Асмодей никогда не смеется

      Если бы старая облупившаяся плитка и дореволюционный камень порожек мог говорить, он бы задался вопросом, почему стены отделаны по красоте, словно в зеленый чай добавили аквамарина. Лепнины золотились новизной, а нефы в переходах на лестничную клетку утопали в шахматных выемках с умопомрачительной резьбой. Примерно так подъезд, в котором была квартира Емельяновича, и выглядел. Дьячихин никак не мог понять, какие эмоции он у него вызывает. Мольфары едва ли чем-то отличались от простецов по желанию ухаживать за какими бы то ни было местами. Наверное, чувства и эмоции были тем, что могло их объединить. Пандора не зря тот ящичек открывала…       Волька схаркнул кровь, тяжело дыша, оперся о ближайшую стену. Рука свисала лишним грузом на последней мышце – кажется, кости тоже были в труху. В груди точно несколько ребер было сломано. А еще кипел мозг – немудрено! – Савватьевич давно так не нагружал его, почти никогда. Комендант хорсовичей даже не вспотел, а потрепал мужчину так потрепал. Открыть Дверь стоило последних сил. Возможно, он даже до квартиры не дойдет…       Глаза наливались свинцом. Мозг вскипал чайничным возмущением. Мышцы ломились. Сломанные ребра давили на легкие. Почти оторванную руку Володя перестал чувствовать. Хых, но несмотря на это, Савватьевич был доволен всем. Ему хотелось увидеть этого Демирева в деле – он ощутил его силу на себе. Те формулы, которые он выкрикивал! Одни Дьячихину были знакомы, но иные!.. Он, комендант хорсовичей, в самом деле был Сильнейшим…       Только, видимо, это было зря. Пускай один убийца мертв, вытьянка Сонечки искуплена и свободна. Другой убийца сейчас живым мертвецом ожидал у Емельяновича – ожидал возможности нанести удар. Этот удар сломает его – в посмертии мертвец руководствуется последним чувством, не логикой, но это извращенное Навью чувство его же и уничтожит. Но пока что… Павел будет весьма полезен…       Только вот сможет ли сам Дьячихин дожи…       Волька рухнул на ступеньках, выблевывая кровь. Железо во рту смешалось с привкусом спирта. Теперь точно конец, Дьячихину конкретный абзац. Хорсович добил его…       – Вальдемар! – ахнул Кастор, подскакивая к другу.       Послышался шелест пакетов, треск скорлупы и звон бутылок.       – Ох, Вотан, что с тоб…       Немец осекся, стоило левой руке неестественно покачнуться под не подходящим для нее углом наклона.       – Dubistam Arsch, Bruder, – суровым итогом подвел Лингг.       – Кх… кх… я зн-а’…       Савватьевич уронил руку с палочкой с живота, Кастор опустил голову – желтые глаза округлились. В животе у мужчины остро кровоточила дыра размером точно с кулак, а может с его половину, Дьячихину было тяжело сказать. Ему вообще было тяжело сейчас говорить. Даже мозг соображал тяжело. Почти не соображал, можно сказать. Возможно, Волька не понимал, что части печени больше нет… Как ему теперь только пить?       – Oh, fotze – arsch – scheiße – dreck!       Лингг подхватил Володьку и потащил друга по лестнице, оставляя позади долгий кровавый след. Савватьевич едва ли соображал, какой пролет миновали, а какой нет. Прошли ли они с немецким колдуном разбитый мраморный подоконник? А миновали ли сударя Мулюкина, который посапывает при подъеме на четвертый этаж?       Добраться до пятого этажа рядом с воздушной крытой галереей для Кастора явно было той еще задачей. Особенно с почитай мертвым Дьячихиным.                                                                                     …Скрипнула дверная ручка…       – Да помогите же мне кто-нибудь!       Перед глазами все плыло. Черного было в разы меньше, чем алого. Кажется, что любые ощущения ушли, боли тоже больше не было. Только жар находил и отходил морским приливом и отливом в частые лунные пляски.       – Frau Anastasia! Büßer! Вы где?       – Да чего же ты так орешь, немец? Ого! Кто тебя так отделал, Владимир Савватьевич?       – Steh nicht da, toter Mann! Hilf mir, er liegt im Sterben!       – Я не понимаю, чего ты там бормочешь на своем фашистском. Ойбой, мне кажется, рука не должна так свисать…       – Помоги мне, – плевался слюной Лингг.       …Естество утонуло в невесомости…       – Verdammte Scheiße, er hat zu viel Blut verloren… Неси тряпки, мертвец!       – Они здесь не помогут, ярилович одной ногой в могиле.       – Ты должен помочь мне спасти его.       – С хера ли? Мне пойдет на пользу разрыв связи между нами, – усмехнулся Чиж.       …Зашуршала ткань одежд…       – Ты поможешь мне, – проговорил с расстановкой Кастор.       – Не то что? Изгонишь меня?       – Волька тебе Möglichkeit gegeben твоей бывшей, так помоги ему, сволочь.

…Покаянник явственно вздохнул…

      – Яволь, майн Фюрер…       – Как ты меня назвал? – нервно изрек Лингг.       – Принеси молоко и какой-нибудь камешек из коллекции дедка.       – Ich werde Emelyanovichs Edelsteine nicht stehlen! – воскликнул колдун.       – Ну что же с тобой не так? Я не шпрехаю на дойче, имбецил, – прощелкал пальцами Павел. – А лингво-чары на меня не действуют, не забывай. Принеси любой камешек, я его использую как проводник.       Почему их голоса звучат так близко, слишком громко? Но в то же время и Кастор Лингг, и Павел Чиж со своими перебранками так далеко. Они возвышаются словно термоядерное око подобное Божьему, чуждому человеку, ведь он сам в состоянии творить. Внутри беспросветной тьмы вспыхнула точка, она все ровно, что изотоп, решивший полыхнуть в отсутствии времени и пространства, лишь породить что-то новое. Точка расширяется, становится ярче, пока не взрывается частицами, что растягивались паутинками слез. Их люминисцентные туманности – человеческие руки, тонкой гранью холодной кожи касались Дьячихина.       Заскрежетали электроны, покидая орбитали туманных изотопов мрачной абиссали. Импульсами частицы света стали растворяться в полураспаде, синтезом кладясь омертвевшую кожу Савватьевича. Излилось изобилие белых снежных жидких секретов, в которых мольфар тонул, растворяясь в умиротворении. В конце концов, он столкнулся с черным полом, от этого затрещали кости, заставляя спазмически мычать, оставалось беззвучное эхо. Закручивались винтиками связки мяса. Лопались венозные капилляры, болотными испарениями.       Дьячихин почувствовал себя процеженным через ситце.       Он разлепил заспанные глаза, перед ними плыла муть. Лицо лизал холодной воздух. Пахло смертью. Ярилович умер? Да вроде бы как будто и нет, пологий белый потолок с балками, украшенными лепниной, был знаком. Обои с лилиями цвета кофе с молоком тоже напоминал о квартире Емельяновича. Порхнул запах подожженного табака, лизнул носовую полость, заглядывая с приветствием в легкие. В груди защемило – как пить дать, аритмия. Но запах старого-доброго «Кента», пачку которого Волька купил не далее как за пару суток до последней встречи с Елизаром Маниловым, вернул мольфара в реальность.       Самарчанин попытался встать, утирая муть с глаз. В плече больно стрельнуло. Володя потянулся снять футболку – плечо сильно заныло. Под ней он обнаружил множество бинтов, наложенные да подвязанные кое-как, а под ребрами алела спаянная линия кожи – место, куда попал брошенным наказом комендант хорсовичей.       – Ты резко ею не дергай. – Дьячихин перевел взгляд на низкопосаженные окна, где присел ератник, свесив ноги на заснеженную улицу. – Я, конечно, выкачал всю энергию из демантоида, чтобы срастить тебе заново ткани, но кости будут восстанавливаться несколько месяцев.       Павел встал с низкого подоконника, перекинув ноги на паркет. Выпрямился и прикрыл за собой двойное высокое окно. В гостиной стал тучиться теплый воздух, удушая холодные нотки, гулявшие в ногах. Чиж глубоко затянулся сигаретой.       – Значит, ты еще и знаток знахарства, Павел? – хмыкнул Владимир.       – Нет, и из-за вопроса по восстанавливающим чарам на экзамене у Викторовны получил тройку. Я лишь знаю, как выкачивать энергию из драгоценных камней и преобразовывать в ее чистый эфир. Это тебя Костян так отделал?       – Да.       – Легко было понять – только он мог вложить в наказы такую мощь, что тебе и руку почти снесло, и часть ребер у сочленений в пыль.       – Он весьма силен, – выдохнул Дьячихин и протянул руку к Чижу. – Даже излишне.       – Сильнейший как ни как, – Павел передал мужчине сигарету – Волька глубоко затянулся, отлегло. – Что хотел, сделал?       Савватьевич кивнул несколько раз, выдыхая сигаретный дым через нос. В легких приятно колол табак, расслаблял.       – Алиса, следующую, – небрежно бросил не-мертвый мольфар, присаживаясь в кресло у ближайшей полуизогнутой стены.       Дьячихин уловил затухающий голос Гайсиной[1], переходящий в синтезаторный тон искина от отечественной корпы.       – Думаю, следующей песне, – монотонно проговорила крохотная шайба колонки, полыхнув сиренью, – суждено быть такой – Стольный ГрадЪ, песня «Молитва».       Завелся хор, отдаваясь реквием колокольного набата.

Закрываю глаза, услышь меня, отец,

Я заблудшая овца в этом стаде овец.

Дай мне в душу свет и обогрей!

Благослови мой путь среди других путей!

Укроти мой гнев и прости мой грех!

