Путеводная звезда

«Все было, наверно, не зря

Нам бы выйти на встречные полосы…

Непослушными пальцами я

Перебираю темные волосы

Как тогда, у лесного ручья»

Этой ночью небо тёмно-синее, и у неё предостаточно времени, чтобы рассмотреть каждую звёздочку, нарисованную небосводом. Всепоглощающая тишина забирается в самые уши, старательно надавливая на мысли, и прерывается лишь хрустом не выдержавших поток летнего ветра листьев. Створки открытых окон дальнего дома привлекают внимание ритмичными ударами, за которыми скрываются источники тёплого рассеянного света, что отбрасывает причудливые тени на автомобили у самых дверей. Металлическим блеском сверкают кованые буквы на кирпичных столбах их ледового дворца в Новогорске — «Чемпионам только вперед!» В сладком тумане нового обстоятельства Анна и забыла какого это быть одним из тех, на кого делают ставку в скором олимпийском сезоне, пусть не такую крупную, как на Камилу, но всё же взвалившую на хрупкие девичьи плечи груз ответственности перед целой страной. Новогорск слишком тёплый для холода грядущей Олимпиады. И даже подготовку к ней Аня не может ставить на одну строчку с недавно прогретой дневными лучами землёй. Для неё оно полностью отражает его. Даня — её главная ассоциация с Солнцем. Не это ласково-фамильярное обращение родителей «солнышко». А настоящее большое тёплое светлое солнце, что греет самозабвенно и знает, что рано или поздно взорвётся, но всё равно отдаёт столь ценное тепло. Отрекается в пользу нуждающегося. Светит и дарит надежду. Ту самую надежду, которой Щербаковой сейчас так не хватает. Когда все препятствия заканчиваются, кажется, что героев ждёт счастливая и долгая жизнь, ведь они её заслужили. Но только не в книге Анны. Она все ещё ищет свой покой и своё счастье. Находит его только на ночь, когда Глейхенгауз поздней ночью возвращается в номер и устало обхватывает её кольцом крепких рук. И каждый раз за минуту до его тихого прихода в голове одна мысль: «Что, если дверь между нами захлопнется до утра, и мне придется снова всю ночь провести одной?» Их ночи наполнены тишиной, безмолвным спасением от спортивной суеты, что, кажется, с каждым сезоном затягивается на шее всё туже. Пьедестал — мечта детства и долг, когда детская радость сменяется сломанной ногой, сгустками в легких, что давят после выигранного на грани жизни чемпионата России год назад, а может, когда хочется уже совсем другого… Только в темноте она позволяет себе именно то, чего хочется: прижаться к нему покрепче, слушать мерно звучащее сердце, пока в голове вновь витает мысль, что Даня никогда не признается какого размера усталость в последнее время выкачивает из него последние энергические ресурсы. С ним всегда так — взрослый мальчик самостоятельно решает свои проблемы, одаривая её лишь привычными улыбками, только их словно насильно кто-то пальцами ему по губам растягивает. Кажется маска беззаботности вот-вот треснет на одной из многочасовых тренировок, но нет. Её он отправит в номер отсыпаться и нагло эксплуатировать его ноутбук, а сам продолжит играть роль внимательного слушателя, улавливающего даже отзвуки Этери Георгиевны. Ведь приезд Акатьевой и Петросян красным пятном прошёлся по всем её домыслам, поскольку дополнительная нагрузка в лице подросших юниорок с ультра-си и являлась залегшей между мужских бровей ямкой задумчивости или покрасневших от того самого эксплуатируемого ею агрегата глаз, пока он не меньше часа убивал на модернизацию четырёх прибавившихся аудиодорожек для новых программ. Этой ночью мужчина отключается даже быстрее обычного. И всё было бы проще, если бы она не знала, чем вызван его хронический синдром трудоголика, не чувствовала всепоглощающий любви создателя к каждой построенной им программе. Иногда кажется, что когда-нибудь у него кончится ресурс, который Глейхенгауз вкладывает в их выступления от сезона к сезону, от года к году. По кусочкам, доверенным ей, Аня собирает его ночами. Наощупь по отрытым в глубине разума воспоминаниям от первой тренировки в штабе Этери Георгиевны до похожих друг на друга такие ночей в общем номере отеля. По тихому голосу наедине и громким шуткам