыв, просто… эмпатия всё ещё никогда не доводила Тому до добра, а Аято выглядит слишком замученным. Особенно на контрасте с людьми, которые на вторую личную встречу называют его «солнышком», ага. — А просто плохая? — осторожно интересуется Тома. Вот тут Аято усмехается: — Семейный праздник же. Мать приедет из Шанхая, — постукивает пальцем по губе и в ту секундную паузу, пока Тома собирается с мыслями, задумчиво добавляет: — Нет, ладно, эта новость как-то больше тянет на очень плохую. — Ты думаешь, вы опять… — Поссоримся? Я не думаю, я знаю, — Аято устало выпускает воздух из лёгких и сползает по стене на дюйм ниже. Томе жаль не только его, но и складки на рубашке. — Раньше от её приездов мне было никак, это как поход к зубному — пару раз в год всё равно приходится потерпеть. Но теперь… даже не знаю. Аято не нужно уточнять, что такого случилось до этого «теперь» — Тома далеко не экстрасенс, но всё равно замечает. Аято нравится, что кто-то может относиться к нему почти как к члену семьи — в том понимании семьи, какое есть у Томы. Даже отодвинув все обстоятельства. Даже с учётом мизерного времени вместе. И возвращаться к себе после такого внимания… должно быть, мягко говоря, не очень. Аято ползёт по стене ещё ниже, пока не упирается задом в пол, и Томе приходится сесть на корточки рядом с ним. Он мягко сжимает его плечо, пытается заглянуть в глаза, но Аято всё равно не смотрит. — Эй, — зовёт Тома полушёпотом, — неужели нет вообще никакого шанса всё это поправить? — Не то чтобы я не пытался, — безнадёжно смеётся Аято. — Даже делать ничего не надо, ты просто сидишь на пороховой бочке и ждёшь, пока рванёт. Тома кусает губу. — И у тебя вообще нет ничего… хорошего, связанного с мамой? — Не помню. Вроде в детстве… — Аято морщит лоб, кажется, сдувая с уголков памяти пыль, — было не так плохо. Когда у неё было свободное время, мы ездили на пляж или гуляли по парку. Она постоянно покупала мне мороженое, первая гитара — тоже её подарок. Но потом она уехала в Шанхай, за мной перестали следить… — он хмыкает, — и выросло вот это. Тома пихает его в плечо сильнее. — Опять ты начинаешь. Слушай, я не очень большой специалист по проблемным отношениям с родителями… — О, об этом я догадывался. — …но, может, хотя бы попробовать провести праздник нормально? — Тома в нерешительности скребёт пальцами по колену. — Я не знаю. Покажи родителям, что тебе не всё равно. Подари маме что-нибудь, раз уж тебе так нравится завоёвывать чужое расположение деньгами, — Аято фыркает в ладонь, и Тома, чувствуя небольшой шажок к прогрессу, продолжает увереннее: — Приготовь ужин… ой, ты же не умеешь готовить, прости. Да хотя бы спроси, как у неё дела в Шанхае, вы же не чужие люди, понимаешь? Аято оценивающе молчит. Сведённые брови никуда не деваются, но он хотя бы не пытается утопить Тому в своём ледяном озере из желчи — хороший знак. — Тома, — наконец вздыхает он, — я… Тут проблема в том, что мне и так всю жизнь было не всё равно. У них было это чёртово расписание — и я слушался. Но те моменты, где я хоть в чём-то свернул не туда, уже немного портят мой портрет идеального сына. Я, честно, просто не вижу смысла пытаться что-то там построить заново: я съеду, найду работу, чем там ещё занимаются взрослые самостоятельные мальчики… В общем, чем скорее у меня появится хотя бы подобие собственной жизни, тем лучше. Тома не успевает ничего ответить, а Аято уже поднимается на ноги и тянет его за собой. И крепко сжимает пальцы с тихим, коротким: — Но спасибо, что пытаешься в них верить. Кто-то же должен. Тома смотрит ему в глаза чуть ли не со вселенской обидой: почему-то кажется, что его карьера семейного психолога закончилась, так и не начавшись. Возможно, это немного