Я с тобой один, снова против всех…

      – Знаешь, вкусы у тебя весьма специфичные, – задумчиво молвил Чиж. – Посмотришь – ну педрила педрилой, а в плейлисте, что ни альбом, так околофутбола или скиновские темки. А одеваешься – привет, софт-гранж десятых!       – А ты до хера разбираешься?       – Я притягивал к себе много кого в Мариборе, – развел руками Павел.       – Проблемы тоже?       – Только от одной компашки из сварожичей.       – От их коменданта? – Дьячихин затянулся, отлегло.       – Ублюдыш на Векшине, да.       Ератник взял пачку «Кента» и вынутую сигаретку зажал зубами, поджигая ее ловким щелчком пальцев.       – Ты же мертвец, – заметил Волька, – зачем тебе никотин?       – По приколу.       – Фу! Да не закрывайте же вы окно! – взорвалась Терехова, шагая широким шагом к трем высоким окнам у изогнутой дальней стены.       Щелкнули замки. Девушка широко распахнула оконные створки, впуская морозный воздух в помещение. Она подхватила пепельницу с низкого подоконника, прошествовала к Дьячихину, вырывая у него изо рта сигарету, которую потушила. Савватьевич отупело уставился на нее, но смиренно прилег. Тоже Анастасия проделала с Павлом, чем оказалась одарена суровым и злобным взглядом, медленно поднимающегося с кресла ератника. Тот на несколько голов был выше девушки. Терехова рядом с ним была все равно, что мышка в сравнении с мейн-куном.       – Слышь, сопля ты дивергентная, не борзей-то.       – Павел, не называй ее так, – медленно покачал головой Володя.       – Некоторые вещи надо называть своими словами, – процедил ератник.       – Это обычное оскорбление, какое было принято у мольфаров, – отрезал Дьячихин. – Развратили мы общество, а Хозяйка и Головы потакают этому.       – Ой, только не начинай снова! – поднял руку Павел, присаживаясь в кресло. – Я понял еще при первой нашей встрече, чего ты хочешь. И знаю, что ты преследуешь в отношении меня.       Это застало Володю врасплох, но виду он рискнул не подать.       – Правда?       – А могло быть иначе?       Не-мертвец развел руками.       – Ты прекрасно знаешь, что я участвовал в убийстве яриловичей, – сказал Чиж. – И ты вряд ли решился бы просто так позволить убийце заняться его местью в посмертной цели. Я так думаю, ты оттягиваешь момент.       Савватьевич задумался против своей же воли. Этот Чиж буквально подкидывал Вольку на размышления о собственных действиях. Особенно в отношении самого ератника. Призыв покаянника – как изначально он и Кастор думали – планировался ради его страдания от дальнейшего. План был проработан и действен. Но после того злополучного разговора в брошенном Круге внутри самарчанина что-то проклюнулось. Настасья Коробкова не заслужила той участи, какой ей желает Чиж-ератник.       Не уж-то это человеческая жалость вынуждает Владимира оттягивать отмашку Павлу? А если это так…       – Застал врасплох! – осклабился Павел.       – Я лишь задумался, – ответствовал Володя небрежно, – а может быть, и вправду – я оттягиваю.       – Тогда ты стоишь у меня на пути.       Дьячихин понимал это. Единственная его связь с этим парнем – это связка призывателя и призванного. Больше ничего, ератник не был Савватьевичу ни другом, ни знакомцем в прошлом, а значит, малейшее проявление не дружелюбия в сторону ератника, и тот продемонстрирует весь свой запас авторских формул на самом яриловиче. Связка будет удерживать посмертие от конкретного убийства, но навредит ератник ему не хуже коменданта хорсовичей.       Савватьевич глянул на Чижа.       – После сегодняшней ночи. Я не буду удерживать тебя больше после того, как мы сегодня ночью пролезем в Марибор.       Володя выдержал паузу.       – Правда, мне очень хочется, – добавил он нехотя, – чтобы показал еще каких своих формул.       – Ты не в том состоянии, – покачал головой Павел.       – И ты не в состоянии снова лезть в Марибор, – вставила свои три копейки.       – Was du sagst? Этот говнюк не отказался еще от своего плана? – вопросил появившийся в дверях Кастор.       – Нам надо добраться до алатыря, – раздраженно отрезал самарчанин, – вы оба сами это знаете.       – Тебя отделал комендант этих хорсовичей! – возмущенно воскликнула Анастасия. – Тебе нельзя лезть в Марибор.       – Анастазия правду говорит, – Лингг сделал глоток кофе из пластикового стаканчика. – Ты встать на ноги даже не сможешь, aber sie lassen Sie auf keinen Fall durch die Burg schlendern.       – Хули он постоянно по-немецки мандит? – указал на колдуна Чиж.       Дьячихин отмахнулся – этих возмущений ератника насчет происхождения Кастора самарчанин наслушался с лихвой. Порой выбешивало…       – А кому предлагаешь тогда идти? – вопросил Волька у Лингга.       – Несколько наших еще в поселке. Утром встретился с Айгеном Апраксиным.       – Женя мне не нравится, – поморщилась Терехова.       – Он надежнее тебя, jedenfalls, – бросил ей немец. – Айген в организации дольше тебя.       – Да перестаньте же вы, – раздраженно выдохнул Савватьевич, уронив руки на лицо, – ей-богу, не братство, а сброд херососов.       – Deshalb sind wir Einsiedler, – кивнул Кастор.       Все примолкли. Павел театрльно и нарочито громко вздохнул.       – Скучные вы, – академически пропел он.       – Ну прости, dass wir keine Children of Horse sind, – Кастор глотнул кофе.       – Меня бесит, что он мандит на своем фашистском.       – А меня бесит, что ты оскорбляешь меня, не понимая даже разницы.       – Полегче, фриц.       – Довольно, – проговорил Владимир с расстановкой. – Кастор, у тебя будут предложения?       – Ich habe sie immer, – повел рукой со стаканчиком немец. – Марибор сейчас… Wie ist es für dich?.. Steht auf den Ohren?       – Ну да, – Володя понимающе кивнул, – все Дворы точно будут держать ушки на макушке после того, что было в Гнезде.       – Но сегодня еще и Хэллоуин, – весомо заметила Терехова.       – Велесова ночь, – поправил Дьячихин. – И хорсовичи, и сварожичи, и дажьбожичи будут сегодня валандаться по бульвару. Но крепость точно будут охранять приборы.       – Зная Костяна, он поставит лишь троих. Но зато каких! Чтобы весь Марибор гудел! В случае чего, – добавил ератник, чуть погодя. – Ставлю, что точно будут Степка и Коля.       Калач и старший Добрынич-Рюрикович, и один из них целый экстрасенсорик. Но оба еще и весьма талантливы в магии, а Николай к тому же знаком с Запретными знаниями. Да не абы какими – техника Пробуждение хоть и проста в освоении, но эффект дает убийственный. Чем глубже мольфар погружается в ее постижении, тем могущественнее аркана сможет призвать чародей из тьмы сефир.       Гигант из Сумерек, призванный тем коренастым хорсовичем, был заключительной манифестацией из этой Теургической Ветви. Таких призывали те, кто предпочитал специализацию на боевых чарах. В то же время Перевертыш, призванный Дьячихиным, приравнивался к седьмой манифестацией среднего ряда в своей Теургической Ветви. Тут уже активничали занимающиеся порчей и проклятиями.       – Надо отвлечь приборы, – Лингг снова глотнул кофе.       – Как?       – Предоставь мне хорсовичей, а Апраксину – сварожичей.       – А третьи? Ты дажьбожичей вообще не боишься? – едко осведомилась Терехова.       – Ich sehe sie night einmal als potenziellen Fiend.       Терехова вопросительно изогнула брови, не понимающе склонила голову.       – Дажьбожичи могут представлять угрозу, – заметил Чиж, – знавал я таких, которые отличались талантом.       – Я наберу кое-кому, – отозвался Дьячихин.       – Ни к чему, – покачал головой Лингг, – Анастазия сможет совладать с ними.       Самарчане перевели взгляды на немца.       – Deine Feuertaufe.       – Я не справлюсь! – заахала девушка, хватаясь за грудь.       – Волька уверял меня, что ты весьма быстро разобралась в устройстве ритуала. Ты проведешь один в корте Дна.       – Что ты задумал? – спросил Володя у Кастора.       – Наведем «Nächtlicher Wahnsinn» – при отсутствии экстрасенсориков эти люди, – говорил Лингг, – будут долго искать хост.       – Считаешь, что у Дворов нет экстрасенсориков?       Дьячихин вопросительно изогнул бровь.       – Степка Калач и Ромка Гончаров, – поднял руку Павел, чем привлек внимание магов, – они найдут твой хост быстро.       – Сделаю так, что они поплутают в собственных коридорах, – фыркнул немец несколько самодовольно.       – Чему вас только в Гьялдурхалле учат, – театрально сокрушился ератник, – Наводить порчу на ни в чем не повинных мольфаров! И все ради собственной выгоды.       – В Сессирумнире меня учили не только доброкачественному сейду, но и злокачественному – verderb war eine der Disziplinen zur Auswahl.       Колдун говорил правду – Волька видел его отметки в свое время. Да и в злокачественном сейде мужик был в самом деле хорош, плавал в нем лучше, чем сам Савватьевич разбирался в ритуалистике.       «Унруэштифте», которым та соплячка Афанасьева пичкала своего больного братца, был доработан Кастором Линггом. Немецкие колдуны в начальном варианте этого нарко-вещества закладывали время. Если бы та ситуация в Самаре повторилась с Дьячихиным вновь, а таблетки были сделаны по другому рецепту, то яриловичу пришлось бы проводить ритуал на крови, тратить несколько суток на настояние.       Так что, сейд Кастора Лингга был хорош. Савватьевич только понадеялся, что Анастасия не нахватается от этого чернокнижника негативных идей и запрещенных приговоров.

