Путеводная звезда

«За расставаньем будет встреча, Не забывай меня, любимый, За расставаньем будет встреча, Вернемся оба — я и ты»

Всё хорошее заканчивается тогда, когда ты уже душой прирос к расслабленности в обществе любимого человека, и мозг напрочь отказывается возвращаться в прежнее состояние. Когда вместо жаркого солнца греет только чай, для которого они встречаются на пару минут — как кажется — уже в общей квартире, пересекаются по минимуму, не потому что не хотят, а потому что обстоятельства сильнее. Практика в институте пока что вынуждает Аню посещать консультации, хотя мысли её далеки от записей в конспектах. Потому что Даня считает, что ей это необходимо, что нельзя ей просто пройти её с ним в «Хрустальном», совместив приятное с полезным — учителя бы приняли от неё любую закорючку на результативном листе, но именно сейчас Глейхенгаузу приспичило включить режим тренера, которому и слово наперекор Аня вставить не могла. С одной стороны привычка, а с другой — это ни к чему бы не привело. Только каждая не высказанная эмоция копилась внутри, скручиваясь в один большой клубок. Потому что скучала, хотела быть ближе к нему, также, как это было пару дней назад. Но даже дома все разговоры склонялись к тому, что сейчас ей просто необходимо учиться, пока есть время, пока не начался сезон. Пока Даня полностью посвятил себя работе, потому что за отдых она накопилась на месяц вперёд и в прямом смысле требовала полной концентрации. В итоге помимо полной занятости потом ещё случилось расстояние. Он в Новогорске, она в Москве, у него сборы и разработка новых программ, у неё «досдосдача» курсовых, от которых уже глаза режет. И все слишком далеко, как будто судьба их приблизила настолько, чтоб потом также друг от друга отбросить, как противоположно заряженные частицы. Если сначала его смс-ки действительно грели Ане душу, словно оставшиеся от огня искорки, то теперь, похоже, всё покрылось пеплом, а короткие, в спешке написанные строки стали лишь ещё одним напоминаем, насколько Даня далеко. Иногда в размышления закрадывалась мысль забить на занятия, купить билет хотя бы на поезд, и по рельсам мчать, чтобы наконец-то оказаться в безопасной зоне родных рук, а не пустой квартиры.

Даня

«Ты как?»

Ясно, что на долгий разговор мужчина не рассчитывает, и чем дальше, тем короче и лаконичнее становятся его мысли, что отдают льдом, но не тем, что так любим Щербаковой. И хочется верить, что день, когда станет легче ближе, чем кажется. В пустой квартире — без него — действительно холодно, из окон прямо-таки тянет дождливым июльским воздухом. А пальцы на автомате набирают: «Всё хорошо, учусь». От этого только хуже, потому что это скорее напоминает их далекие первые переписки, первые точки сближения из её детских отчётов перед тренером. Всё это время воспоминая в графе «до нас» будто исчезли из её головы, уступили место новым. А теперь холодный разум ударной волной сносило от образа маленькой девочки в костюме индейца, что обезьянкой висит на тренере. Ощущение, будто это вовсе не её жизнь, как тренировка перед соревнованиями, только теперь на пьедестале она будто одна. Ни на кухне, ни в прихожей, Дани нигде нет — В квартире тихо, и у неё внутри тоже. Быстрый взгляд на дисплей мобильного, как и ожидалось: «Умница. Все ждут тебя здесь». Теперь слова складываются в картинки первой травмы и недели заточения в заставленной фанатскими мишками комнате. Тогда-то переписка из сухих отчетов превратилась в нечто более личное, дружеское, состоящее не из жалости, которой ей хватало с других сторон, а из ненавязчивой поддержки и тепла. Такого лёгкого, как от горячего чая у мамы на кухне и Мафии, что ластиться к ногам. Только тепла нет, есть только безмолвный вопрос, что следует за ней на кухню: «ждёт ли её Даня?»