сложнее, когда у тебя нет собственного вороха проблем в этом отношении, но всепоглощающая депрессия Аято вызывает у него желание заявиться на порог его особняка и самому доказать семье Камисато, какой у них хороший сын. Правда, вряд ли сам Аято останется в восторге. — Я буду на связи всё время, ладно? — Тома налетает спиной на фикус, и Аято машинально придерживает его за талию. — Ты всегда можешь… не знаю, у меня, как видишь, плохо получается с решением проблем, но вот Ёимия… — Мне достаточно будет знать, что всё это закончится, — Аято сжимает пальцы чуть сильнее, — и я уеду назад к тебе. До тех пор, да не смотри на меня так, это всего лишь ещё один поход к зубному. Он задерживает хватку на талии на мгновение дольше, чем следовало бы на людях, но затем всё-таки отпускает. Томе снова хочется вздохнуть — на этот раз от упорного желания прицепиться к Аято репейником и не отцепляться, пока к нему хотя бы не вернётся здоровый цвет лица. — Там мама выбирает десерт, — бормочет Тома невпопад вместо этого, — и она будет рада, если ты поможешь ей отличить дораяки от обаняки. — С этим я справлюсь. Главное никого не разочарую по дороге. Тома кусает себя за язык, сдерживая острую необходимость прописать Аято подзатыльник прямо посреди ресторана — а то ведь в прошлый раз до рукоприкладства у них не дошло, надо же когда-нибудь. В зал они возвращаются притихшие, но более-менее живые. Мама сидит над английским меню, даже так не понимая ни единого названия, отец рядом гуглит всё, что покажется ей достойным внимания. Тома кивает обоим, молча говоря, что всё хорошо — даже если не совсем, — а потом… потом в его голову приходит плохая, очень плохая идея. Возможно, на его месте так бы сделал сам Аято, но Тома не будет пускаться в психоанализ и пытаться понять, почему он решает, что это подходящий момент. Просто он привыкает справляться с чужой депрессией тактильными ощущениями, а раз поцеловать Аято посреди зала тянет на идею ещё хуже… Тома просто в двух шагах от их столика останавливается и на всякий случай на японском шепчет ему прямо на ухо: — Знаешь, у меня есть одна идея. У Аято приподнимается бровь. — М? — Тебе понравится. В общем… Тома договаривает остаток фразы на одном дыхании, вкрадчивым шёпотом. Подумать о последствиях он не успевает, не то чтобы это хоть раз его останавливало — и то, как Аято реагирует в осёкшемся выдохе, заставляет его самого пустить по телу мурашки. — Стой, что? Ты серьёзно?.. — Не вынуждай меня повторять. — И ты говоришь мне об этом сейчас? — Ну, я давно думал… практически с самого начала, — Тома со светской улыбкой, не без удовольствия наблюдает за тем, как Аято пялится на него, абсолютно лишённый дара речи. Кажется, он даже забывает, что в двух шагах стоит стул, которым можно воспользоваться, чтобы не упасть. — Наверное, нам стоит включить это в список. Займёмся как-нибудь потом, что скажешь? Может, после Обона… — О боже, — шепчет Аято, — твою мать, Тома, как ты предлагаешь теперь досиживать остаток вечера? — Так же, как я справляюсь с тобой всё это время. Никак. Довольно усмехаясь скромным проблескам гениальности, Тома усаживается назад за стол. Аято стоит над ним, так безбожно подвисший и так абсолютно растерянный, что его было бы даже жаль. Если бы не тот факт, что примерно так выглядит сам Тома, когда Аято выкидывает что-то из ряда вон. — Мы поговорим об этом, — свистящим шёпотом обещает Аято, но Тома только состраивает самое невинное выражение лица из всех. Что ж, главное — Аято больше не похож на скорбную восковую куклу. Но то, какими методами Тома этого добивается, отдаёт тревожными звоночками и плохими шутками про перенимание привычек половым путём. До конца вечера, правда, не говорят: родители снова