Возвращение Пигмалиона

      – Мэйсон Вёрже умер.       – Умер?       Клэрис Старлинг почувствовала, как жёсткий дверной косяк впился в спину, когда она прислонилась к нему, прижимая к щеке телефонную трубку. Из руки выпала толстая пачка магазинных купонов, которые оставила для неё Арделия. Голос Клинта Пирселла звучал в трубке тихо и скрипуче, как будто Пирселл только что проснулся или вовсе не ложился спать. Его слова тяжело отдавались в голове: вчера вечером Клэрис навестила старину Джека Дэниэлса – визит был долгим и препоганым – но несмотря на это, каждое слово она слышала ясно; речь Пирселла звучала, как колокол на фоне слабого позвякивания офисных телефонов, похожих на стрекочущих в сумерках кузнечиков.       – Да, сестра обнаружила тело Вёрже сегодня утром в его собственной комнате и позвонила в полицию. Труп медбрата находился в другом помещении.       – В игровой комнате? – Клэрис мгновенно закрыла глаза и, представив пристройку к дому Вёрже, мысленно прошлась по ней.       Она услышала, как Пирселл вполголоса выругался. Может, он и не был дельным, умным или хотя бы опытным человеком, но и ему бывали не по душе пороки толстосумов.       – Да. Двое мертвец…       – Как?       Недолгое молчание, в котором Клэрис почувствовала упрёк. Она была слишком нетерпеливой, слишком шустрой – никакого почтения перед лицом смерти. Но Старлинг была взбудоражена, она чувствовала, как кровь быстро бежит по венам, возможно, даже ощущала на щеке липкое тепло Миггса.       – Отрубили голову.       Клэрис вспомнила, как она сидела в комнате Мейсона под ярким светом. Она так старалась не потерять самообладание, глядя на Мейсона, что не смогла как следует осмотреться. Мейсон, говорящий о лагере, об Африке – там, в углу своей комнаты. Переносная гильотина. Клэрис пристально вглядывалась в этот образ, словно ребёнок, разглядывающий картинку в детской книжке, чтобы уловить смысл.       Пирселл снова заговорил:       – Есть признаки анальной травмы, нанесённой прижизненно.       – Что было у него во рту?       Снова молчание, на этот раз продолжительное. Вдруг Старлинг почувствовала запах цемента и транс-3-метил-2-гексеновой кислоты. Как тогда, когда она зашла в камеру, оказавшись по другую сторону решётки. Клэрис потёрла ладонь о джинсы, смахивая воображаемые крошки, будто бы попавшие на её кожу с прикрученного к полу стола доктора Лектера.       – Я могу сказать, чего у него там не было: языка.       – Это всё?       – Ещё во рту был шоколадный батончик.       Клэрис прижала телефонную трубку к груди, а затем к плечу, не желая, чтобы босс услышал, как сильно бьётся её сердце.       Это он. Это не он. Это одновременно он и не он. Весь этот остаточный детский символизм. Тот браконьер наверняка был убит Лектером. Если бы тот человек был животным (а с ним обошлись именно как с животным), то это убийство было бы в рамках закона, как и мастерское извлечение органов с помощью аккуратных и точных разрезов, как и бережное обращение с ингредиентами, которые доктор Лектер отобрал для будущих блюд.       Инсценировка? Слишком сложная для того, чтобы просто попытаться свалить вину на Лектера лишь потому, что его имя не сходит с газетных полос. Кто-то пытается подставить Лектера, и у этого человека достаточно возможностей, терпения и хладнокровия. Но это сделал не сам Лектер, она знала это наверняка. И всё же это его запах витал в игровой комнате.       Пирселл звал её, он произнёс её имя, пока она прижимала телефон к своей рубашке. Клэрис снова подняла трубку к уху:       – Извините, сэр. Говорите.       – Ещё были похищены файлы. Жёсткий диск Мейсона, документы. Данные и так далее. Это не он.       – Деньги не взяли. Это он.       – Какие данные пропали?       – Федеральные данные. У Мейсона был карманный сенатор. И была прямая связь с ним.       Давно миновали времена изысканных бесед в гостиных и притворных суждений о том, слово «честь» в государственной системе имеет какой-то вес.       Это он.       Клэрис опустилась на колени на пол кухни, которую она делила с Арделией. Этоонэтоонэтоон. Она потёрла щёку.       – Мистер Пирселл…       – Я помог вам как смог, Старлинг, даже с избытком. Прикусите язык и пригните голову. Вы хорошо соображаете и сами должны понимать, как выглядит эта ситуация.       – Я сказа…       – Я знаю, что вы сказали, Старлинг. А теперь послушайте меня. Мой чёртов телефон разрывается весь день, а у них в офисе нет ни одного человека. Понимаете?       Старлинг догадалась, что утомление в голосе Пирселла вызвала не ночная суета, которая вытаскивала защитников закона из их постелей, когда в поле зрения появлялся двуногий хищник. Нет, в бюро завелась крыса, и информация о людях, обычно скрытых за матовыми стёклами, готова была потечь в полной мере.       Что бы ни думал Пирселл о Клэрис, он был уверен в коррумпированности Крендлера. Все эти люди были верующими, но рассчитывали на дьявола, а не на Христа. Просто для рационального ума находилось больше доказательств существования первого. Потому что они, эти управленцы, всегда выбирали грязную игру, хоть на публике и выглядели благообразно. Они не верили, что кто-то другой может не скрывать своего истинного лица.       Они не могли этого постичь.       Несмотря на всё, что ей довелось увидеть, и на то, что все её иллюзии рассеивались, будто туман в лучах восходящего солнца, Старлинг сохранила благоразумное качество: слушать знающего человека, даже если он ей не нравится.       Может быть, Пирселл и относился к тем агентам, которые не сразу способны учуять запах пороха на месте преступления, зато знал, как выжить в своём офисе. Этой ловкостью Клэрис не обладала, и теперь, когда стрелы чужих политических игрищ поразили её в Ахиллесову пяту, презирала это ещё больше.       – Я понимаю.       – Рот на замок и ждите звонка от меня. Отправляйтесь на пляж, навестите семью, займитесь чем-нибудь, но не делайте ничего.       Приказ стал ещё яснее, когда следом послышались короткие гудки.       Старлинг не знала, как относиться к тому, что Пирселл помогает ей, зато знала, что ей не стоит слишком много думать об этом. Он прикрывал свои тылы и заглаживал вину за то, что завязал ей глаза прямо перед тем, как она нащупала плаху.       Гораздо лучше она понимала, что ей следует чувствовать насчёт Мейсона. Ничего. Она не радовалась его смерти: такую реакцию она сочла бы мерзкой. Но и не скорбела. Он умер так, как жил: во тьме, играя с опасными людьми.       Но доктор Лектер. Сидя на полу, слушая тишину, царящую в камере Миггса, она не могла видеть доктора, но знала, что он там. Сидя на полу, держа молчащий телефон в руке, она не могла определить, где сейчас доктор Лектер, но знала, что он близко. Возбуждение тогда, возбуждение сейчас. С тех пор, как она увидела браконьера, Старлинг знала, что доктор Лектер в Америке, знала, что он вернётся.       Но сейчас всё иначе.       Что за данные могли понадобиться Лектеру? Чего он хотел? Как Мейсон нашёл его, где он просчитался? Эти вопросы крепко засели в её голове, избавляя от необходимости размышлять о том, что доктор чувствует к ней, и помогая держаться подальше от мыслей о его симпатиях.       Старлинг скривила губы. Вот он, единственный раз, когда она согласилась на второе место, не бросив критического взгляда на чемпиона. Подобрав рассыпавшиеся купоны, она повесила телефонную трубку и механически отправилась из дома к своей машине. Займитесь чем-нибудь, но не делайте ничего.       Всё это смахивало на поведение Миггса и, возможно, отчасти, было таким. Но Миггс использовал её лишь однажды ради короткой, хотя и непристойной шутки. А Мейсон и Крендлер держали её при себе, как любимого мальчика для битья, их глаза загорались, когда блуждали по ней, словно она была утиной тушкой, висящей в лавке мясника. Один хотел бросить её собакам, другой желал сам ухватить кусочек, прежде чем псы вонзят в неё свои зубы. И оба надеялись выманить матёрого волка и увидеть, как он обнюхает её труп.       Старлинг ходила по магазину, как в тумане, и ей приходилось перепроверять покупки по списку Арделии чаще, чем хотелось бы это признать. Пару раз, бросая магазинную тележку, чтобы сходить за другим товаром, она ловила себя на том, что в своих мыслях расхаживает по дому Вёрже, пытаясь воссоздать происшедшее на основе тех ничтожных сведений, которыми она располагала, и ей приходилось останавливаться и возвращаться к пропущенной магазинной полке. В одно из таких путешествий она плюнула и на список, и на купоны.       