***

Сначала он думал, что сосредоточиться рядом с Аней сложно, но без неё мозги вообще отказывались работать и уходили в самоволку. Поэтому телефон был потерян глубоко в кармане джинс, пока Этери самолично не написала ему заявление об увольнении, потому что ещё никому полностью программу не поставил, а экватор лета уже приближался. В итоге и сам раздражался, идеи есть, но ничего не складывается, времени вообще ни на что нет. Музыки наслушался на сто лет вперёд, обрезая и склеивая дорожку за дорожкой. К слову, для Ани Даниил всё вообще заранее приготовил. Все её намёки, что трагизм с драмой ей уже поднадоели точно также, как ему автоматный кофе в их дворце спорта, конечно же, учитывались. С другими бы, естественно, не церемонился так — у них никто никогда не катался, если музыка «не та», но и книги для отзывов и пожеланий хореограф никому не предоставлял. Почти никому. Собственно, об этом, кроме них двоих, никто никогда и не знал. Да и Аня редко была недовольна, чтобы что-то кардинально менять и начинать с листа. Да и в этот раз ему не с чистым холстом работать пришлось, уж слишком красочно Аня ему всё расписала. Именно в этот момент закралась мысль, о том, что когда-нибудь он бы хотел поработать с ней на равных — посмотреть на что Аня способна с другой стороны борта. Её поступление в физкультурный только подкидывало ему козырей, а после мужчина и сам не заметил, как в голове всё само собой сложилось и промелькнуло, как короткометражка. Вот Аня работает с малышней, которая в прямом смысле ползёт на дополнительный лёд, а юный тренер в её лице лишь ностальгически улыбается в ответ. Потом через полгода или чуть больше они уже вместе, как единый тренерский штаб, и орава подопечных вокруг. Не перспектива, а мечта. — Ещё пара дней с такой физиономией, и я подумаю, что вскоре ты начнёшь выть на луну, — раз Этери способна шутить, значит, «Титаник» его карьеры ещё не пошёл ко дну, несмотря на кипу бумаг на рабочем столе, — Серьёзно, две недели, как мы в Новогорске, а ни одна программа не готова, я уж не говорю о том, чтобы накатывать. Потому что пока мы наматываем только сопли на кулак. — Я что-ли виноват, что у Саши центровка слетает из-за рассеянности, или, что у Камиллы период «перегореть и загорится»? Я тренер, а не волшебник, — фыркнул мужчина в ответ, потому что количество спущенных на него собак уже переходило черту. — Естественно, — пригвоздить одним словом, это так по-Тутберидзовски, — Да от тебя тоской брошенного пуделя за версту фонит, и каждый это чувствует и транслирует на себя. Поэтому собирай чемодан и без Щербаковой не возвращайся, хоть сам за её учебники садись, но чтоб через три дня у меня был хореограф и поставленные программы, — резко, но доходчиво, и заставшие шестерёнки начинают крутиться с бешеной скоростью, а сам уже вылетает из тренерской, барабаня пальцами по строке поиска что-то вроде: «ближайший рейс до Москвы». Сейчас ему кажется, что и в последний вагон забежать возможно. Две недели расставания внутри ощущаются годами, что по песчинке отсчитали часы. В любимом человеке только всей кровью прорости, иначе невозможно, хотя раньше ему казалось, что одиночество уже стало добрым другом, с котором и по пятьдесят разлить можно. Только там от жизни одно название, работа-дом, а семьи уже нет. И вот судьба на тоненькой ниточке перед ним кусочком счастья раскачивает. Играется, смеётся над тем, как он пытается за него ухватиться, вонзив ногти до мяса. Прилетев в Москву, оглядывается, не верит, что через какой-то час сможет носом зарыться в тёмные пряди и вдохнуть уже давно попавший в кровь аромат Аниного шампуня. Как люди расстаются на месяцы? На годы? Даня провёл без неё триста тридцать шесть часов, а ломка уже перешла на последнюю стадию, ту, в которой он бы уже также — только своевольно — сбежал в Москву, чтобы хотя бы увидеть. Пройтись взглядом по румянцу на щеках, зацепить вздёрнутый носик и сдаться в плен карих глаз. В такси мужчина буквально залетел, громко хлопнув дверью. — Никольская, двадцать два, и побыстрее, пожалуйста, — водитель только хмыкает в ответ, выруливая из кармана на главную дорогу, он не может быть быстрее Московских пробок, да и штраф явно будет больше, чем наличка в кармах этого запыхавшегося. Ему хоть есть к кому спешить.