утягивают Аято в какую-то бессмысленную болтовню, а Тома просто наслаждается тем, что на этот раз никто (он) не думает убегать из ресторана в слезах. (кроме его ощущения себя частью этой семьи, но он не винит маму за все её «солнышки») Его родители и без того демонстрируют чудеса психологии пополам с живым интересом к личности господина Камисато. Они расспрашивают его буквально обо всём, начиная с подробной биографии Таромару и заканчивая — Тома едва не плачет — обещанием пригласить их, когда Аято в следующий раз будет где-то выступать. Справедливости ради, Аято и сам, кажется, в полном ужасе от перспективы, но… всё ведь могло обернуться куда хуже. Его могли начать спрашивать про семью — но как раз эти темы деликатно обходятся. Аято ограничивается сухим «отец работает в столичном правительстве, мать живёт в Шанхае», и больше его никто не прессует. Их единственным камнем преткновения и единственной ссорой за вечер становится счёт: Томе не дают оплатить даже свою часть, мама настаивает на праве пригласившей стороны, Аято выстраивает аргументацию вокруг «я просто хочу поблагодарить за вечер». В итоге они платят на двоих, мама недовольно поджимает губы, Аято смотрит на неё с таким лицом, будто оставшуюся часть денег просто пихнёт ей в сумку — а он, как знает Тома, вполне может. — Ты даже перед родителями выставляешь меня содержанкой, — жалуется он, когда они с Аято после обязательной череды светских улыбок и тёплых объятий возвращаются домой. — Теперь они будут думать, что без тебя с моей стипендией в Японии я умер бы от голода в первую же неделю. И это вполне справедливое обвинение: в самом начале мама, не сумев не заметить на нём новую рубашку, оттащила Тому в угол и недвусмысленно намекнула, что ему нужно вести себя просто идеально, чтобы отбить её стоимость. Тома вроде бы и так старается, но за себя почти обидно: как быстро это превращается не в закономерное «пусть Аято докажет нам, что у тебя хороший вкус», а в «нет, Тома, похоже, доказывать придётся тебе». — Что поделать, если тест в интернете сказал, что мой язык симпатии — это дорогие подарки, — наигранно вздыхает Аято. — Если тебе правда так неприятно, я могу просто отдать номер кредитки, будешь сам покупать что захочешь. — Отлично. Куплю тебе огромный гаражный замок на кошелёк. — А, так мы договорились? Ладно, записывай… Тома молча щиплет Аято за бок, и они оба фыркают от смеха. Всю дорогу назад Аято рефлексирует осознание, что для чужой мамы он теперь «солнышко», и Тома так до конца и не понимает, в ужасе он или в восторге. Его родители в городе меньше недели, и их с Аято взаимоотношения… будем честны, мало чем отличаются от того, как рекордно быстро в него влюбился сам Тома. И куда смотрела та девчонка из старшей школы, которая сломала ему всю концепцию романтики? В Аято ведь просто невозможно не влюбиться. Посмотрите, как он себя ведёт, его улыбки хватит, чтобы напитать всю Солнечную систему после смерти Солнца.

~

Но чем ближе к Обону — тем мрачнее Аято становится. Теперь Тома склонен думать, что он скорее ближе к чёрной дыре. Даже присутствие родителей в городе не ощущается как пытка, те слишком заняты собственными экскурсиями по Токио и от Томы требуют только ежедневных фотоотчётов. Поэтому они с Аято всё ещё активно идут по чек-листу: проводят целый день в Диснейленде, где на третьем круге на американских горках Тома признаётся, что его сейчас стошнит; Аято каким-то чудом выбивает билеты в музей Гибли, и коллекция фото в его телефоне пополняется абсолютно счастливым Томой рядом с огромным Тоторо; в тот день, когда планируется набег на игровые автоматы Акихабары, они берут с собой Итто и Ёимию, те дорываются до пресловутого списка и пополняют его ещё