***

      – Как думаете, он жив?       – Хер знает, я не вспомню, в котором часу он вернулся, а мы с Мишаней и Никитосиком не спали часов до четырех утра.       – Мне он вообще написал, что ему нужны гвозди.       – На хера ему гвозди?       – Язык тебе прибить, – сонно ответствовал Асмодей, – чтобы тупых вопросов не задавал.       – Оно живое! – расхохотался Гончаров.       Винницкий раскрыл не отошедшую от желаний морфеевых трипов яшму, пусто уставился на заставших перед собой однодворцев. Разумихина провела ладонью по волосам парня – легкая неприятная дрожь отдалась в пальцы.       – Ты буквально исчез из Гвардейки, – озабоченно молвила она, – мне как Ио рассказала, что на тебя Красносолнечный обет наслали, так принялась искать тебя.       – На кой ляд те’ гвозди? – вскинул рукой Ромчик.       – По очереди.       Первокурсник уселся на кровати, прикрыл на мгновения глаза – только для собственного убеждения, что морфеевы трипы развеялись по ветру утра. Парень кинул взгляд на раскрытое от штор окно – небо было преимущественно было затянуто облаками, а солнечный диск лишь временам поглядывал на занесенный снегом Марибор, протягивая лучистые пальчики на миниатюрные изогнутые узоры на стеклах. Узоры напоминали о длинных нитях, они словно голые веточки деревьев расходились во все стороны.       На улице, должно быть, резко похолодало – прошлым днем было точно минус десять, Асмодей смотрел прогноз погоды в журнале «La Tempo De La Biendomo».       – Мы с комендантом и Викторовной были в Австралии.       – Его должно быть Костя отмудошил, – высказал общее мнение Илларионов. – Либо он ударился головой, пока выучивал каты многостороннего.       – А не рано ли его Асмодеюшке учить? – смутился Яковлевич.       – Я только пируэты учил, – изрек Асмодей. – Воды…       Разумихина опрометью кинулась в ванную, откуда вернулась через пару мгновений со стаканом, наполненным холодной водой. Винницкий одним залпом опустошил его.       – Во рту словно Бегемот насрал.       Я попрошу!..       – Молчи, мне тошно от тебя. Ты вчера трындел не померно много, голова болит от тебя.       Хорсовичи переглянулись.       – Это я – Чеширу, – отмахнулся первокурсник.       – А как вы в Австралии оказались? – осведомился Юрьевич.       – Портал.       – Узнаю методы Кости.       – Ну и как там в Австралии? – спросила Перепелицына.       – Жарко, – ухнул Асмодей, неспешно вставая.       Когда хорсович вернулся поздней ночью, почти под утро, он оказался бессилен перед настолько мощной силой кровати, что моментально отрубился, стоило его лицу коснуться подушки. Винницкий не помнил, как укрылся одеялом, кажется, он вообще этого не делал. В одежде прямо и рухнул, только кафтан валялся у изножья.       – Викторовна до трусов почти разделась.       Потянулось фирменное пацанское «о-о-о», сопровождаясь ярым и напористым удивлением. Яковлевич резво замолотил ладонью Асмодея по спине, а Добрынич-Рюрикович припал на колено, выведывая что да как. Разумихина скривила физиономию.       – Эта женщина странная, – зафыркала она.       – Да расслабься ты, – хлопнула Перепелицына подругу по плечу, – хоть кто-то из вас двоих покажет Асмодею свой вареник.       Блондинка отвела взгляд, залившись румянцем, а коротышка многозначительно захихикала. Однако нет-нет, а Разумихина одаривала кроху-подружку суровыми стрелами серой зелени.       – Гвозди тебе зачем? – поинтересовался Илларионов, подняв коробчонку.       Винницкий благодарно кивнул.       – Я буду делать из них хосты.       Все непонимающе уставились на первокурсника. Один лишь Мишутка стоял с задумчивостью в мордашке, пока не озарился осознанием. Он-то «Шестнадцать выстрелов» знал, прекрасно разбирался в устройстве этой технике.       – Етить, я и подумать не мог, – изрек пятикурсник, – что он решит обучить тебя «Выстрелам».       – Угу.       – Что за выстрелы? – вопросил Добрынич-Рюрикович, глядя то на Винницкого, то на Илларионова.       – «Шестнадцать выстрелов» – техника Константина Владиславовича, – сказал Асмодей. – Он меня учит ей, чтобы я скастовал ее, когда припрет нужда.       – Против Яшки Басаврюка с ее помощью, – весомо рассудил Мишутка, – ты точно справишься. Но рукописью с глифами лишний раз не свети. Есть у нас такие, кто лишний лай поднимет.       – Рукопись?       Остальные однодворцы тоже не поняли, стали водить глазами с Никитича на Асмодея и обратно.       – Костя разве тебе не дал рукопись с глифами, чтобы хосты готовить? – с недоверием уточнил пятикурсник.       – Мне Викторовна телепатировала их в мозг.       – Викторовна – телепат??? – завопили третьекурсники.       – Оу, ты тогда лучше в течении дня подготовь ставы, потому что к вечеру, – посоветовал Илларионов, – начнешь забывать их. Мозг удаляет ведь чужеродную информацию.       – Мне говорили об этом, – понимающе кивнул Винницкий, – но настолько быстро? Думал, времени больше.       – Твой мозг тебя ждать не будет, – сказал на это хорсович. – Костя должен был объяснить тебе, что и к чему.       – Объяснял.       – Наш организм – система сложная, – Илларионов оперся о рабочий стол первокурсника, – как печень выводит алкоголь, так мозг обнуляет чужеродную информацию.       – О чем вы вообще толкуете? – Перепелицына перевела взгляд с Мишутки на Асмодея.       Ни тот, ни другой в ответе не нашлись.       Через каких-то полчаса этот же состав уже вошел в общажную кухню. Винницкий был страшно голоден, а раз вокруг него этим почти что полуденным временем собралась целая компания для попойки, то первокурсник нехотя был вынужден предложить им тоже перекусить. Лишь трое оказались благоразумны и тактично избавили парня от лишних хлопот. Еще один плюс в карму Асмодей подкинул Илларионову – все же славным и добрым был Мишутка, не даром даже его имечко у всех на слуху было в такой ласковой форме. Шпингалетка на Перепелицыной слетела на том, что сыта была собственным завтраком.       А Разумихинская наследница вежливо поблагодарила, но отказалась по причине не желания нагружать Асмодея лишней готовкой.       Хорсовичи уселись за высокими табуретами, приставленные к шкафчикам с мраморными столешницами. Пятикурсник пояснял младшим за комендантскую технику, но без лишних приукрас, а Яковлевич покорно ожидал, когда его накормят. Нахлебник уже был в курсе, как Винницкий вкусно готовит… Юрьевич вызвался помогать товарищу – полтавец готовил не плохо, но на вкус самого Асмодея лишний раз мог передержать или переборщить с солью.       Первокурсник в темпе перебрал в голове все, что когда-нибудь готовил на завтрак. В Мариборе он один раз готовил яичницу в хлебе… Парень тут же полез в шкафчики – пальцы обжог прикрытый свежий хлебушек. Он всегда был свежим, любой снек или гарнир, находившийся на кухне – в шкафчиках ли, в широком черном холодильнике ли – всегда был свеж. Винницкий считал, что это общажные домовые обновляли продукты каждое утро на рассвете.       Хлеб полетел рядами ломтиков, а Руся занялся шинкованием колбасок. На кухне суетились помимо этой парочки еще с полдюжины однодворцев, в основном старшие.

…Тянем-потянем эту тягу атомную

Под реквием по родным пенатам.

А за тонировкой иллюминатора -

Землю разделит линия Терминатора.

А там, внизу, остались одни

Шаманы в лесу, как в траве муравьи…[2]

      Мозговыносящий бас на припеве продирался сквозь мягкий, ласкающий уши мотив. Под широкой вытяжкой, облицованной сливочным камнем, корпели над жаркой пельменей пара четверокурсников. Пара невысоких третьекурсниц, названные Ромой и Русиком Лизой и Светозарой, долго занимались пропаркой тефтелей и варкой куриного супа.       – Доброго утречка всем, – пропела вошедшая первокурсница.       – Вила, солнышко мое! – запищала Разумихина, стоило Стадниковой подать голос, кинулась в ее объятия.       От неожиданности ее подруга Видзиш чуть не выронила телефон.       – Здравствуй, Мишь… – осторожно помахала рукой Стадникова, глянув на пятикурсника.       – И тебе не хворать.       – Мне кажется, – тихо шепнул Ласка, левитируя следом за собой несколько яиц, – Виленка не ровно дышит по Мише.       – По мне так ничего особенного не вижу, – ответствовал Асмодей.       – Ты и намеки Викторовны не видишь, – хохотнул Касперский.       – Умолкни, не то останешься без завтрака.       Крохотные обрезки сыра набирались невысоким Эверестом на видавшей виды деревянной досточке. Майнкрафтными кубиками простаивали нарезанные колбаски рядом. От сковородки уже поднимался дымок, Винницкий закинул колбаски в пролитое масло. Слух уловил тихое шкворчание, парень чуть по чуть прибавил огонька.       – Борода чего-то игнорит со вчерашнего вечера, – говорил Ромчик, – мол, важное дело, занят. Сука, рот ставлю, падла на Векшине за несубординацию отправил Андрюшу на курьи.       – Надеюсь, Бугаевский полетел следом, – Ласка сокрушенно покачал головой.       – Мне говорили, что Мовсесовна его отчитала при всем Дворе, – заявил Мишутка. – Еще орала, дескать, почему она должна краснеть от поведения ее студента перед представителем чужого Двора. Ты ничего не знаешь об этом, Асмодей?       – Комендант ей рассказал. Ложкой собирай теперь все в тарелку, – сказал первокурсник Юрьевичу, тот кивнул.       – Многословный ответ, – пробурчал Гончаров с набитым хлебным мякишем ртом.       – Дай мне тоже.       Илларионов потянулся за ломтиком хлеба, Яковлевич хлопнул пятикурсника по руке и сгреб все мякиши себе поближе, скалясь словно сам Голлум выбрался из фэнтезийной киноленты и принялся защищать драгоценный хлеб вместо кольца.       – Куда культяпки тянешь, Никитич?       – Едой поделись, лысая мразота, – зафыркал хорсович, – в писании как говорилось, хлебом делиться с обездоленными надо.       – Во-первых, ты не обездоленный – профорги получают ого-го!       Гончаров присвистнул против воли.       – А во-вторых, я писания не читал, – Яковлевич покачал головой, – знаю только, что в Библии сюжетная дыра в самом начале, где про свет и его источник говорилось.       – Теперь кладем хлеб.       – Во время блокады хлеб был на вес золота!       – Обжарить его надо?       – Минуту подержим и будем столовыми добавлять в углубления колбаски.       – А сейчас и не сорок первый год, – вытянул челюсть третьекурсник. – Но ладно, Никитушка, держи – я не жмотяра. О-о, Давид Сергеевич! Чего ты, обосрыш, готовить наведался? Борода тебе ничего не писал? Не говорил?       Рома и вошедший четверокурсник хлопнулись по плечам.       – Ему там чего-то важного поручили, – хорсович и пятикурсник хлопнули ладонями, чокнулись плечами, – ушел с головой в это. Как ты, Мишань?       – Мало-помалу, Дав, – Илларионов неопределенно качнул ладонью. – Ты коньячка привез того? Который очень вкусный был?       Протяжной лаской гитарного грифа в периодичности с раза на два ушла в заплыв мелодия, напоминая о декабрьских морозах, через них просачивались теплые лучики. Они напоминали о сладостях, которые человек будет ждать, даже если пройдут годы.

Там, где океан касаток

И хитрый жук по небу

Катит солнца шар на запад

И еле тлеющей дугой

Как хвост электроската, моя тоска.