в микрофон ведущего на Кубке первого канала, особую часть оставив для места на груди, чуть влево от центра — там каждое объятие у бортиков, что повидали на своём веку чьи-то рассыпавшиеся прахом мечты или взлеты на сломанных крыльях. — Аня? — доносится тихий шёпот мужчины в районе её макушки. Она уже мысленно ругает себя, когда слышит скрип кровати в подтверждение его пробуждения, — Чего не спишь? Этот полный сочувствия взгляд даже из-за сонной дымки парализует ему руки на хрупких плечах. Словно он снова двадцатилетний пацан, не знающий что делать с ответственностью, упавшей ему на плечи с злорадной руки смерти. Такие взгляды он ловил на себе в «Москвиче», отбросив юношеские олимпийские мечты вместе с курткой сборной на крючок в дальнем углу шкафа. Так на него смотрел Виктор Николаевич, предоставив достойную работу помощника тренера в родном «Москвиче». Тогда он состриг волосы, старательно пытаясь узнать в парне из зеркала себя, а не своего отца. Натянуть на рот улыбку вместо нервного оскала. Свой смех вместо хриплого гарканья, как у пьяного соседа по лестничной клетке. Свои глаза. В точности как отцовские, некогда осчастливившие его мать, что с нежностью искала в сыне черты любимого мужчины. Тёмные, как ночное небо цвета. А не странного грязно-серого, непонятно откуда взявшегося. Так на него почти десять лет спустя ложились взгляды коллег по цеху, не знающих как залечить его повторную утрату. Он уже не передергивал плечами и не искал утешенья в других, его одиночество со временем стало такой же привычкой, как и утренняя чистка зубов. Едва выросшему подростку мятный вкус лёг бы яркой остротой на язык, вызвавшей желание вернуться во времена тюбиков с мягкими вкусами, что привозил отец из командировок. Взрослому мужчине горечь гигиенического средства тогда просто стала ещё одной частью поселившегося по соседству одиночества. Вскоре всё забылось, как страшный сон поутру. Смылось её улыбкой и искоркой тёмных глаз, заставляющая поверить, что в его жизни есть не только работа. Но даже сейчас он отчаянно ждал подвоха от судьбы, с осторожностью проводя пальцами сквозь мягкие пряди, запоминал ощущение приятной тяжести на плече. — Не могла уснуть… — слова наворачиваются в голове как капля медленно набухает на кончике крана. Колеблются, преломляя холодные лучи голубовато-белого света, и после срывается с губ. Мужчина чуть нахмурил брови, но выражение его лица в целом осталось расслабленным. Он наклонился к девушке чуть ниже, и Щербакова различила в его низком голосе невеселые нотки: — Я же рано или поздно узнаю. И действительно всегда узнавал — когда была маленькой с помощью родителей логические пазлики складывал, через пару лет с козырей стал захотел с коробкой мороженого и ложечкой между длинных пальцев, но сейчас стратегия была иная. Остатки мыслей разлетелись перепуганными птицами, а губы сами нашли её уста по досконально изученному пути от чуть открытого тканью пижамы плеча до привычно смущенного румянца на щеке, скрывшегося в полумраке номера. — Не съешь меня, пожалуйста, — улыбается Даниил, чуть отстраняясь, как только она отвечает, — Мне ещё завтра тренировать, и тебя в том числе. — Тяжело, наверное, быть тренером? — с преувеличенной заботой интересуется Аня, вспоминая собственные размышления часом ранее. — Тяжело, когда учить хочется совершенно другому, — Глейхенгауз впился в её глаза и, сполна насладившись вспыхнувшим в них замешательством, вздохнул, насытившись их невесть откуда ещё и взявшейся серьёзностью, — Сразу видно, что папина дочка. Кажется его двенадцатое ребро не ожидало нападения без предупреждения со стороны, на первый взгляд, хрупкого локтя: — Дань, я уже не та маленькая девочка, и замечаю все последствия твоего, так называемого, трудоголизма, — и это была правда. Анна взрослела непозволительно быстро, а он понимал, что ничего не может с этим поделать. Её характер, её образ жизни, острый ум и цепкий взгляд приводили к тому, что она подмечала гораздо больше, чем ему хотелось. И делала выводы. — Анют, что за драматизм? Работаю, как и всегда, — она замотала головой, утыкаясь носом ему в плечо, — Скажешь тоже, трудоголизм.