пунктов на двадцать. Но на Аято в случайные моменты накатывают приступы задумчивости, и Томе приходится прикладывать все усилия, чтобы вернуть ему хотя бы слабую улыбку, не говоря уже об огоньке в глазах. Для того, кто заверяет, что не боится стоматологов, из-за этого похода к зубному Аято переживает как-то слишком сильно. Когда он пропадает из поля зрения на огромной улице, уставленной автоматами пачинко, их маленькое шествие людей без денег во главе с Итто устраивается в ближайшем кафе на перекус. Вот там-то, пользуясь близостью своего персонального психолога (и её добротой из-за того, что Тома покупает ей булочки), Тома решает попросить совета. — Что бы ты сделала, — начинает он, и Ёимия со взглядом «о боже, что опять» немедленно перестаёт жевать, — если бы гипотетически… кто-нибудь переживал очень дурацкую ситуацию, но не хотел её исправлять? Ёимия делает мощный глоток. — Пять тысяч. — Что — пять тысяч? — Пять тысяч — и мы поговорим о твоей очередной драме в отношениях, — что ж, кажется, булочки не сработали. Тома готовится повышать ставки обещанием отдать выигранную в автомате игрушку Безликого, но Ёимия со смиренностью человека, который уже не ждёт от жизни ничего нового, вздыхает: — Снова проблемы с родителями? — Это всё ещё гипотетически. — Что ж, — Ёимия отламывает от булочки ещё кусок, за их столик с огромным куском торта возвращается Итто, — тогда гипотетически вариантов не так много. Но давай я пойду от самого простого: ты не думал, что Аято может быть виднее? Тома гневно поднимает брови: — В смысле видне… — Тома, у вас слишком разные родители! — Итто косится на всплеснувшую руками Ёимию из-за своего торта, а сама Ёимия, как почти всегда в разговорах с Томой, делает её любимый почему-ты-такой-дурак-тон. — У тебя всё хорошо, вот тебе и кажется, что у остальных всё тоже должно быть хорошо. У тебя шаблон рушится, если ты видишь, что, упаси боже, у кого-то не так. Но иногда, судя по тому, что ты рассказываешь, исправлять такие вещи бесполезно, понимаешь? Краешком сознания, возможно, Тома и понимает. Но… — Он просто ходит как подросток в депрессии, — жалуется он со вздохом, — я не могу на него смотреть, мне хочется что-то сделать. А я даже не знаю, что. — Вы про предков Аято? — вдруг сквозь набитые щёки влезает Итто. И, получив кивок, только расстроенно хмыкает. — Тома, дружище, это реально бесполезно — уж поверь мне, это у Аято любимая тема для нытья после ловли пьяных загонов. Родители у него идиоты, таких не исправить. — Но что-то же… — Слушай, если я что в нём и понимаю, — Итто машет перед Томой куском торта, насаженным на вилку, и она едва не прилетает Ёимии в глаз, — так это то, что ему после общения с роднёй всегда нужен кто-то, чтобы нормально так похандрить. Лучшее, что ты можешь сделать, — это сидеть и гладить по головке, пока не отпустит. Это как… — Как поход к зубному, — вздыхает Тома, — знаю. Надежда — такое классное, позитивное понятие, которому очень нравится вгонять Тому в подобие клаустрофобии от тупиков. Почему, думает он, ожесточённо высасывая из своего лимонада весь воздух, почему он даже сейчас такой… бесполезный? Если бы у него было больше прав и смелости, он бы действительно заявился к Камисато на порог с готовым списком аргументов. Но пока все, включая самого Аято, в голос твердят, что иногда всякие плохие штуки надо просто пережить… Тома не представляет, что такого, исключая эту суицидальную версию, мог бы сделать. Поэтому остаётся только послушаться Итто. И не делать ничего. Тем более что дальше тему им развить не дают: Аято влетает в кафе с какой-то сюрреалистично гигантской коробкой в руках, торжественно водружает её на столик, и у Томы перед носом оказывается логотип пекарни. — Самый