***

Решение вернуться в родительский дом ударило молнией по Аниной голове, просто в один момент находится в глухой квартире, ощущая нутром отсутсвие её хозяина стало невыносимо. Поэтому сейчас Аня пьёт чай под взволнованные материнские взгляды, и только тогда понимает, насколько сильно скучила по родному дому. Мама ничего не спрашивает, хотя в первые секунды своего появления на пороге Анна понимает — неожиданное появление вряд-ли спишется на гостевой визит. Но материнские объятия успокаивают и чувство тоски наконец-то рассеивается, остаётся лишь маленькая обида, что смс давно не приходили, не говоря уж о звонках от него… Мама также не трогала, когда она допоздна засиживалась за практической, а после частенько заваливалась спать в том, в чём пришла днём. И это какое-то время помогало, стоит отметить. Думать о чём-то или о ком-то не оставалось сил. Выбираться из собственной комнаты приходилась только в трёх случаях: завтрак, обед и ужин, и-то для галочки. И у Ани хоть и сосало под ложечкой, но даже кусок хлеба неохотно лез в рот. Она заметно отставала от матери и сестёр по скорости поедания ужина, предпочитая больше разглядывать календарь, отсчитывая дни своего аморфного состояния. — Ты вообще со мной? — взволновано спросила Инна, замечая, как сестра держит в руках всего лишь два раза надкусанное яблоко. — А? Да… — она повернулась к ней и улыбнулась, как ни в чем не бывало. — Задумалась. Мама всё-таки пытается узнать больше, когда они остаются одни на кухне, и получает заезженную пластинку с «всё в порядке». Но ничего не в порядке, потому что у Ани в руках полу-помытая тарелка, чтобы занять руки, не сорваться, не написать Дане ещё десяток смс, как это было для три назад. Разум-то понимает — занят, работает. Помнит заваленный бумагами стол, усталые глаза и взъерошенные волосы, потому что Даниил любую хореографическую ошибку в программе кого бы то ни было на себя проецирует. Считает, что его вина, не дожал, не доработал, а может и наоборот. Поэтому телефон лежит под подушкой, куда руки под продиктованным сердцем соблазном не доберутся. Только сердцем Аня обижается с одной стороны на себя, с другой — на него. На себя, что не уговорила его, не убедила, что вполне может накатать эти сотни страниц печатного текста и в Новогорске, нагло эксплуатируя его ноутбук. На него за проклятый трудоголизм, крадущий любимого человека прямо из её рук. Ирония, как не посмотри — за что полюбила однажды, теперь сама винит. Видел бы Даня её сейчас: с грустной улыбкой на губах, сжимающую подушку, то ли от любви, то ли от печали, из-за которой по носу бежит солёная капля, окрашивая голубую ткань в тёмный оттенок синего. Телефон теперь отброшен куда-то к стене, подальше, где в таком состоянии Анна его не найдёт, не скажет лишнего, набрав отпечатанный на подкорке сознания номер.