Загнанная в угол запахами туалетной воды Tommy Girl и лака для волос, она сновала по игровой комнате и ванной, долго сидела у аквариума с угрём, и это сделало её лучшей хозяйкой, чем она когда-либо была. Её отстранённый взгляд, оговорки в беседе и едва заметная улыбка – всё это были признаки униженной женщины, которую стоило искренне пожалеть; идеальной подставки, на которую можно повесить собственные карьерные разочарования, чтобы обсудить их и громко почертыхаться. Для многих такая Старлинг была бы временами самой приемлемой.       Никто не знал о Мейсоне. Клэрис не сомневалась – даже если бы сказано было, что информацию мгновенно обнародуют, это было бы то же самое, что прокричать что-то на иностранном языке: эмоциональный отклик передан, но понимания нет. Впервые она стала хранителем исключительных сведений, и эта обязанность показалась ей довольно жалкой.       Желудок Старлинг совершил кульбит, когда на первых полосах газет появились фото Мейсона: красивого, с белозубой улыбкой. У редакций было крайне мало снимков, запечатлевших его после инцидента с Лектером: это были быстрые фотографии из больницы – ужасающая картина, которая обосновалась второй страницей статьи. Но вовсе не свидетельства его краха заставили всё сжаться у неё внутри – нет, это были гадкие и скользкие предположения таблоидов, сочившиеся сквозь ядовитую вежливость новостей. Таблоиды выплюнули теорию, которую даже хорошие люди после многих оговорок и сомнений сочли достоверной. Лектер убил Мейсона Вёрже, потому что любил и защищал женщину, к которой прежде благоволил, и это был так же ясно, как и то, что к Грэму он относился с отвращением.       Как бы абсурдно это ни звучало, Старлинг сразу поняла, какой механизм лежал в основе этих домыслов. Доктор Лектер и особенности его психики никак не именовались в психиатрических журналах, там просто не было подходящего тяжеловесного латинского термина, чтобы описать то, чем он был, поэтому уже 20 лет пальму первенства удерживало слово «чудовище». Когда сталкиваешься с чем-то необъяснимым и полностью чуждым, то начинаешь цепляться за знакомое и привычное. Поэтому видишь фигуры в чернильных кляксах, животных в скоплениях звёзд и любовь в живом существе.       Старлинг чувствовала, как люди с интересом скользят по ней взглядами, и никакие стены не могли защитить от этого. Люди скажут… Она почти всё время испытывала дурноту и крепко держалась только за одну надёжную вещь: совет того, кто знал больше, чем она. Она почти ничего и не делала. Чистила пистолет Джонни, бегала, ходила в продуктовый магазин, сидела в гостиной. Как благочестивая монахиня, она склонила голову и, перебирая чётки, молилась на данный ей совет. Займитесь чем-нибудь, но не делайте ничего.       Правда, рядом не было пляжа, на который Клэрис могла бы сходить, и не было семьи, которую она могла бы навестить. Она ещё раз пришла на могилу Джонни, но задержалась там лишь на минуту: ей стало неуютно от мысли, что с мёртвыми её связывает больше, чем с живыми.       Джека Кроуфорда выписали из отделения интенсивной терапии неделю спустя. Клэрис с трудом пробиралась к его дому по плохо расчищенному грязному снегу, вооружённая магазинным печеньем бискотти и пистолетом Джонни. На всякий случай.       За всё их долгое знакомство Клэрис только один раз была в этом доме, и то благодаря доктору Лектеру. Джек открыл дверь, и коротко улыбнулся ей, прежде чем пропустить внутрь. Без Беллы в этом шикарном коттедже эпохи 70-х цвета казались погасшими. Старлинг увидела, что фотографии, стоящие на каминной полке, покрыты тонким слоем пыли: кое-где она была стёрта чьими-то пальцами, прикасавшимися к снимкам.       Нет рождественских открыток, вообще ничего нового. Время в этом доме остановилось, единственное место, где оно ещё движется – кухня, куда привёл её Джек.       – Чёрный и с сахаром?       Должно быть, мило, что он помнит.       – Да, спасибо, сэр. Да вы присядьте.       Сама она продолжала стоять, прислонившись к дверному косяку.       – Независимо от того, как они хотят поступить с вами, нужно тянуть время. Они хотели сохранить лицо и показать, что могут сами прибраться у себя без шумных разборок. А теперь Мейсон – доказательство, что все они перед кем-то спускают трусы. Внимание к вам ослабнет. У них мало времени.       – Возможно, – допустила Старлинг, подув на кофе и глядя, как её отражение колеблется в его чёрном зеркале. Мысль о том, что её оставят в покое, согревала лучше, чем кофе. Но при этом жгло сознание того, что она растратит себя впустую. Что ж, по крайней мере, её лицо уцелело.       Было сказано больше, чем можно было сказать.       – Вы видели такое и раньше, Старлинг. Всё возвращается.       Клэрис кивнула. Это было причиной того, что её класс был почти наполовину женским на первых занятиях в ФБР. В этом была причина того, что те несколько занятий, на которые она записалась после, почти все были заполнены мужчинами. Она должна верить в то, во что верят её начальники: в стальной восторг каторжного труда. Её пытались заставить взять вину на себя, но однажды сумевший выжить педофил оказался более сочным куском мяса. От неё отстанут.       – Вам многое известно об этом, сэр?       – Почти всё. В украденных данных были по большей части имена, телефонные номера, контакты. Кое-кто прикрывает свою задницу.       Это не он, но это он.       – По всей видимости, они были замешаны во что-то такое, что планировал Вёрже.       – Он напал на Лектера, – предположила она.       – Все они напали на Лектера. В амбаре Мейсона были установлены видеокамеры, и там были медикаменты. Чтобы там ни собирались снимать, им нужно было, чтобы Лектер был в сознании. Вдобавок, Мейсон, похоже, держал диких свиней на заднем дворе.       Кроуфорд покачал головой, сделал большой глоток и вздохнул так, будто проиграла его любимая футбольная команда.       – Конечно, это отвратительно, но почти жаль, что всё так закончилось. Они могли бы поубивать друг друга и тем самым избавили бы нас от массы проблем.       Клэрис прижала тёплую фарфоровую чашку к губам, пережидая приступ тошноты. Бисер перед свиньями.       Если бы это было просто убийство, если бы Мейсон всего лишь хотел убить Лектера до того, как тот вновь попадёт на казённые харчи в ожидании иглы, она могла бы это понять. Мейсон заплатил за свои грехи своим телом и своим лицом, ему необязательно было оплачивать жизнь своего мучителя собственными налогами.       Но пытка – совсем другое дело. Клэрис пыталась отгородиться от этой картины, но та пронзала доспехи, напоминая о первых криках ягнят во время забоя.       – Кто рассказал вам?       – Лиза.       Элиза была секретарём Кроуфорда, к её помощи он прибегал крайне редко.       – Она заходила день назад или около того. Думала подбодрить меня сообщением, что Лектера почти поймали.       Разочарование было помехой, как монетка под языком, когда Старлинг смотрела на Кроуфорда. Ей захотелось снова поговорить с Джоном, чтобы он разделил её негодование по поводу случившегося без холодной мстительной радости. Ощущение, что Бригема нет рядом, было пронзительным, как фантомная боль в отсутствующей конечности. Очень скоро Старлинг засобиралась домой, чувствуя себя из-за этого ещё более одинокой.       Она знала, что Кроуфорд ненавидел Лектера. Назвать его имя в отделе поведенческой психологии ФБР было всё равно, что заговорить о верёвке в доме повешенного. Лектера было невозможно поймать, и это всех бесило. Это ставило под вопрос сам смысл существования Поведенческой науки. Но ведь призвание сотрудников ФБР – поддерживать закон, их клятва – рассуждать без пристрастия. И опыт подсказывал Старлинг, что чутьё, помогающее определить, что правильно, а что нет, в Бюро было потеряно безвозвратно.       А пытать одного человека ради развлечения другого было более чем неправильно.       Но несмотря на возраст и опыт, несмотря на свой горький цинизм, Старлинг ещё была способна учиться. И из своего следующего и самого последнего разговора с Пирселлом она уяснила, что боялась не того, чего следовало бояться: данные, украденные у Мейсона, одновременно оправдывали и очерняли её.       Пол Крендлер действительно был в кармане у Вёрже. Это должно было появиться в десятичасовых новостях, и кротам из Бюро любезно предоставили небольшую фору. Некто скинул файлы Вёрже. Неполные, разумеется, только несколько имен там остались без изменений. Выглядело это так, будто кто-то разбрасывал зёрнышки перед курами.       Пол всё ещё не был арестован. Пирселл предвидел его блеф, как опытный картёжник предвидит блеф других игроков. Крендлер будет отрицать, что знал о вознаграждении, он заявит, что только пытался держать в курсе происходящего ключевого свидетеля и жертву. У него были деньги, он оказывал услуги многим высокопоставленным людям, которым теперь можно было позвонить, и они поспособствуют тому, чтобы его оправдания сработали.       