огромный и самый странный десерт из рандомной кондитерской, — с гордой улыбкой поясняет свою выходку Аято, не дожидаясь, пока у него что-то спросят. — Выглядит просто чудовищно, ни разу не вкусно, и лично мне кажется, что это нужно готовить только под тяжёлыми наркотиками, но зато можно вычеркнуть ещё один пункт из списка. Осторожно сунув нос в коробку и наткнувшись там на диабетическую башню из сладкого, Тома приходит к выводу, что этот самый пункт был большой ошибкой. Но огорчать Аято, который в очередной раз обеспечивает себе серотонин самым коротким путём, откровенно не хочется. Как они вчетвером выясняют — это сооружение, больше напоминающее абстрактную скульптуру из галереи искусств, не только выглядит невкусно, но и на вкус невкусно. Зато Аято, который не съел ни куска, собой страшно доволен. Последний день перед Обоном они с Томой проводят на пляже. Аято хотел позвать Казуху, но самому Казухе идея жариться под солнцем с его бледной кожей почему-то не показалась слишком заманчивой — пришлось вдвоём, и Тома не то чтобы сильно расстроен. Вот сегодня Аято ведёт себя практически как обычно. Даже улыбается вполне себе искренне, на восьмёрочку, когда Тома составляет свой обязательный ежедневный фотоотчёт для родителей. Они на эти пару дней уезжают в Киото на какой-то фестиваль, Тома уже договорился с ними на зоопарк в субботу и клятвенно обещал отправлять Аято каждую дикую собаку, которую увидит. Кажется, его это утешило, но ненадолго. — Вернусь в воскресенье вечером, — бубнит он лицом в песок, подставляя спину тридцатиградусной жаре, — если вообще вернусь. Тома, который пластом лежит почти вплотную и не собирается вставать, ворчит ему в тон: — Говоришь так, будто тебе прямо на пороге перережут горло. — Это старая семейная традиция на Обон, вообще-то. Перерезать старшему сыну горло и полить кровью его любимую столовую — гарантия скандалов и ссор на год вперёд. — То есть год назад у тебя был старший брат? — У него был скверный характер, от него с радостью избавились. Что, ты думал, мы тут только запускаем в небо фонарики и проводим фестивали в честь огромных членов? Тома фыркает от смеха, набивает полный рот песка и предпочитает не отвечать. А потом Аято тащит его в воду, макушку жарит до угольков, где-то в воздухе шумно дерутся чайки — такой хороший день, думает Тома, перед такими отстойными выходными. — Не думал, что дойду до такого, — как-то невпопад говорит Аято, сидя прямо на мелководье по пояс в океане, — но… знаешь, я живу в общежитии сколько — меньше полугода? Первое время я думал, что скорее умру, чем решу, что поесть, каким средством вымыть раковину и как постирать одежду. А сейчас вообще не хочу возвращаться домой. Даже на одни выходные. — Это просто выходные, — утешает Тома, потому что не знает, что ещё может сказать. — Потом вернёшься назад. — Знаю, — Аято без особой радости шлёпает ладонью по воде. — Но… — Ты всегда можешь остаться в общежитии на следующий год. Или снять квартиру, или переехать к… «К Казухе» Тома не говорит, потому что не знает, как отреагирует та его тёмная и ревнивая сторона, бунтующая при одной мысли об Аято, живущем в доме у Казухи — пусть даже доме, который он сам и купил. К счастью, Аято не углубляется: только усмехается как-то вымученно и вытягивает ноги. — Может быть. А может, отец скажет, что я слишком отбился от рук — и запрёт меня в комнате. — В твоей роскошной комнате с собственной ванной. — Ужасно, правда? Не знаю, как жил в ней до этого, сейчас мне кажется, что я быстрее откинусь от скуки. У Томы вертится в голове несмелая мысль о том, что не совсем в комнате дело, просто Аято уже не представляет общежитие без него… но решает тему не развивать. Он улетит — и тогда можно