На самом одиноком корабле

Я приду к тебе с…[2]

      Четверокурсник Давид поднял палец, вслушиваясь в текст исполнителя.       – Я приду к тебе с ним в декабре, – заявил хорсович. – Бородач же небось делает что-нибудь к Велесовой ночи, – добавил парень лысому товарищу. – Вы, кстати, что-нибудь планируете?       – А теперь яйца. – Винницкий ловким движением ножа рассек скорлупу надвое, породнив треснутый калейдоскоп с вязким желтком. – Пожарятся минут пять и накроем для пропарки.       – А они легко готовятся, – весомо заметил Русик.       – И сытные.       – Чат молчит, – развел руками Гончаров, – но Костя же с малышом занимается сейчас, так что собирать всех, может, будет Илеся Оконникова.       – Илеся Оконникова? – смутился Винницкий.       – А для чего собирать? – осведомилась Видзиш.       – Не бери в голову, – отмахнулся Русик, – это локальный мем.       – Каждый год мы тридцать первого октября в Велесову ночь, – Мишутка откинулся назад, водя ладонями по затылку, – собираемся в Кабуки и смотрим какой-нибудь кинчик до утра.       – Кто-то еще умудряется нажраться за это время, – хохотнул Юрьевич.       – Мы, например, – прыснул Яковлевич, сморщив глаза.       – А что смотрите?       – Каждый год разное, Илона.       Илларионов положил руку на мраморную столешницу.       – В том году, – из-за спины Видзиш выскочила однокурсница Ромы и Русика Светозара в белом топике, туго обтягивающем ее не хилую четверочку, – мы смотрели «Ведьму», «Бабадук» и «Семейку Аддамс».       – Но по традиции всегда начинаем с «Кошмара перед Рождеством», – вставил свои три копейки четверокурсник.       – Это у вас что-то вроде традиции? – Перепелицына оглядела присутствующих, старшие согласно кивнули. – Круто!       – Но сейчас чат с президентами бюро молчит, – пятикурсник полез в мобильник, смахивая пальцем блокировку экрана, – а Леся в кино профан, обычно просит у меня совет, что посмотреть.       Стадникова осторожно обернулась к старшему однодворцу.       – Ты так хорошо разбираешься в кино? – тактично осведомилась первокурсница.       – Ты что? – протянула третьекурсница Кулиш, чертом из табакерки выскакивая перед девушкой. – Миша очень хорошо разбирается.       – Во Дворе ходят легенды, – поднял палец Гончаров, вжал голову в плечи, – Никитич Илларионов пересмотрел все фильмы и сериалы, какие человечество только придумало.       – Даже те, которые утеряны, – поддакнул Давид Сергеевич.       – А еще он амбассадор «Сабрины», – закивал Русик в согласии.       – Новой?       – И старой, – подмигнул Яковлевич.       Мобильник Илларионова вздрогнул от поднявшегося мелодийного воя.       – Помяни черта, – Мишутка смахнул зеленый кружочек в сторону, – да, Лесенок?.. На кухне, Асмодей лысого готовится кормить… Да какая похабщина?       – А, вот и ты.       Олеся Валерьевна шагнула в кухню, кладя трубку, она приветственно улыбнулась всем, ярким утром желая хорошего настроения. Оно само было у старосты весьма приподнято. Мольфарка и Илларионов крепко и взаимно обнялись.       – Звучало похабно, – нахмурилась девушка, – будто… В общем, нужная твоя помощь, Мишуточка.       Пятикурсница коснулась плеча парня. Стадникова украдкой стреляла на эту парочку глазами, Асмодей не преминул себе это заметить. Похоже, Ласка прав – Вилене действительно нравится этот голубоглазик.       – Костя занят сегодня Асмодеем, – объясняла староста Иконникова. – Он, кстати, попросил передать, что будет ждать тебя в Кабуки, – сказала она Винницкому.       – С самого утра.       Первокурсник уронил подбородок на грудь.       – Ну, – Олеся Валерьевна развела руками, – это в твоих интересах, сам встрял в это говно.       – Олесь, ты ведь в курсе, – Ромка весомо покачал головой, прикрыл на мгновение глаза, – Бугаевский сам наложил Красносолнечный обет на паренька.       – Ром, конечно, я это знаю, – девушка всплеснула руками, ее слова и третьекурсника были самим собой разумеющимся, – Вит мне все рассказал. Но будь хоть ты на месте Асмодея, сказала бы то же самое. Он встрял.       – К сожалению, выбрала язык фактов, – не весело согласился Юрьевич.       – Хохол, мог бы и поддержать, – шикнул Яковлевич.       – Завтрак готов.       – Правда не бывает удобной, – повела рукой Иконникова.       – Асмодеюшка, целую твои руки!       Гончаров чмокнул ладони Винницкого, стоило тому разложить по тарелкам завтрак. Нутро пробрала неприятная дрожь. Рома со зверским аппетитом набросился на яичницу в хлебе. Винницкий аккуратно вложил в рот обжигающее небо блюдо. Разжевал, пробуя рецепторами все и сразу. Баланс соблюден не был – соли не хватало, возможно, следовало бы добавить немного молотого.       Ромчик и Мишутка были страшными любителями острого, и Асмодей, припомнив это, мысленно осек себя. Он что, стал привыкать к острому, раз перчинки не хватало?       …В прошлый раз, когда ты обжаривал пельмени с нашинкованным халапеньо, я был готов волком выть!..       Извращение с той недели парень запомнил на всю жизнь. Идея принадлежала пятикурснику, Илларионов вообще добавлял остринки в любую еду. Но справедливости ради слепил Никитич пельмени на усладу глазам. Но вот понять это… Даже бутерброды с морепродуктами, которые по-барски облепили халапеньо…       – Не хватает соусца, родненький.       – Лысый в край омурлел, – усмехнулся Илларионов, – я считаю. Его накормили, а он еще и выеживается.       – Я скажу так, – принялся подытоживать Руся, – хороша без добавок еда та, которую приготовил профессионал.       – Вот это ты первака попустил, Русь.       – Но я не Рома Гончаров, – Ласка положил руку на плечо однокурсника, – мне очень вкусно.       – Спасибо, Русь.       – А меня засрал…       – Мишь, ты поможешь выбрать фильмы?       Олеся Валерьевна по-щенячьи округлили глазки, облокотившись об однодворца. Стадникова продолжала осторожно наблюдать за однодворцами.       – Никогда не могу ей отказать, – устало выдохнул парень.       – Участь того, кто не умеет, – махнул вилкой лысый хорсович, – говорить «нет».       – Поэтому Мишутка хороший, – заявила на это староста Иконникова, – только, если бы не скрывал некоторые вещи от друзей, цены ему бы не было.       Почти все поняли, к чему клонила пятикурсница. Почти все стали водить глазами то на Илларионова, то на старосту хорсовичей. Обстановка в моменте стала напряженнее, – Винницкий вообще не мог никак в толк взять, почему Олеся Валерьевна тотально так не закусила на Никитича. Взять ту же самую Видзиш, так та до сих пор игнорировала Асмодея на занятиях после той ночи за его слова. Ромчик рассказывал, что их старшина Диварян вообще поругалась с третьекурсником из-за того, что тот не принял ее сторону. Со стороны знающих складывалось ощущение, что между младшими и старшими возникает пропасть, а она одно сплошное недоверие.       Именно из-за этих моментов во Дворе первокурсник не понимал свою старосту. Если бы тот же комендант Демирев, скрывший обращение скончавшейся подружки Иконниковой, Стребаковой, в клобука, не был, в конце концов, выше в аппарате Двора, то глядишь Олеся Валерьевна и предъявила бы ему. О том же молчали и Иммануилович, и Деордиев, но и те были не последними лицами во Дворе, кто на хорошем счету у всего лицея. Но вот Мишутка Илларионов…       …Возможно, она или очень ценит нашего пятигодочку, или есть кто-то, кто пугает ее до усрачки, потому что близок к Мишуточке…       Или было и то, и другое одновременно. Как бы то ни было, хорсович досадно и глубоко вздохнул, шевельнул бровями.       – Порой лучше жить в незнании, – ответил Илларионов и неспешно встал с высокого табурета, прежде чем Олеся Валерьевна ему что-то сказала. – Я пришлю тебе список фильмов, Лесь.       – Ты его обидела, Валерьевна, – заметил Гончаров, как только Мишутка скрылся в коридорах.       – А меня обидело, что он молчал, когда надо было рассказать, – шикнула мольфарка в ответе. – Сильнее всего я злюсь на Костю за это.       Комментарии были излишне. У Винницкого до сих пор стояла перед глазами плавающая картина минувшей призрачной ночи, что выла белесыми костями в глубоких индиговых тенях. Как староста срывалась в слезах, чтобы броситься к посмертию своей подруги, но ее удерживали шестикурсники. Ее злобный взгляд на Константина Владиславовича после ритуала Асмодей тоже запомнил.       – Чувствуется напряжение, – медленно проговорил Руся, осторожно посматривая на старосту Двора, – предлагаю сменить тему. Олесь, мы будем украшать Гвардейку? Скоро полдень будет.       – Что? А, конечно, будем, – кивнула хмуро Иконникова. – Вит, Вилка и Коля уже достали украшения, а Ваня колдует иллюзии. Хотите помочь?       – Нет…       – Можем, – перебил Ласка, куда настойчивее.       Русик хлестко уронил руку на плечо Ромке, сжимая пальцы, потянулся к уху, томно выдохнул:       – Потом она не заметит, как мы пронесем в Кабуки коньяк.       – Вы омурлели, Русик???       Третьекурсники встрепенулись.       – Шучу, – нервно выдохнул парень.       – Я тебе дам, шутит он! – Олеся Валерьевна пригрозила кулаком.       Сурово притопывая, она двинула к выходу из кухни. Хорсовичи провожали свою старосту долгим взглядом. Винницкому надо было заняться хостами, пока комендант сам не наведался за ним. Асмодей подумал о том, что Демирев придумал на этот день – вчера была лекция о его технике, а Елена Викторовна рассказала, как расширяется территория, показала свою. Затем парень после долгих часов теории начал практику боевых движений Двора. Кости до сих пор ныли… Они точно продолжал работать над схемами.

