Я полюбил тебя во сне...

      Это всегда был один и тот же сон. Раз за разом. Бесконечная цепь повторений. Сон мог начинаться по-разному. Иногда он сидел с друзьями в баре, иногда просто шёл один по улице, работал в онсэне, — в итоге он всегда оказывался в этой комнате. Ему нет нужды осматриваться, чтобы понять, где именно он находится. Да и вряд ли он что-то увидит. В комнате слишком темно. Единственный свет исходит от мерцающего монитора ноутбука. Юри встаёт из-за стола и включает небольшое бра. Он мог бы включить и весь свет, но полумрак успокаивает, создаёт некую иллюзорность защиты. Здесь никогда ничего не меняется. Его личный ад.       Юри чувствует привычную боль в ногах. Наклоняется и снимает туфли. Изящное средство экзекуции с двенадцати сантиметровыми каблуками летит в сторону. Ему даже немного жаль, Виктору понравились эти туфли, но удобство того стоит.       Он подходит к зеркалу. В отражении — высокая брюнетка в черном облегающем платье. Аэлита. Юри всегда смотрит с презрением на её яркий макияж, накладные ресницы и ярко-красные губы. Иногда он не выдерживает и начинает стирать его, оставляя цветные некрасивые полосы на коже. Плевать.       Потом он подходит к кровати Виктора. Ему всегда больно и страшно смотреть на безвольно лежащее в полумраке тело. Блондин перед ним спит, накачанный транквилизаторами. И всё же Юри всегда с опаской проверяет, жив ли тот. Прикладывает ухо к широкой груди, слушает размеренный стук сердца своего соулмейта, ритм, в которым он мог бы потеряться, раствориться. Легко прикрыть глаза и позволить своим рукам обвить чужое тело, прильнуть к груди, притвориться, что всё происходящее — норма. Иногда он лежит так всю ночь, убаюканный волшебным ритмом чужой жизни, иногда просто сидит рядом, позволяя пальцам ласково перебирать струящийся шёлк платиновых волос. Сейчас он просто любуется соулмейтом: легко касается лица, очерчивая кончиками пальцев изгиб бровей, изящные скулы, желанные губы. Что бы он ни делал, как ни касался — Виктор всегда спит. Мгновение, застывшее в вечности.       У Виктора красивые глаза. Невероятный, волшебный цвет, напоминающий бирюзу океана. Юри до безумия снова хочется увидеть его, ощутить волнующее тепло этого взгляда на своей коже.       Невозможно…       Покорно вздохнув, Юри начинает подниматься, когда цепкие пальцы с неожиданной силой сжимают его запястье, дергая на себя. Бирюзовые глаза смотрят холодно и проникновенно, вычленяя каждую чёрточку лица Юри:       — Я найду тебя! — хриплые слова разрывают мёртвую тишину комнаты.       Вскрикнув, Юри отшатывается, вырывая руку и с грохотом падая на пол.

***

      — Он сам виноват! — громко заявляет Лутц, для пущей убедительности топая ножкой и хватая Юри за руку. — Не стоило Исаму-куну говорить о тебе гадости. Он первый начал, а не мы! Ну а раз начал, то и поплатился.       — Да! — поддерживает сестру Аксель. — Нам ничего больше не оставалось…       — …как сделать эту бомбу-блестяшку, — продолжает Луп, гордо рассказывая об учинённой проказе. — Представляешь, он сказал, что танцевать для мальчика это позор, что это не мужское занятие. Вот!       — И тогда мы решили его проучить, — вклинивается Лутц, добавляя подробностей занимательному рассказу сестрёнки, — сделали бомбу с блёсточками, чтобы сиял, чтобы был как девочка.       — Здорово, да? — вопрошает уже Аксель, повисая на второй руке Юри. — Скажи, Юри-кун!       Юри борется с желанием закатить глаза и устало вздохнуть. Вместо этого он аккуратно отцепляет крошечную руку Аксель от своей и приседает перед девочкой, практически сравниваясь в росте, тянется к темно-русым волосам — плюшевая резиночка почти соскользнула, оставив волосы в неряшливом беспорядке, и Юри бережно собирает прядки, прежде чем вновь стянуть их резинкой. Получается весьма достойно — Юко может гордиться.       — Спасибо, девочки, — благодарит Юри сразу всю троицу, — я весьма польщён, ещё никто так бойко и смело не защищал мою честь. Это очень и очень приятно.       — Да! — восторженный возглас звучит сразу с трёх сторон, заставляя Юри вздрогнуть от неожиданности. Он давно нянчит детей Нишигори, пока те заняты на работе, но привыкнуть к вечному хаосу трёх гиперактивных девочек, прямо скажем, сложно. Юри всё же лелеет мысль, что он неплохо справляется.       Или всё же плохо, учитывая, что сегодня негодницы сделали самодельную бомбочку в школе? Бедный Исаму-кун! Он сиял как рождественская гирлянда, переливаясь мириадами ослепительных разноцветных искр в бледном электрическом свете ламп учительского кабинета, пока Юри то бледнел, то краснел, то в тысячный раз извинялся перед учителем и родителями мальчика. По итогу, девочки должны были извиниться, отработать час в школьном саду, ухаживая за клумбами с цветами, а Нишигори — спасти испорченную одежду, отстирав её блёсток.       — Но, — продолжает Юри, придавая своему лицу грозный хмурый вид, чем тут же убавляет восторг вокруг, — это совершенно не значит, что вы поступили правильно и что вы избежите наказания от родителей. Как вам вообще пришла в голову эта идея? А если бы Исуму-кун пострадал? Или вы сами? Где вы взяли эту идею о бомбе-блестяшке?       Девочки перед ним виновато тупят взор и испуганно прижимаются друг к другу, являя собой красочную картину, полную раскаяния и осознанной вины, но Юри так просто не провести. К тому же от должен быть с ними строг к благу самих же девочек.       — Я жду ответа.       Тяжкий вздох слышен со стороны Лутц:       — Уф-х… это… из интернета. Там передача была… для детей, как разыграть друга, сделав бомбу-блестяшку.       — Правда? — Юри хмурится, с сомнением оглядывая остальных сестрёнок, словно те неожиданно начнут возражать, но в ответ получает лишь согласные кивки. — Что это за передача такая, где учат делать бомбы?.. Я должен поговорить с вашими родителями.       — Нет! — очередной троегласный возглас. — Они нам запретят смотреть передачи и сидеть в интернете.       — О, и правильно сделают. Думаю, это вам пойдет только на пользу, раз вы занимаетесь таким.       — Н-но…       Юри замирает, когда его слуха касаются безошибочные ноты начинающейся детской истерики. Момент — и вот перед ним три пары покрасневших, блестящих не пролитыми слезами глаз. До низвержения Ниагары осталось три… два…       — Нет-нет-нет, девочки мы не плачем, нет, — быстро говорит Юри, надеясь, что лёгкая паника, звучащая в его голосе не столь очевидна трём бестиям. Сам он стремительно начинает копаться с сумке, перекинутой через плечо, выискивая бумажные салфетки. Полезная привычка носить с собой салфетки и лейкопластыри, приобретённая за время общения с тройняшками.       — П-плачем… — произносит Луп.       — Нет же!       — Плачем, — поддерживает Аксель, упрямо расправляя плечи и вздёргивая подбородок. Лутц, стоящая за ней, лишь шмыгает носом, выражая негласное согласие.       Как он вообще в это всё попал? Юри побеждённо вздыхает:       — Хорошо, я понял. Что вы хотите?       — Не ругай нас перед папой и мамой!       — Не говори про интернет!       — И купи нам мороженое!       Девочки одновременно восклицают, следуя странной, но забавной манере говорить, как единый организм. Возможно, так говорят все тройняшки, он просто не знает — его и Мари разделяет целых семь лет. Непреодолимая пропасть в детском возрасте.       — Эй, не много ли? Это три пожелания! — всё же возмущается он, не желая слишком быстро сдавать позиции ответственного взрослого. Но кого он обманывает? Эта битва уже проиграна.       — Пожалуйстааааа, Юри-кун!       У него нет шансов.       — Хорошо, я не буду вас ругать, говорить про интернет и куплю мороженое, но при одном условии — вы будете паиньками в школе. Как только вы снова хулиганите, а всё рассказываю вашим родителям. Уяснили?       — Да!       Юри принимает этот ответ. Он сомневается, что терпения маленьким непоседам хватит надолго, но, эй, он пытается. Облегчённо улыбаясь, он ведет девочек к ближайшему автомату, где они ненадолго задерживаются споря и выбирая самое вкусное мороженое, а затем все вместе идут к городскому катку.       