будет полноценно проверить, хочет Аято жить собственной жизнью или его просто радует маленький англичанин под боком. Тома альтруистично надеется на первое, потому что он не горит желанием, когда вернётся — а он обязательно вернётся, — попасть прямо на похороны первого в истории человека, чьей официальной причиной смерти станет разрыв сердца от любовной хандры. И он говорит только: — Вот поэтому я и здесь. Слежу за тем, чтобы ты не слишком скучал. Аято не отвечает — вместо этого с благодарным вздохом тянет его на своё полотенце. Вечером они впервые за всю неделю разъезжаются к себе. И Тома засыпает на дурацкой общажной полуторке с мыслью о том, что без Аято она уже не кажется такой тесной — но и комфортной тоже. Аято отписывается только в середине следующего дня, когда Тома честно высылает ему подборку самых хороших диких собак в зоопарке с собственными критериями симпатичности и фотогеничности. Аято односложно благодарит, присылает в ответ Таромару на его любимом шезлонге и уходит дальше в свою пучину бесконечных страданий под названием «семейный праздник». Итто внезапно организует Томе канал бесплатной психологической помощи и весь вечер отправляет мемы, которые в его понимании помогут Аято пережить эту пытку без последствий. Возможно, Тома пересылает Аято не все, возможно, штук пять из ста, но… но какое-то целебное воздействие это оказывает. Потому что ближе к полуночи, когда Тома уезжает от родителей и беспокойно ворочается в кровати, думая, переслать Аято ещё и тот смешной с попугаем или идти уже спать… Аято ему звонит. — Итак, — возвещает он без приветствия, но этого хватает, чтобы Тома почувствовал облегчение: хотя бы живой и не такой прибитый, — как ты смотришь на то, чтобы ко мне приехать? Тома, до этого бездумно комкавший одеяло, давится воздухом: — Прости? — О, надо было уточнить. Ко мне — в смысле, в общежитие. Не домой. — Ты что, сбежал? — Мы сбежали, — поправляет Аято — не то донельзя довольный, не то глубоко обиженный, и тут ещё предстоит выяснить, чем. — Если совсем коротко, я опять сцепился с матерью, Аяка взяла на себя роль медиатора, получила своё, так что… мы украли еду, бутылку вина и сбежали. Тома вздыхает с такой силой, на какую только способны его лёгкие лучшего на потоке бегуна на короткие дистанции. И накрывает ладонью лоб. — Кто из вас вообще решил, что это хорошая идея? — Аяка, — мгновенно сознаётся Аято таким тоном, что становится ясно: точно не она. Звук удара на фоне и её возмущённые возражения только укрепляют подозрения. — Так ты приедешь или нет? У нас есть квадратный арбуз. Не то чтобы квадратный арбуз и факт его наличия у Томы в чек-листе являются определяющими. Не то чтобы он не расстроен тем, что все его даже разрушенные надежды продолжали шевелиться в тщетной попытке собраться снова — до этого момента. Просто… просто Тома помнит, что ему говорил Итто, что говорил сам Аято, и только это становится причиной, по которой он выползает из кровати, зная, что сегодня опять ляжет слишком поздно. — Полчаса, — бормочет он сквозь зевок, — и по дороге ты должен убедить меня в том, что не взял Аяку в заложники. — Родную сестру? Да я бы в жизни не посмел! — Тогда почему она не против краденой бутылки вина в общежитии посреди ночи? — Потому что нам обоим нужна терапия, — мрачновато отшучивается Аято. — Это не первый такой праздник, но она никогда не теряет надежды — в этом вы с ней поразительно похожи. Тома за эту ночь получает шанс убедиться в своём сходстве с Аякой ещё не раз: она и правда расстроена больше всех. Только Аято снова делает вид, будто ему на всё наплевать, он другого и не ждал, и вообще, дорогущий краденый арбуз всё компенсирует. Они втроём сгрызают дольки прямо на полу, запивая