***

— Анют, я дома, — последний звук проносится по коридору и умирает в тишине, не дождавшись шагов в ответ. Оставленная на кровати курточка и одежда в шкафу успокаивают Глейхенгауза — может, вышла в магазин или пришлось поехать в институт. Часы отмеряют двадцать, тридцать минут, час, а в трубке только: «абонент вне зоны доступа». Время уже умножается на сто у Даниила внутри, а оставшийся в машине бензин кажется непомерной удачей. Какие-то километры, и хореограф у дверей собственной догадки. Куда отправляется побитый дождём птенец? В родное гнездо. Только Даня не думал этим дождём стать, до пафосного — дал когда-то крылья, так не подумай отобрать. Дверь открывается, и его болью обливает, как волной, той, что в её глазах океаном плещется. Мутной, непонятной, пробирающим его до дрожи в костях, и вмиг горечь от картины пустой квартиры, которую она развела, как казалось ему до сегодняшнего дня, захватывает в заложники. Кто-то из них должен был разрушить молчание, тот, у кого сил хватит. У Ани их всегда было больше: — Номер мой забыл? — звучит как пощечина, а щиплет так же, как краснота её глаз, потому что из-за него. — Что, прости? — он впервые её не понимает, порывы, мотивы, слова. Всё словно на другом языке, который ему не объяснили, — Я звонил тебе, когда очутился в нашей пустой квартире… Внутри всё так и переворачивается. Слишком много того, от чего Щербакова так хотела его увести в этом простом словосочетании. Будто дали подержать в руках что-то невыразимо хрупкое. Что-то, чего она вообще не должна была касаться, но коснулась и, не удержав в дрожащий пальцах, разбила. Обида разлетается на подобные кусочки, стоит в сознании пронестись кадрам того, как Даня осознаёт, что оказался в холодной и одинокой квартире, той самой, из которой она сбежала не дождавшись, не дотерпев собственного отъезда в Новогорск. — Новую программу тебе подготовил, — Даня всё также стоит в дверях, не сделав ни единого шага. Вновь предоставив выбор ей. Эмоции резко в другую степь уплыли, как-будто Ане по венам разлили эту нежность простых, диссонирующих со всем вышесказанным, слов, смешав её с безграничной тоской. Секунда, и она падает ему в руку, попадая носом в ямку между шеей и ключицей, что ни укрыта от её ласковых всхлипов ни тканью толстовки, ни жёсткостью куртки. Даня заполняет собой её пустоты, что все эти дни облизывались внутри, норовя разорвать любовь внутри на лоскуты. Руками горячими под растянутой домашней футболкой отгоняет весь холод, блуждающий по коже. Шёпотом прерывает гнетущую тишину, оглушающую угрозами про лопнувшие перепонки. Губами иссушает струйки слёз, не сочетающиеся с радостной улыбкой на девичьем лице. Безопасно, как в уютном коконе. — Кушать будешь? — шепчет после Аня, и тянет его внутрь квартиры, не слыша вздох материнского облегчения поблизости.

***

Её комната — что-то слишком чистое для его присутствия, для того, чтобы позволить себе прислушиваться к мерному дыханию на своём плече. Эта комната связана с её детством, с воспоминаниями, которые Даниил оставил за границей своего сознания в тот момент, когда они её переступили, но сейчас всё возвращалось на круги своя. — О чём ты думаешь? — искорки интереса в карих глазах придавали ей ещё больше невинности, вкалывая в кончики его пальцев незримые иголки, пока они касались кожи её оголённых плеч. — О том, что не заслуживаю тебя… — шепчет Даня ей в макушку, пытаясь поудобней уместиться рядом в её одноместной кровати. Вещей в комнате заметно поубавилась, хоть хореограф не мог сказать, что часто здесь бывал, ранее его визиты ограничивались кухней. Хотя огромный белый медведь, которого он притащил для сломленной из-за травмы любимой ученицы, сидел на прежнем месте и выглядел, как новый. «Любимая ученица» когда-то он употреблял это словосочетание только в одном значении. Когда трепал тёмную макушку волос или успокаивал девочку тайком пронесённым ведёрком мороженого. Теперь эти дни казались настолько далёкими, словно из другой жизни. Той, что на миг вернулась в его сознание, стоило лишь не ощутить Аниного присутствия в их квартире и не попасть в плен встречающих объятий. — Это не правда, — возмущённый тон прерывает поток его мыслей, и глаза в прям смысле натыкаются на взгляд, от которого охота задохнуться, — Я люблю тебя, поэтому только ты и заслуживаешь. Аня ещё сильнее утыкается носом ему в шею, туда где бьётся пульс. Забрасывает свои ноги на его собственные, будто Даня прямо в эту секунду собирался снова уехать в Новогорск. От её действий щемит в груди. Он не может дышать. Он не может думать. Не может пошевелиться. Единственной частью его тела, которую Даня ощущал в данную минуту, была его левая рука, находящаяся в мёртвой любящей хватке Щербаковой. Он смотрел на их соединённые руки и не смел перевести взгляд на её лицо. Рвущие его изнутри слова так и не смогли сорваться с его губ. Не знаю, как я вообще обходился без тебя. Не знаю, как буду обходиться в дальнейшем, если потеряю.