Пол был в оплачиваемом отпуске, как и она, это было несправедливо, но судьба готовила ей новые удары. Теперь казалось очевидным, что это Лектер так откликнулся на её падение. Кто ещё мог чувствовать себя настолько уверенно, что способен был устроить утечку украденных данных? Кто ещё захотел бы стать врагом целого правительственного крыла? Только тот, кто уже давно таковым считался. Эта версия объясняла липовое объявление в газете и глумливое название, данное Лектером переданным файлам: дары любви. И, что гораздо хуже, всё выглядело так, будто это Клэрис науськала его ради собственного тщеславия.       Грехи Мейсона и Крендлера легли на её плечи и тянули её вниз, как подвешенное за руки тело растягивает запястья. Обвинения, которые Старлинг бросила ему, оказались правдой, и это её добило: она оказалась слишком права. Путь от приманки к волку, но в любом случае браконьерство.       – Придержите своё заявление об отставке, – прервал тишину Пирселл. – Если вы уйдёте сейчас, вас распнут в гражданском суде, и вы будете беззащитны. Может быть, ещё выяснится, кто разместил то объявление в газете.       Беззащитна? Ну, конечно. Иди-ка ты в жопу. Но даже гнев, сопровождавший Клэрис с тех пор, как она ребёнком замерзала в приютской постели, уже не мог пробиться сквозь сковывающее её оцепенение.       Разве ты не понимаешь, что происходит? Возможности никогда и не было.       Чужое невежество уничтожало её снова, как и тогда, когда она впервые узнала, что то, как она произносит гласные, обращает на себя куда больше внимания, чем её компетентность.       Клэрис не осознавала, что у неё всё ещё была надежда на освобождение до тех пор, пока эта надежда не ускользнула у неё из-под носа. Она почти ощутила твёрдость отцовской щеки и боль последнего прощания с ним, хотя её лицо тогда пылало. Языки пламени лижут стены её горящего храма; её вера в беспристрастность машины дала трещину.       Прервав звонок без особых церемоний, хотя Пирселл ещё говорил, она тихонько вернула трубку в настенный держатель для телефона. Слабый щелчок.       Всю свою жизнь Клэрис испытывала голод. Сначала ей не хватало еды, затем внимания, потому что ей слишком рано пришлось заботиться о других. Потом это был голод успеха, побед и карьерного роста. Но в этом году её душа взалкала справедливости. Стиснув зубы, она ждала, когда завершится это крещение огнём, ибо хотела стать чище. Её увидят, наконец-то её увидят.       Теперь-то она поняла, что никто не был слеп, вовсе нет. Все они, и друзья, и враги, видели её точно такой, какой она и была на самом деле, в этом и состоял её первородный грех. Будь умницей, выполняй правила, учись, получи стипендию и диплом, поймай преступника, и в конце концов всё будет распрекрасно. Это было враньё.       Я не могу изменить себя, кем бы я, чёрт побери, ни была. Теперь, когда она стояла на их общей с Арделией кухне, ей отчаянно хотелось чего-то такого, чего в их кухонных шкафчиках не могло быть. Её снедала детская жажда утешения. Ей хотелось почувствовать тепло рук, прикасающихся к ней нежно, желающих успокоить её смятение. Старлинг, которая заплатила своей женской судьбой за работу в ФБР, Старлинг, которая и сама давным-давно не прикасалась к кому-нибудь с лаской (в последний раз это был мёртвый ныне Джон Бригем, когда она сказала ему «нет»), так хотела обнять кого-то и так хотела сама оказаться в чьих-то объятьях.       Чтобы не быть одной.       Образы, которые прежде питали её, потеряли яркость и износились, они расползались под её руками, когда она пыталась ухватиться за них. Связь с родителями, к которой она обычно прибегала, когда искала ответ на вопрос, что правильно, а что нет, оказалась слишком эфемерной для её теперешних нужд.       Клэрис истосковалась по прикосновениям, но ощутить ей довелось лишь стеклянную прохладу бутылки и стакана, когда она протянула к ним руку. Сделав глоток, она поняла, что налила в стакан вовсе не «Джек Дэниэлс». И лишь спустя некоторое время, тяжело осев на табурет, Старлинг осознала, что бутылку Шато д'Икем, стоявшую в её кухонном шкафу, она взяла без резиновых перчаток. Арт-отсылка: Поль Деларош «Казнь Джейн Грей»