краденым же вином, пока Тома терпеливо и с тоской выслушивает краткий пересказ очередной семейной ссоры. — Для справки: я действительно спрашивал, как у неё дела, — признаёт Аято с новым глотком прямо из бутылки. — Такой огромный жест с моей стороны, и так его проигнорировать… — Может быть, — тянет Тома не без остатков веры в чудо, — вам просто нужно больше времени? — Нам просто нужны новые родители. Аяка забирает у Аято бутылку, прикладывается с силой запойного пьяницы, и Тома способен только в тихом ужасе покачать головой: раз уж Аяка признаёт, что всё настолько плохо, наверное, тут действительно нечего и пытаться. — Забей, — мягко советует Аято, потому что перемену на лице Томы не заметить явно невозможно. И бодает его коленом. — Теперь понимаешь, почему я… не очень хочу им что-то про себя рассказывать? Мы поссорились буквально из-за неровно разложенных салфеток, а это по масштабу и рядом не стоит с моим желанием угробить себе карьеру по расписанию. Через силу, но Тома всё-таки кивает. Вся ситуация прибавляет ему и понимания, и угасшей веры в семейную идиллию, и, возможно, депрессии до конца жизни. — Если понадобится, — шепчет он, — у тебя всегда есть мои родители. Ты для них поразительно быстро стал членом семьи. — А они удочерят ещё одного ребёнка? — со смешком спрашивает Аято, забирая у Аяки бутылку назад. — Я без неё не согласен. — Всю жизнь бы так обо мне заботился, как сейчас, — ворчит та беззлобно. Но печальную улыбку в отвороте головы Тома видит слишком хорошо. — Ну, — пожимает плечами он, — какое-то время у нас жило шесть котов, потому что мы приехали в приют и не смогли определиться, какой лучше. Поэтому можем забрать ещё и Таромару, думаю, никто не будет против. — Отлично, — улыбается Аяка. Тома не впервые видит её пьяной, но пьяной и грустной точно больше не доведётся. — Организуем себе в Лондоне клуб поддержки недолюбленных детей. Передай арбуз, эти двадцать тысяч сами себя не съедят… Только здесь и сейчас, сидя посреди комнаты Аято прямо на полу в компании сразу обоих Камисато, Тома по-настоящему понимает, как конкретно ему повезло с родителями. Правда, для этого осознания пришлось пролететь через весь континент и столкнуться с собственным непринятием реальности, но… возможно, если бы он знал обо всём раньше, они с Аято в жизни бы не поссорились. И пунктов для радости этот факт Томе не прибавляет. Аяка уходит к себе в комнату, когда у них заканчивается и вино, и арбуз — перед этим крепко обняв Тому и сказав спасибо непонятно за что. Уже на кровати, привычно утыкаясь Аято в грудь, Тома решает прояснить: — Вам не влетит за всё это ещё сильнее? — Какая разница? — легкомысленно улыбается Аято. — Хуже не будет. Потому что если бы мы остались… Тома за эту неделю истратил свой лимит на горестные вздохи, но он пробует ещё раз. Аято притягивает его к себе так, будто пытается вплавить в кожу — и так, будто в терапии здесь нуждается вовсе не он. — С утра забронируем номер в рёкане, — обещает Аято пространным шёпотом, видимо, уже в полусне. — Отметим два месяца — если ты, конечно, опять не сбежишь, швыряясь в меня наличкой. — Звучишь так, будто это я всё испортил. — Мы оба испортили, — Аято молчит, бездумно перебирая пальцами пряди волос у Томы на затылке. — В этот раз будет нормально, честно. Подберём какой-нибудь красивый рёкан, с горячими источниками… — И бамбуковым фонтаном. — И привидениями. — Без привидений. — Зануда, в этом же весь смысл… Аято ворчит что-то ещё для проформы, потом сам вздыхает тяжелее обычного и наконец закрывает глаза. А Тома очень долго разглядывает его профиль с нахмуренными бровями в полумраке комнаты, пытаясь бороться одновременно с бессонницей и мешаниной из грусти и предвкушения.