***

Большая серая туча издала протяжный стон, и, словно мучаясь от страшной боли, разразилась сеточкой летнего дождя. Ночная темнота изредка обрывалась под отсветами жизни из окон, пугалась и стелилась мраком над влажной землей. Сильные потоки дождя обрушались на обмерший Новогорск, словно пытались забрать с водой все болезненные воспоминания, что обрушились на мужчину вместе с ливнем. Воспоминания об отце одновременно самые сокровенные и самые болезненные, а ещё самые короткие. Будто картинки с той самой старой плёнки на его первой кино камеры, что Марк Самуилович тайком приносил домой, желая увидеть восхищение на лице ещё маленького сына. Тот своими маленькими ручками с осторожностью вертел достижение науки и с не по годам серьезным видом расспрашивал папу о каждой детали. Со временем пленка стала выцветать и яркие моменты понемногу стирались с глянцевой поверхности его памяти, оставляя за собой лишь шлейф детской радости и взрослого сожаления. Глаза сами оторвались от пустых тёмных улиц не в силах побороть желания пройтись по волнам раскиданных на совершенно белых подушках тёмных локонов, перейти по мостику не скрытых одеялом идеальных, словно птичьи крылья, ключиц и коснуться взглядом подрагивающих во сне ресниц. В тот момент тяжёлое не исчезающее чувство, то обжигающее огнём душу её оправданным волнением, то исцеляющее мягким янтарным взглядом вновь прочно укрепилось где-то в груди. И хореограф окончательно понял, что никогда не сможет от него избавиться. Он и не хотел избавляться. Это яркое всепроникающее чувство освещало его одинокую и бессмысленную жизнь тёплым мягким светом. Казалось, что только один взгляд этих невозможных цепких глаз выстраивал в нём все то, что методично год за годом уничтожал сам. Даниил Глейхенгауз — вечная белая ворона в любом гнезде, куда забросит его жизнь. В юниорской лиге был чужим среди своих, нося титул черной лошадки, что уже не добежит до финиша. Чужой среди своих и никогда свой среди чужих. Долгожданный ребенок знаменитых родителей с рождения с золотым увядшим венком на макушке и ярлыком непрошеных ожиданий незнакомых ему людей. Мальчик, что отчаянно желал не повторять судьбу родителей: жить в холодном объективе или плясать под разрывающие душу на части взгляды благодарной, но пустой публики театральной среды. Лед тогда казался спасением, а предлог подтянуть здоровье возможностью вырваться из плена семейной славы. Уже во взрослой категории Даня понял простую истину любви к фигурному катанию — тот, кто попал на лёд, уже никогда с него не сойдёт. Эту любовь в них выращивают по крупице от скольжения до первого прыжка, привязывают красными нитями, где другие лишь мешают, путая руки и ноги. Даниил такие нити всегда обрезал у основания, пока те не успевали затянуться на запястьях, оттягивая его от мечты. И позже вооружившись ножом кованным сломанной судьбой он не смог их перерезать, затянув новый узел ответственности перед матерью — тренерство долгое время заставляло запястья гореть огнём под тяжестью обязательств. Каждое утро он встречал один в плену серых стен, убеждая себя в правильности собственных решений, подтверждая их примером новоявленных коллег, что уже приняли на свою долю олимпийских подопечных. Маленькие дети, будущие спортсмены с множеством переломов, которых ему доверили, нуждались в обрамлении проявившейся перспектив, ложились на его нить ещё одним узлом. Роль единственного ребёнка с недостатком семейного времени оставила на нём свои отпечатки: в каждом из них тогдашний юноша видел себя. В бережных движениях юрких ручек в отношении первых профессиональных коньков, в бесконечных просьбах показать тот или иной элемент уже в сотый раз, просто потому что они хотят брать с него пример. Но самый большой узел ждал его в углу того самого катка для младшей группы, не желая быть частью восторженной толпы, Аня всегда ждала именно своего личного времени. Такая же как и он — чужая даже для тех, кто смотрит на мир её глазами. Маленькая девочка превратившая простое увлечение в смысл жизни, с которой появилась и первая совсем другая ниточка. Она лежала на боку, повернувшись к нему спиной. Её поза, опущенные веки и тихое дыхание говорили одно — Аня спит. Но едва мужчина решил составить ей компанию, как можно тише возвращаясь в постель, её ресницы дрогнули и сменились встревоженным взором: — Всё хорошо? — данный вопрос скоро станет их лейтмотивом, на который он так и не найдёт ответа. Щербакова почувствовала, как Даня на пару секунд задержал дыхание, кивнул, а затем на выдохе тихо произнес: — Этот год будет отличаться от всех прошлых сезонов… — он не спрашивает, а точно знает, дойти до отправной точки лишь дело времени. — Я не хочу, чтобы игры что-то изменили, — предполагать о возможных изменениях по настоящему страшно: конец спортивной карьеры, накал внутри штаба, места и любовь на одной чаше весов. — Мы справимся. Всегда справлялись, — шепчет он ей на ухо, касается губами виска, убеждая себя единственной мыслью — Олимпийские игры ещё один узел, которым они будут повязаны.