***

      В этот раз первокурсник был готов сразу к австралийским жарочным наносам. Словно расслабляющая человеконечность в белом и черном да коротком Винницкий погрузил пальцы ног в горячий песок, корпел над гвоздями, оборачивая каждую шапочку в спрессованную бумагу. Глифы Арахны уже начинали мало-помалу ускользать из периферии глаза. Подписанные рукой комментарии становились менее читаемы. Мозг обнулял информацию.       Для создания собственных хостов Кощеева принесла Асмодею специальные чернила. Как она сказала ему, они сделаны Лясуном из паучьей крови, которую Ермил Васильевич смешал с жиром чмуха – чем бы последний ни был.       – Тонкой кистью не удобно, – заявил хорсович преподавательнице.       – Васи – тонкая бумага, обычная ручка продырявит ее, – ответила парню девушка, прервав тихий бубнеж под аккуратным носиком какой-то песенки.       Неспешно парень проходил дебри ставов мельтешащих на периферии глаз инородных глифов. Ускользающие комментарии заметок, писанных от руки, сообщали первокурснику, что вязи можно проводить между любым глифом, но важно, чтобы став шел через определенное направление.       Для первого хоста Асмодей взял глиф «машет» – он был целью, которая созидала фокус, подводя любую вероятность под одну линию. Если первый хост и виделся Винницкому с какой-то целью, то о безопасности. Хорсович считал, что перво-наперво надо обезопасить себя. А для этого парень связал «машет» с «мис». Связывал этот став первокурсник через глиф «тарлеф», который был своеобразной точкой обновления, трансформацией.       «Вызов ситуации?», – гласил тонкий исчезающий комментарий напротив става «арет / машет». Если эта вязь создает необходимую заклинателю ситуацию, то Винницкому было бы важным грамотно оценить обстановку во время столкновения с Басаврюком, если оно будет. Вязью соединения для перехода Асмодей выбрал «ио», чтобы была конкретика, как гласили заметки в уголках глаз.       «Кха» влиял на материю, будучи «чем-то вроде боевого глифа, но каким образом это боевое будет выражено?». «Фэе» же было чистой дестабилизацией, когда все вероятности расплетаются. Кажется, этот глиф использовал Константин Владиславович в своих наказах. Если сплести эти два глифа вместе в став и провести вязь через «лаа», то есть активность и движение вперед, то такой хост сможет, возможно, провести уничтожение по широкой области.       Если Винницкий был готов прибегнуть к такому ставу, то до этого надо отвлечь противника. «Вэт» – стихии, по сути, этот глиф оперативно влиял на любую стихию. Если хорсович свяжет этот глиф с «бэль» через «арет», то комбинация будет вполне рабочей. Даже заметки на периферии сознания подсказывали, «тесты выдают положительный результат, но при использовании «вэбру» через «фэе» эффект в разы лучше». Описания этого самого эффекта не было, поэтому подобный став вызывал у первокурсника вопросы.       – Это уже какой по счету? – осведомилась Елена Викторовна неожиданно, что Асмодей выронил кисточку из рук.       – Шестой.       Кощеева осторожно зажала между пальцами готовый хост, вгляделась в него. Отличительной чертой такого хоста была весьма крупная шапочка из вагами. Бумагу требовалось спрессовать в квадратик и закрепить на железной шапочке с помощью второй васи. Предварительно, естественно, на скомканной бумажке выводилась вязь, а на верхней, которой все удерживалось, описывался сам став.       – Испытать не хочешь?       – Надо бы.       С той стороны портала пространство отрыгнуло, деформировалось, и под нарастающий безумный ритм синтвейва появился комендант хорсовичей, неся в руке громадную колонку в половину габаритов самого Константина Владиславовича.

Я так хочу, хочу я, хочу,

Отсоси, отсоси, отсоси, я прошу!

Ты в мыслях, ты в мыслях, ты в мыслях моих,

Застрелить бы тебя, чтоб курок поутих!

Палю я в тебя на радость себе,

Стреляю везде, оставляя дырки в солнце…[4]

      Демирев ритмично дрыгал головой, так и эдак корчил гримасу, буквально чувствовал этот синтвейвский электрон, струящийся дымными завитками через носоглотку в легкие, где пульс шел в такт каждому удару барабана и завыванию электронной скрипки. Чувствовать этот мужчина, конечно, умел весьма хорошо. Хорсович поставил колонку на песок, не переставал двигаться.       – Вот так живут антисоциофобы! – крикнул Константин Владиславович поверх бездонно стреляющей по ушам музыке.       – Вы на «CYBERPUNK» подсели? – уточнил Винницкий. Комендант приложил руку к уху, явно ничего не расслышав, поставил песню на паузу.       Огоньки на колонке моментально стухли.       – В «CYBERPUNK» переиграли? – повторил парень.       – Мы как вернулись ночью, – Демирев запрыгнул на колонку, – я подумал, а почему бы не залететь. В одиннадцать дня только вышел в люди.       – Задрот, – фыркнула Елена Викторовна.       – Задрот – не задрот, а проверять домашку буду, – Константин Владиславович подпер руками голову, уставился на Асмодея дебильной улыбочкой, – как с ней делишки?       Винницкий демонстративно поднял готовую полудюжину хостов. Комендант хорсовичей критично принял между пальцев один из первых, внимательно осмотрел.       – Готов испытать их? – старший подкинул гвоздь с вагами.       – С движениями?       Комендант Демирев ехидно изогнул уголок рта – первокурснику это выражение дало понять все, Константин Владиславович другого и не принял бы. Первокурсник обязан был провести тест хостов только через боевые движения – все финты, переходы и перескоки, обманные маневры – все то, что хорсович учил уже ночью. Он помнил как, но не помнил последовательности. Его ждет муштра…       – Отойди в сторону, Ель, – Демирев соскочил с колонки, шагнул к центру пляжа.       Кощеева покорно отошла к подлеску, где присела на щербленный булыжник. Комендант поднял палочку кверху и прочел вчерашнюю формулу, ограничившую мир вокруг. По краю эпидермиса, задевая мельчайшим дуновением сужения мироздания волоски на коже, пробежало знакомое по вчерашнему дню ощущение. Низина с водопадом вновь ограничилась верхними уступами скал.       – Я не буду отвечать, – хорсович обернулся к первокурснику, – но я буду уклоняться от твоих атак, чтобы не показалось легко.       – Только не угробь его!       …Интересно, это она нам или коменданту?..       Винницкий убрал хосты в карманы черных шорт, присел, приняв изготовку. Требовалось срочно придумать стратегию, бездумно выбрасывать гвозди нельзя. Так говорил вчера комендант после того, как Викторовна продемонстрировала свою территорию. Асмодей призадумался, как бы обставить выпады хостов… Можно было бы поставить сперва одну пару – одной вязью ставов хорсович обезопасит себя, другим отвлечет Демирева. Парень, вынув гвозди, быстро отловил яшмой нужные глифы на вагами.       Константин Владиславович неподвижно стоял, не отрываясь, смотрел на первокурсника. Винницкий приготовился метнуть хост с глифами для отвлечения внимания. Резко старший вскинул руки, остановил Асмодея от действ. Даже Чеширский смутился.       – Погоди-погоди! У меня есть музыка для настроя, – старший спешно полез в широкие рукава своей юкаты, – а то какой-то ты шибко серьезный.       Парень ничего не понимал – какая музыка, какой настрой? Демирев что, пытается неопытного мольфара отвлечь? Хорсович глянул на Кощееву, ее лицо ничего не выражало, будто все так и должно быть. Бегемот появился рядом с ней, подогнув передние лапки под себя, внимательно следил за обоими мольфарами. Комендант тщательно выискивал в телефоне что-то, пока лицо его не озарилось. Колонка издала протяжную трель, лампочки вспыхнули радужным блеском.

Телки не скажут о маме ниче,

Залпов шестнадцать, крупнее обойма.

Сук, о Доны папке прикрути язычок,

Труп твой в баул, я хапуга на бойне. 

Парниши респектят мне и мамуле,

Здесь так опасно, от брони все пули!

Залпов шестнадцать, полегли все братули,

Ра-та, ра-та…[5]