Здание, некогда скрытое густой листвой раскидистых клёнов, теперь сияет в лучах солнца, привлекая внимание сияющим глянцем окон и большой красочной вывеской. Длинный ряд ступеней, и вот они уже наверху: Лутц упрямо толкает большую стеклянную дверь, пока Юри предусмотрительно не придерживает эту же дверь, пропуская шумную троицу вперёд.       Оказавшись внутри, Юри чуть щурится, привыкая к флуоресцентному свету ламп, сменивших полуденное солнце, и спешит за убегающими по проходу девочками, — путь, хорошо известный всем им. Там, дальше, стойка проката коньков и темноволосая женщина за ней, — Юко Нишигори, мама тройняшек.       Ну а пока Юри споро идет по коридору, стараясь не поднимать взгляд на украшающие его плакаты с фотографиями знаменитых фигуристов. Все они сделаны прекрасно, часто в натуральную величину, позволяя в мельчайших деталях рассмотреть выверенные совершенные позы, блеск сценических костюмов и ликующее торжество улыбок. Здесь только лучшие.       — Ты медленный! — смеётся Луп.       — Совсем старик, так ты нас не догонишь, — дразнит Аксель. — Мы тоже будем такими в двадцать? О нет, я не хочу...       — Лупучка отцепилась, сандалик спадет, — жалуется уже Лутц, останавливаясь посреди коридора и протягивая Юри мятую обертку с остатками мороженого. — Подержи! — просит она.       Юри едва сдерживает жалобный вздох. Конечно, из всех мест Лутц выбрала именно это, чтобы начать возиться с обувью. За спиной девочки возвышается тонкая фигура Никифорова, неустанно тянущаяся к небу, в тщетных поисках любви. Красивая и чувственная поза, элемент программы, принёсшей ему когда-то золото. Юри чувствует себя дико неуютно перед этой фотографией.       — Позволь, у меня получится лучше, — Юри опускается перед Лутц на колени и быстро застёгивает липучку, мягко убирая липкие от мороженого руки девочки. — Вот, готово!       — Спасибо! — Лутц сверкает благодарной улыбкой и стремглав бросается за сёстрами, стремясь догнать их, но, конечно же, тщетно. Юри уже слышит приглушённые голоса Юко и детей.       В итоге он появляется самым последним, медленно подходя к стойке, не желая нарушать милый и интимный момент воссоединения семьи. Даже издалека он видит, как строго сведены брови Юки, женщина что-то говорит девочкам, а потом поворачивается к нему, одаривая дружелюбной, но усталой улыбкой:       — Спасибо, что привёл их, Юри, и сходил в школу. Не знаю, что бы я без тебя сделала, ты мой спаситель!       — О, я всего лишь няня на пол ставки, — отмахивается Юри, — это моя работа. К тому же ты знаешь, что девочки мне как племянницы. Возиться с ними — одно удовольствие.       — Да что ты, — хихикает Юко. — Ты всегда был милым и добросердечным, Юри. Ты должен быть построже с ними.       — Не могу, они уже похитили моё сердце.       — Так чьё сердце там похитили мои дочери? — густой бас прокатывается по помещению, отражаясь от высоких гладких стен катка, заставляя Юри подскочить от неожиданности. — Никак Юри-куна!       — Папа! Папа! — девочки тут же повисают на вошедшем мужчине, безудержно щебеча и смеясь. — Юри-кун лучший, он купил нам мороженое! И гулял с нами, но мало! Ты покатаешь нас на замбони? Па-а-ап!..       Юри немного отступает, смущённо опуская взгляд. В такие семейные моменты он всегда чувствовал себя счастливым, наблюдая за искренней радостью девочек, — он нисколько не кривил душой, называя их практически племянницами, — но в то же время лёгкое чувство досады всегда сжимало его сердце, омрачая безмятежную радость. Стоять здесь, наблюдая за чужим счастьем, странно.       — Юри?       Он оборачивается, замечая подошедшую к нему Юко. Карие глаза смотрят с привычными теплом и любовью, лишь в самой их глубине Юри замечает скользящее в них беспокойство. Юко берёт его за руку, даря мимолётную ласку в касании пальцев. Когда-то он готов был готов умереть за такой жест, но теперь он лишь наполняет его нежным теплом ответной дружбы.       — Ты в порядке? Скажи, что девочки тебя не замучили. Они могут быть совершенно ужасными, что бы там ни говорил. Поверь, я их мама, я знаю.       — Так плохо выгляжу? — горько усмехается Юри. — Не волнуйся, это не девочки. Просто не выспался сегодня. Ничего страшного. Немного отдыха, и я вновь буду в порядке.       Юри знает, что Юко права. Он выглядит, как полное дерьмо, с постоянным недосыпом. Но что он может сделать, если в его снах Виктор? Лежит, бездыханно раскинувшись на кровати, и спит, а вот он, Юри, практически не спит, наблюдая раз за разом одну и ту же картину. Слава небесам, что сны соулмейтов не так часто снятся, позволяя хоть немного отдохнуть и восстановиться, прийти в себя, пока связь вновь не увлекла за собой, настойчиво стараясь соединить разорванные нити.       — Уверен? — продолжает допытываться Юко. — Послушай, Юри, если тебе что-то нужно, помощь, поговорить, ты знаешь, что всегда можешь рассчитывать на меня. Я сделаю всё возможное, чтобы помочь. Поверь.       Юри дарит самую ослепительную и жизнерадостную улыбку, на которую только способен его измотанный организм:       — Спасибо за беспокойство, но всё хорошо. Тебе действительно не о чем беспокоиться.       Он уверен, что Юко ему не совсем полностью верит. Это пролегает легкой тенью в тонкой морщинке меж бровей, в изгибе плотно сжатых губ, но она ничего больше не говорит, за что Юри благодарен.       Попрощавшись с семейством Нишигори, Юри вновь выходит на улицу, погружаясь в мир солнечного света и монотонного гула города. Остановившись на пороге, он ненадолго задумывается, рисуя в своей голове самый безопасный маршрут до онсэна. Он достаточно измучен сегодня, чтобы ещё при этом случайно встретиться с Минако. Бывшая наставница постоянно его ругала за безобразную физическую форму, не стесняясь щипать за немного отвисшие бока и щеки. Ну да, он поправился. Но как ещё ему бороться с постоянным стрессом?       Погрузившись в свои мысли, Юри минует пару кварталов, отделяющие каток от онсэна, едва ли замечая происходящее вокруг. Лишь кивает рыбаку, безмятежно застывшему с удочкой в руках на привычном месте.       Онсэн встречает привычными шумом и сумотохой. Несмотря на то, что Хасецу медленно и неуклонно умирает, теряя из-за постоянной миграции жителей, туристический бизнес ещё относительно процветает. Всегда находятся желающие отдохнуть на источниках, а в последнее время ещё добавились и заграничные туристы. Большая часть их, конечно, едет сразу в Киото, но часть заезжает и в Хасецу, желая насладиться истинно японским колоритом.       — Юри! Где ты был? — из-за угла появляется Мари, несущая огромную стопку полотенец. — Мы тебя обыскались. Мама весь день на кухне, готовит для группы, а отец ремонтирует кран в душевой. Я не могу всё делать одна, знаешь ли. Вот! — она пихает ему в руки стопку. — Разложи полотенца в мужской зоне и заодно проверь тазики с мочалками. В прошлой раз жаловались, что не хватило. А я пока приберусь в комнатах.       — Да, конечно, — бормочет Юри, немного ошеломлённый натиском. — Я, кстати, забирал тройняшек из школы, а не прохлаждался. Это так, для протокола.       — Ох, расскажи мне про тяжёлую работу. Давай, младший брат, — Мари насмешливо закатывает глаза. — Мне даже покурить сегодня не удалось ещё.       — Потому ты такая злая?       — Эй! Я всё ещё могу надрать тебе уши и отправить чистить камни от ила в самом большом бассейне.       Их перепалку прерывает появившаяся в дверях Хироко. Бросив растерянный взгляд на детей, она протягивает трубку телефона, умоляя ей помочь.       — Это иностранец, он говорит по-английски, — громко шепчет она, прикрывая динамик. — Ответьте ему кто-нибудь. Для меня он разговаривает слишком быстро.       — Я могу… — начинает Юри. Его английский определённо хорош, учитывая, что он провёл пять лет в штатах.       — Ну уж нет, — обрывает Мари, выхватывая трубку, — я поговорю с этим гайдзином. А ты иди работай.       Она машет рукой, прогоняя его, и Юри, пожав плечами, уходит, скрываясь за бамбуковыми перегородками. Кто он такой, чтобы спорить с сестрой. Особенно такой, как Мари. Он лучше разложит полотенца.