      Бойкое начало песни плавно спустилось в низине спокойствия, рассуждая, что даже самый злобный тип, превосходящий любого похожего из Кингстона, не имеет никакого права оскорблять мамулю исполнительницы. Удивительным образом для Винницкого песня подстегивала к действиям – парень метнул гвоздь с вагами в сторону, резанул пальцами по воздуху словно ножницами. Тут же он приготовился уйти в бок, чтобы обойти Константина Владиславовича сзади.       – Первь рѣдъ! – хост треснул.       И ничего не случилось, а Винницкий уже кинулся в сторону, позволяя Потоку подхватить его в ногах. Константин Владиславович разочарованно покачал головой.       – Я же тебе говорил, обязательно читаешь став после модуля силы.       Винницкий забыл об этом, а возможное отвлечение уже провалилось. Оставалось только действовать дальше из того, что есть. Значит, пришло время себя обезопасить... Хорсович кувыркнулся, сделал сальто, падая на колено. Он быстрым движением выхватил из кармана сразу два хоста. Он использует их друг за другом. Первый резким взмахом влетел в песок, а второй Асмодей метнул в сторону коменданта. Пальцы ножницами чиркнули по воздуху.       – Въторъ рѣдъ – машетъ і мисъ!       Гвоздь с вагами, загнанный в песок треснул, и в тот же миг Винницкий ощутил, как крохотное, узкое пространство вокруг него завибрировало. Почти не заметная глазу пленка слоя магической энергии обвила первокурсника со всех сторон, словно материнская защита. Затем хорсович вновь хлопнул пальцами на подобии ножниц.       – Третїи рѣдъ, – спохватился мольфар, понимая, что второй выброшенный хост уже почти достиг коменданта, – кха і ѳеѥ!       Гвоздь треснул, после этого последовала грязная канонада подрывов у лица Константина Владиславовича. Взрыв застлали весь силуэт хорсовича, тот вынырнул из области пушечных грохотов ловким пируэтом. Старший ушел в полусогнутые и прыгнул, завертелся юлой в воздухе. Винницкий на автомате выхватил из кармана хост, едва ли кинул взгляд на выписанные кистью глифы. Гвоздь с вагами полетел от плеча, пальцы чиркнули ножницами по воздуху.       – Четвьртъ рѣдъ – ветъ і бель!       Налетел мощный порыв ветра, сбивающий Винницкого с ног. Взмыли речные волны излучины, громадным цунами взрываясь в крохотным песчаным пляжем. Запылали пожарами солнечные лучи. Заходила ходуном земля, поплыл песок. Каждую природную стихию Демирев перехватил, крикнув в моменте «Расєнгѧнъ!», он скрестил пальцы обеих рук. Мощный порыв ветра явными вихрами всосался между ладоней, создавая четко видную глазом сферу, которую Константин Владиславович метнул в сторону высокой волны. Высокое цунами разнесло, подняв воду в воздух и дождевой капелью пролив ее о песчаную оземь.       Пожар, полыхнувших в воздухе солнечных лучей, старший хорсович потушил вырвавшимися земными недрами. Они словно высокие каменные щиты выросли на километры вверх, закрыли коменданта от обжигающего пламени. Демирев проскользил к трясущейся земле, поманил оставшиеся пламенные очаги за собой, словно покорной и жаждущей его девушке. Над ладонью мольфара вытянулась огненная стрела, ею Константин Владиславович запустил в ближайшую вынырнувшую из песка скалу, разнося ее на щебень.       Комендант ударил ладонью по песку, тряска утихла.       – Раѯвеисѧ! – Демирев взмахнул палочкой, герметичность растворилась в бесконечности. – Работают твои хосты исправно.       Старший склонился над лежащим в песке Винницким.       – Только, Асмодеюшка, – улыбнулся хорсович, протянул парню руку, – когда будешь повторять хост с последним ставом, добавь конкретную постоянную, иначе случится этот абзац снова.       – Понял вас, – первокурсник принял руку, встал на ноги.       – Ты умничка, Асмодеюшка, – Елена Викторовна активно аплодировала. – Я очень горжусь тобой и твоей работой.       – У него ее еще много, – сказал Константин Владиславович. – Больше двигайся – если бы я атаковал, то размазал бы тебя. Ты был раскрытой мишенью. Больше скорости, больше финтов, чтобы ты был недостижимым.       – Угу.       – А теперь план на сегодняшние полдня, – комендант Демирев щелкнул пальцами, принялся выключать чудом уцелевшую колонку, – отрабатываем старые каты и приступаем к изучению новых.       Винницкий едва заметно выдохнул.       – Что за упаднический дух? – старший склонил голову на бок, подбоченился. – Мы сегодня еще слетаем в одно место.       – Слетаем?       – Ты погляди, Ель, – рассмеялся Константин Владиславович, хлопнув подошедшую Кощееву по плечу, – как он посветлел аж! Да, мы с тобой слетаем в Пайн-Крик.       – Это где?       – В нескольких часах отсюда, – комендант Демирев махнул рукой куда-то в сторону, – ты и развеешься, и на мир за пределами Руси-матушки посмотришь, и опробуем несколько летных фишек.       Дальнейшие часы Асмодей тратил на отработку движений. Начиналось все неспешно – на подобии тренировок в каком-нибудь фильме про боевые искусства, когда играл томный аккомпанемент, а наставник какого-нибудь обещанного героя был самим слоу-мо. Он двигался в размеренном ритме мудрой черепахи. Винницкий в этом собственном сравнении был тем самым обещанным героем, он не понимал, почему учитель такой медленный, неспешный и излишне сосредоточенный. Поэтому-то парень ошибался, двигался быстрее, чем требуется.       Поражало первокурсника, как комендант умудрялся делать пируэты медленным сальто через воздушный переход. Другим поразительным стало, когда хорсовичи перешли к тотально боевым движениям.       – Взмахи палочкой или распальцовка при использовании перстней, – объяснял Константин Владиславович, широко шагая вокруг Асмодея, – вещь действенная, но стоит делу дойти до мордобоя, надо быть готовым защищаться по-старинке. Здесь нам поможет старое-доброе боевое искусство.       Демирев называл это «многосторонним боем», в ходе его он показывал первокурснику, что в рукопашном можно использовать все свое тело. Он считал, что в бою на смерть нет места принципам.       – Если тебе надо использовать ноги, – твердил комендант, – прибегай к тае, ударам ногами. Забей хер, что тебя будут считать телкой за это.       – А как же правило, что пацаны ногами не бьют? – усмехнулась Кощеева.       – Ты либо выйдешь живым из боя, – кинул ей старший хорсович, – либо трупом, Ель. Мои хорсовичи должны любой ценой достигнуть победы.       Комендант Демирев изъяснялся терминами, не давал к ним пояснений – Винницкий старался улавливать смысл на автомате. Хорсовичский «многосторонний бой» делился на два вида – так называемый, «твердый бой» был четким, отработанным и без излишка. Этакий брутальный функционализм от мира боевых искусств. У него были свои строгие правила – только конкретная, целенаправленная последовательность, старательно достигающая заданой цели по проторенному пути.       Но хорсович в лице Константина Владиславовича не был бы собой, а потому предпочитал импровизировать. Тут-то на сцену выходил «щегольский бой». Именно его Винницкий перенимал, учился на нем.       Было тяжеловато прикрываться, когда комендант Демирев сочетал магические атаки и клинчи, избивая и локтями, и коленями. После такого первокурсник падал с десятками синяков и кровоточащими ранами. Болезненным был боковой удар, наносимый с ноги, после чего Асмодей моментально падал, а его собственные ноги ныли навзрыд. Молодой мольфар сразу понял, он дословно повторить движения старшего не сможет. Чеширский подсказывал мысль:       …Делай подсечку, сам пригибайся – упор на руки, а всю кинетику в ноги!..       Кот усваивал много быстрее, много быстрее адаптировался. Асмодей решился прислушиваться к своему фамильяру. И не зря, несколько раз Константина Владиславовича первокурсник почти повалил. Как сказала при виде этого Елена Викторовна, яросто аплодируя:       – С его-то стоицизмом! Ты умничка, Асмодеюшка!       Кричала Кощеева и прискакивала. Улюлюкала она и краснела от вспотевшего и избитого лица паренька. Но это светлое и озаренное широченной улыбкой внушало какое-то… удовольствие.       А потом после недолгого душа в чистой излучине, в промокших одеждах, однодворцы взмыли ввысь, подхваченные Потоками. Они ушли оба в слипстриме, Винницкий следовал по пятам Демирева, но тот был далеко не в Потоке, его тело обхватывало что-то другое. Что-то более мощное…       Когда же они вернулись из Пайн-Крик, бывшего небольшим городком о паре-тройке улиц, где они дали по бутылочке такого себе местного хмельного смузи, от которого не то, что Винницкий, сам Константин Владиславович кривился и плевался, то задерживаться на берегу излучины в глубокой низине с водопадом и отвесными скалами не стали. В конце концов, первокурснику требовалось обмозговать сказанное в Пайн-Крик Демиревым.       После этого разговора хорсович был на каких-то нервах, Константин Владиславович поведал парню план действий Асмодея во время «охоты» на юёра. И как будто бы план был хорош, практически без изъянов. У Винницкого будет поддержка со стороны «медных на красном», которая в случае чего и сама сможет разобраться с зомби-призраком. Но спокойствия никакого не было. Наверное, от того, что время уходило…       Стоило Константину Владиславовичу и Асмодею выйти из портала в Кабуки, как оба хорсовича привлекли к себе внимание толпы однодворцев, неспешно разбредшейся по всему Театральному залу. Портал уложился по сцене с брошенным анти-магическим наказом. При виде избитого лица Винницкого и множества синяков на его руках и ногах зашептались почти все однодворцы. Парень заприметил Антивирусного на Добрынич-Рюриковиче и Разумихину.

Ночь, ночь так черна.

Чернь, чернь днем скудна.

Жизнь, жизнь в черном свете,

Да и солнце черным тоже светит.

Знай, знай, незнание верх взяло

Белым, белым, белым бело.

Черный день станет белым,

Но лишь когда не буду мягкотелым…[6]

      Олеся Валерьевна моментально подскочила к коменданту.       – Только поглядите на него, – зашипела староста Двора, – как отвечать на сообщения, так он игнорит. Да и как поднять трубку, он вне зоны доступа.       – Ну что поделать, Лесь, вполне осознанно вне зоны доступа мы, – пропел комендант.       – Кость, я могу понять, ты готовишь первака, – Иконникова помассировала виски, – но нельзя просто так брать и игнорить всех старших.       – В самом деле, – согласился подошедший Деордиев, – Кость, ты хотя бы чаты проверяй иногда. И я, и Коля тебе всю личку забили, а ты молчишь.       – Ванюша, у меня и Асмодей время так-то поджимает.       Константин Владиславович щелкнул пальцами по запястью.       – Я это прекрасно понимаю, – поднял руки Иоанн Алексеевич, – но нельзя на весь день исчезать, ни слова не сказав. Мы так-то всю Гвардейку сами украшали, а помощь бы нам не помешала.       – Чат президентов бюро, видимо, – комендант Демирев задумчиво чиркнул ногтем по подбородку, – для мебели нами был придуман. Набрали бы Гоар, хера ее культ-масс прохлаждается?       – Мне кажется, это бесполезный разговор, – фыркнула староста.       – Лесеночек, у нас первак может подохнуть, – медленно проговорил старший хорсович. – В Смородине уже и так целый труп лежит. Послезавтра похороны.       – Даря уже поставила свой седьмой бдеть, – заявил коренастый шестикурсник.       – Хоть что-то полезное сделают, – сплюнул комендант Демирев.       – Ты к ним слишком сильно придираешься, – заметила Олеся Валерьевна.       – Я к ним еще не придираюсь, – покачал головой мужчина, – чего не скажешь о тебе.       – Прости?       – Если тебе настолько по херу, что у нас Красносолнечный наложили на парня, – процедил Демирев, – ты мне так и скажи. Я от тебя отстану.       – Мне не по херу.       – В таком случае позволь мне с ним заниматься, – взмолился Константин Владиславович, – пока время есть.       Комендант практически умоляюще сцепил пальцы рук       – Ты – староста, и в твоих обязанностях следить за Двором, когда я занят, не так ли?       – Так, – Иконникова медленно кивнула, – но я прошу не отодвигать Двор на задний план, когда ты занят.       – Я не отодвигаю, – Константин Владиславович развел руками, – ты поставила кого-нибудь на стороже Велесовых врат? Я – как видишь – интересуюсь этим не последним моментом.       – Поставила, там Лева с Демой и Юлька.       – Пиздосе! – Демирев всплеснул руками. – Собрала компашку, вмять… Степу и Колю отправь сейчас же, а Дами с Юльцом взашей с поста.       – Почему?       – Потому что они в паре – два еблонида, – комендант задергал пальцами перед лицом старосты Иконниковой. – А с ними еще и КВНщик, вообще гениально!       – Ты каждое мое решение обосрешь! – топнула ногой Олеся Валерьевна, яросто шевеля крыльями носа.       Злостно пыхтя, она двинула прочь из Кабуки, попутно потянула за собой Иммануиловича. Демирев проводил старосту Иконникову взглядом, пока не наткнулся глазами на входящую пару хорсовичей с громадным и бородатым сварожичем, чья короткая стрижка почти что отражала бледный желтый свет Театральной залы. Константин Владиславович нахмурился, явно не понимая чего-то, и, то и дело фыркая, прошествовал к Гончарову, Медведеву и Ласке. Все трое приготовились здороваться, но комендант проигнорировал всех троих, насильно потащил Бороду к выходу, где громко принялся шептаться.       …Он, похоже, недоволен…       – Что здесь забыл сварожич? – осведомилась Бурейко.       – Ну я тоже хотела знакомую из дажьбожичей привести, – сказала Малченкова низенькой подруге. – Олеся Валерьевна вообще разрешила, но сказала, что ярлык для входа выписывает только Константин Владиславович.       – Судя по тому, как Костя агрессирует на бородатого, – весомо заметил Добрынич-Рюрикович, потирая подбородок, – о его приходе он не знал…       – Он полдня был со мной.       Асмодей протиснулся к однокурсникам.       – Срань, что у тебя с лицом? – тут же воскликнул Касперский. – Тебя кто так приложил?       – Тренировка с комендантом.       Разумихина принялась выскакивать перед Винницким, озабоченно расспрашивая, больно ли однокурснику. Парень лишь кое-как отмахнулся от нее, устало рухнув в ближайшее кресло, чью спинку аннексировали ладони дылды на Добрынич-Рюриковиче. Тяжело вздыхая, Константин Владиславович отошел от Андрея, сварожич же двинул напрямик к дожидающимся его Русику и Роме. Троица заприметила Антивирусного сразу же, принялась протискиваться к нему и первокурсникам, лавируя среди прочих черных с серебром кафтанов.       Мало-помалу однодворцев с курсов постарше наливалось в Кабуки больше и больше. Многие несли с собой закуски к грядущему кино, а некоторые, сподобившись вынырнувшим из группки второго курса лысому хорсовичу, Юрьевичу и бородатому сварожичу, прихватили с собой полуторалитровые бутылки с газировкой.       …Спорим на десятку золотых, что там не только кола?..       – Тебя кто так отделал? – изумился Руся, положив руку на плечо Асмодея.       – Маленький двигается и петляет, – рассмеялся Ромка – пахнуло алкоголем. Чеширский оказался прав, не прост был тот напиточек. – Уже готов мудошить призраков?       – Нет.       – Ничего-ничего, – бородач замахал громадной культей, – вывезешь.       С поддержкой, про которую Демирев рассказал парню, возможно, Винницкий и сможет сдюжить. Да и хосты, в конце концов, были рабочими, а комендантская техника давалась легко. Значит, оставалось только дождаться. И пережить избиение завтрашнего дня. Хорсовичи оперативно разговорились, памятуя и «горячую» ночь в Гвардейке, когда шебуршили вытьянки, и неприятный конфликт, чьим исходом стал Красносолнечный обет. Многие хорсовичи вокруг застреляли глазками на первокурсника. Парень спешно прикрыл рукой выжженный водоворот солнца на руке и стек по креслу.       – Порядочные люди по СИМПу ходят, – сказал четверокурсник сварожичей, – и попездывают Бугаевскому, что он херню выкинул. Мой курс так вообще, дебики, панику начали разводить.       – По поводу? – осведомился Руся.       – Перемирию абзац, типо.       – Просто дайте мне нахерачить этого долбоклюя, – Ромчик прихлопнул кулаками, – и будет у нас око за око. Сохранится тогда и перемирие.       – Ну что же поделать, Ром, – Медведев провел ладонью по пропотевшему лбу, – и судьба злодейка, и Костя негативно настроен.       – Договорились бы коменданты разрешить снова дуэли, – протянул Ласка, – проблем было бы меньше.       – Не понимаешь ты ничего, Руслан Юрьевич, – задергал пальцами Борода, – нету в дуэлях романтики, вот Костенька знает в том толк.       – Ага! – зафыркал Яковлевич, подкашливая. – И мирный атом, и злой рок в одном лице он.       – Ну, знаешь ли, Роман Яковлевич, – сварожич провел пальцами через дебри бороды, – чувствуются же импульсы Бога, потому-то и остается, что выглядывать, будто в окопе сидим.       – Ничего не понятно, – осторожно проговорила старшина.       – Коменданта они нашего обсуждают, – ответил ей Асмодей.       – Костя же все это делает, – развел руками Русик, – исходя из того, что проблемы Двора должны решаться в нем.       – Поэтому в СИМПе больше всех попездывает сестрица Каспера. Ох, – бородатый сварожич блаженно защелкал пальцами, – как она ходит и суть без повода херососит Вовку, м-м…       – Гвенаэль рассказывал, – Добрынич-Рюрикович протянул руку, принимая от Ласки бутылку с темным напитком, – в их компании тоже не все чисто. Родя не особо доволен Бугаевским.       – Хассл тусуется с Векшиным? – вопросил лысый.       – Да.       Присевший в кресло четверокурсник стрельнул крохотными глазками на друга.       – Гвенаэлюшка же старшина своего набора и активничает в Студсовете очень много. Девки по нему только так текут.       Старшина первокурсников смерила бородатую громадину ядовитым взглядом.       – Маглиновский идиот, – сплюнул Асмодей, – ему лишь бы баб трахать.       – Да нормальный же Гвенаэль, – Разумихина положила руку на плечо Винницкого – внутри отдало дрожью, – чего ты на него наговариваешь?       – А кто из нас двоих знает его одиннадцать лет?       Однокурсница не нашлась в ответе.       – То-то же.       – Ну трахать или нет, хер знает, – пожал плечами Добрынич-Рюрикович, – но общается он только с Катькой.       – Потому что твоя сеструха характерная! – прыснул Гончаров. – Она же ему хер отрежет, узнай, что он еще с кем-то переписывается.       – Она ему очень сильно нравится, Ром, – молвил Русик с толикой благоговейного трепета.       По загривку Винницкого пробежала неприятная дрожь. Нет, она не принадлежала той дрожи, которая пробирает все тело до кончиков пальцев от прикосновения кого-то чужого. От этой прошедшей по затылку дрожи Асмодей вздрогнул, как если бы кто-то в Кабуки решил открыть окно, запуская морозный холод с улицы.       – Почему в вашем понимании, – осведомилась Разумихина, она скрестила руки на груди, – если мальчик очень хорошо общается с одной девочкой, то он вафел какой-то? Я бы, к примеру, очень ценила, если бы Асмодей не был со мной лишний раз резковат и называл по имени чаще половины раза в два месяца.       Первокурсник вопросительно изогнул бровь, ничего не понял, о чем эта дуреха твердила. Чеширский на задворках сознаний вздохнул, тяжело и разочаровывающе. Остальные парни тоже негодующе уставились на девушку. Заметная дрожь прошлась по ежиковатой головушке Яковлевича, тот потер загривок.       – Илон, никто же не говорит, – Борода открутил крышку бутылки, сделал глоток напитка, – что Гвенаэль – вафел. Мы наоборот рады за товарища, в его жизни, может, появилась та самая.       – Та самая, которую он потом опрокинет.       – Кроме Асмодея тут все настроены положительно, – Ромка отвесил Винницкому оплеуху.       Хорсович потер противно занывший затылок. В моменте колыхнулась голова. Асмодей увидел, как из носа Гончарова стекает струйка крови. Такое парень уже видел ночью с вытьянками, когда комендант и девушки призывали Стребакову-клобука.       – Я вообще никак не возьму в толк, – замахал рукой Касперский, – почему Асмодей такого плохо мнения об Гвенаэле. Вместе с ним же был перед Церемонией открытия, когда мы втроем познакомились.       – Он был таким и на Солов…       – Ром, у тебя реакция?       Яковлевич осекся на полуслове, утер кровь тыльной стороной ладони и опустил зеленые глаза на однодворца.       – У тебя тоже.       Асмодей коснулся пальцами верхней губы – подушечка пальца и ноготь алели карминовым железом. По загривку первокурсника пробежало неприятное ощущение. Будто надвигалось что-то нехорошее. Будто темнота обступала со всех сторон. Будто где-то в глубинах коридоров Гвардейки появлялось что-то чужеродное. Что представляло опасность.       Третьекурсник, видимо, почуя то же, обернулся. Гончаров принялся выискивать глазами Петряева. Тот простаивал рядом с Мишей и рыженькой невысокой Дубовицкой.       – Макс! Петряев!       Очкарик перевел взгляд на лысого хорсовича, утирая кровь из-под носа.       – Реакция?       – Непонятно из-за че…       Второкурсник замер на месте, в следующий же миг замотал головой из стороны в сторону. Ромчик резво вскочил, напружинился весь из себя. Асмодей понимал неспешно, встал тоже медленно. Так же медленно тянуло его прочь из Кабуки. Что-то там появилось, в коридорах, что надо было увидеть. Что было необходимо обнаружить. Оно было опасным. Не только для Ромы. Не только для Максима. Не только для Гвардейки. Не только для Двора. Не только для…       Для Винницкого это была личная угроза. Угроза, которую было необходимо найти и уничтожить. Каждый нерв подкидывался, взвинчивался, между ними ходили статистические разряды.       Многие однодорцы вокруг недоуменно уставились на парней. Кто-то из Асмодеевских однокурсников косо зашептался в сторону парня, осуждал и критиковал. Демирев же неустанно следил за экстрасенсориками. Винницкий все никак не понимал, что все это значит и какое состояние в нем преобладало. Но оно, это экстрасенсорное чувство, сейчас давало какое-то понимание, отдаленное понятное. Чеширский настаивал идти.       – Всему прибору! – Константин Владиславович вскинул руку в приказе. – Рассредоточиться по четверо и следовать за каждым экстрасенсориком. Асмодей, ты впереди!..       – Степыча нет в Гвардейке!       – Рома!.. Ром?       Лысый уже быстро шагал, грубыми отмашками раскидывал однодворцев. Он чувствовал. Он чуял. Винницкий ощущал явно то же. Шел таким же широким шагом.       – Миша, бери Бороду, Русика и Эраста – опрометью за лысым! – крикнул комендант Демирев. – Асмодей…       – Оно не далеко, – заметил первокурсник почти что в трансе.       Парень резво двинул к распахнутому выходу из Кабуки. Добрынич-Рюрикович и Разумихина припустили следом за ним. Константин Владиславович начал окликивать эту парочку идиотов, но они упорно шли следом за однокурсником. Перепелицына сокрушалась, материла ребят, на чем свет белый стоял. Но она кинулась вдогонку. Комендант двинул следом.       Асмодей вылетел в коридор, завертелся через уголки своих глаз, выцепливал взглядом источник. Почти незаметная муть мелькнула в самой дальней части зрения, куда Винницкий никогда бы не заглянул. Муть, почти что эфирное проявление, прожигало мебель и стены, оставляло отпечаток на сетчатке яшмы. Именно эта почти незаметная точка нужна была первокурснику. Она представляла для него угрозу.       ...Ну так уничтожим ее!..       – Асмодей, – старший хорсович положил руку на плечо первокурсника, – чапру видишь?       – Знал бы, что это.       Винницкий шагнул по направлению к источнику, все равно что маяку в темноте вокруг, которой не было.       – Но что-то я вижу.       – Тогда веди нас, – кивнул Демирев.       Асмодей двинул через коридоры, по ним шныряли иллюзии возвратившихся, похожих на нелепую белесую, промокшую простыню, у которой вырезали глазницы. В нефах потолка свисали вниз головой полудреме нетопыри. Взметавшиеся вверх ноги разгоняли туманную дымку, твердыми клубьями скапливающуюся в жалких сантиметрах пола.       Они шли коридорами, перебегали лестничными пролетами, среди которых гуляли бутафорные привидения и выли вдали металлическим лязгом незримые волки. Порой чутье вело Винницкого в большие помещения, где было пусто. Странное наитие, чувство чужеродного манило целью уничтожения этого чужого, заводило глубже в Гвардейку. Через потайные ходы, о которых парень даже не знал. Комендант Демирев этому дивился.       Миновали главный зал, в нем поднялись по тонким винтовым лестницам. В животе неприятно стягивался узел, чужое было близко. Об этом говорило давление в носу.       – Асмодей! Мы ходим кругами.       – Не отвлекай его, Иось, – шикнул Добрынич-Рюрикович.       Первокурсник взбежал по следующей лестнице мимо пары этажей. На третьем в мужском крыле было сильное ощущение присутствия. Но чего? Или кого? Что бы это ни было, оно было опасным.       – У вас нет ощущения, что здесь что-то не так? – вздрогнула крохотная первокурсница.       – Похоже на наитие, – закивал долговязый однокурсник.       – Оно здесь, – констатировал Винницкий.       Он завертелся из стороны в сторону, но кругом был только коридор, утопавший в низкой туманной дымке и абстракционных украшениях Велесовой ночи. Бесчисленные входы в комнаты теряли в сухих арочках из тернового куста. Задний и передние оконечности коридорных тоннелей утопали во тьме. Стены, пускай и были освещены тусклыми язычками подсвечников, все равно создавали ореол мрачного и брошенного дома-призрака в какой-нибудь американской провинции.       Асмодей практически наяву оказался в шестом сезоне «Американской истории ужасов», в самой неприятной части «Роанока». Атмосферу довершали похожие на пугающие отсветы зенок подкроватных монстров канделябры. Отделанные белым стены напоминали о морге из «Психбольницы». А доносящийся редкий свист ветра был настолько искусственным, что его металлический скрежет зудел даже в зубах.       А я говорил! Тебе не стоило ехать туда… Они же сами монстры! Они – не – такие. Они чужие, внуча. Они угроза нам. Вот что они сделали с нашим домом, Оля!       – Бегемот, сейчас не время для твоих шуток.       …Если ты считаешь мою юмор второсортным, оставь свое имхо при себе, друг мой Асмодеюшка, но сейчас я ничего не говорил…       Винницкий смутился, обернулся к дальней двери, которая с немым писком приоткрылась. Это было точно ненормальным, даже по меркам Марибора. Даже по меркам того, что первокурсник уже видел. А за тройку месяцев он насмотрелся на немалые вещи через «с» и «ч».       …И не говори, даже говорящий кот не настолько ненормален как это…       Перепелицына встала рядом с Асмодеем, безучастно уставилась на ту же дверь. Комната 107.       …Тебе не кажется, что это комнатушка ошиблась этажом, друг мой Асмодеюшка?..       – Там что-то есть.       – Я даже знаю что, – отстраненно выдала низкая девушка. – Что они здесь делают? Не-магов ведь не пускают в общагу.       – Они?       Винницкий глянул на Шпингалетку.       – Мои родители.       – Ты о чем?       Иосифина миновала те короткие метры до двери, взялась за ручку и потянула «107» на себя. Ее зеленые глаза округлились от шока, первокурсница замотала головой.       – Нет… Нет-нет! – кроха опрометью кинулась в комнату.       – Ио! – Разумихина припустила следом.       – Вот же дурынды… – сплюнул Добрынич-Рюрикович.       Парни рванули в комнату, где не было ни классической отделки, ни почти идентичной мебели, ни окна, выходящего во двор Гвардейки. Дверь вела на большую дорогу, мощенную асфальтом, при въезде в деревню, напоминавшей об облупившихся красках на стрехах.       Было тепло. Ветерок приятно холодил лицо. Но в целом все вокруг было погружено в какое-то уныние. Деревня вокруг пустовала, напоминала о городе-призраке. Перепелицына бежала по дороге, медленно разрушающейся с каждым ее шагом. То и дело она окликивала кого-то из семьи, пока не остановилась. Девушка скорчилась от частой отдышки.       – Ио, что происходит? – окликнула подругу Разумихина.       Добрынич-Рюрикович схватил девушку за руку, настороженно заводил глазами по деревенской округе. Что-то было не так…       – Как мы оказались в деревне? – осведомился Касперский у всех разом.       – Это иллюзия, – заметил Асмодей.       В носу нарастало давление. Винницкий обернулся к коменданту Демиреву, шагавшему по полуразвалившемуся асфальту с таким же настороженным видом, какой был у Добрынич-Рюриковича. Старший хорсович остановился, пристально вглядываясь в ближайший дом, у которого сами по себе косились навесы, обваливались фасады крыши, лопались стекла в окнах.       – Константин Владиславович, тут что-то есть, – заявил старшему Асмодей. – Опасное.       – Что-то мне это напоминает, – цокнул языком мужчина.       Он провел зеленью с сапфиром, замер на крохотной девчушке, которая зазывала родственников. Демирев шагнул мимо первокурсников, оттащил Разумихину назад одной рукой и двинул к Перепелицыной, начавшей метаться по разрушающемуся асфальту дороги. Комендант взял девушку за плечи и развернул к себе.       – Что ты видишь, Ио? – вопросил Константин Владиславович.       – Я слышала роди…       Следом погремел взрыв. Вверх улетели магические всполохи. Хорсовичи рухнули на разрушенный асфальт. Соседние дома полыхнули огненным заревом, взвившимся высоко в томное серое небо. Со стороны дальнего перекрестка вышли незнакомцы, все избитые и окровавленные. У кого-то была оторвана рука. У другого было вспорото горло. У третьего вытекал глаз из глазницы. А четвертый наполовину сгорел, до сих пор продолжал тлеть. Комендант Демирев резво подскочил на месте, уводя Перепелицыну и Разумихину за себя.       – Каспер! Асмодей! Встали за меня!       – Но мы в состоянии сражаться, – возразил Добрынич-Рюрикович.       – Не спорь со мной.       – Мам… – всхлипнула кроха, – Деда…       Перепелицына протиснула голову через руку старшего хорсовича. Вверх уносились магические всполохи. Лицо Шпингалетки залилось слезами, глаза покраснели. Откуда-то издали доносилось эхо волшебных заговоров. Девушка вытянула руку к ходячим телам. Винницкий вгляделся в изрубленные и окровавленные лица. Если бы у женщины не было шрамов, то острые скулы на овальном лице добавляли бы красоты. Если бы губы, похожие на бабочку, не были изрублены в месиво, то у нее была бы красивая улыбка. Если бы ее волосы не продолжали тлеть у самой макушки, вызывая блевотный запах ощипанной курицы, возможно, они были такими же каштановыми как у Иосифины.       – Мамочка… – Перепелицына сжала юкату коменданта, костяшки у нее побелели. – Как…       Женщина уже было собралась шагнуть вперед, но ее остановил мужчина рядом. Квадратное лицо было рассечено надвое. Остатки глаза болтались на одном нерве. А вместо орлиного носа догорал половинчатый обрубок. Мужчина покачнулся, делая шаг вперед, оступился, когда тлеющая стопа развалилась от весового давления.       – Деда… – захныкала Шпингалетка.       – Молчи, отродье, – зашипел мужчина.       – Нет, дедушка…       Перепелицына, захлебываясь слезами, упала на колени.       – А я говорил! – «скрестил» руку на груди второй мужчина. – Магия – черт-те что, а моя дочь – мольфар? Уму не постижимо!       – Асмодей, – Добрынич-Рюрикович коснулся плеча товарища, указав в конец деревни, – там дверь чего-то возмущается.       Створка двери, пронзавшие пылающее пространство деревни и околицы, дребезжала, ходила ходуном, хлопала туда-сюда по коробке, сквозь которую хорсовичи вошли.       – Тебе не стоило туда ехать, – изрек юноша, стоявший рядом с дедом Перепелицыной, – ты ведь хотела быть полицейским! Как Сазанович садить в тюрьму ублюдков!       – Вов, прости меня!..       Константин Владиславович схватил Винницкого за рукав футболки, потянув к себе, и опасно дыхнул в лицо.       – Еще не знаю, куда ты нас завел, мальчик мой, – процедил комендант, – но нам надо уходить.       – Я очень хотела… но Марибор… – ревела низенькая девушка, – изменил всю жизнь… Они сражаются с монстрами тоже…       – Надо, – закивал первокурсник в ответ старшему хорсовичу.       – Они сами монстры! – затявкала, видимо, родная мать Иосифины.       – Они… – Перепелицына опасливо оглянулась на однокурсников, – они не такие. Они помогают… друг другу. Они… тоже семья.       – Давай, Илона, – Добрынич-Рюрикович потянул Разумихину следом, – мы должны уходить отсюда.       Огонь перекинулся с соседних домов на ближайшие кроны деревьев. Те заполыхали в мгновение ока. Затем раздался взрыв, взметнувший к багровеющему небу огненные гриб и пыль. Эхо магических наказов зазвучало громче. Всполох, брошенной формулы, пролетел над головами мольфаров.       …Я не знаю, что здесь происходит, друг мой Асмодеюшка, но надо уходить и очень быстро…       Голова Винницкого загудела. В мозгу, сзади, болезненно захныкало. Первокурсник схватился за голову. Ощущение присутствия Чеширского куда-то испарилось. Давление в носу отдалось в зубах. На губах почувствовался вкус железа. Винницкий взвыл от боли.       – Асмодей? – Разумихина рухнула на колени рядом с однокурсником.       – Уводите его! – рявкнул Константин Владиславович. – Я заберу Ио.       – Давай, брат, – Добрынич-Рюрикович подставил плечо, позволяя Винницкому опереться о него, – вставай.       – Чешир… – пролепетал Асмодей, озираясь по сторонам, – где ты…       Ответа от кота не было. В мозгу лишь гудело.       – Они чужие, внуча, – проговорил старческий женский голос, – они угроза нам. Сама погляди, они оставляют тебя одну.       – Нет, ребята… друзья… Илона…       – Ио, погляди на меня! Это все не реально. Это наваждение. Мы – уходим!       – Нет! Я не брошу их! Они моя семья!       – Погляди! ВОТ ЧТО ОНИ СДЕЛАЛИ С НАШИМ ДОМОМ, ОЛЯ!       Ответа от Перепелицыной не последовало.       – Уходим, девочка моя.       – Я… я не м-могу… бросить и-их…       Винницкий разлепил глаза. В дверном проеме на расставленных широко лапах стоял Бегемот. Его серая шерстка взвивалась дыбом. Этот противный комок шерсти, вечно трындящий под ухом, все же не исчез, был жив… Асмодею лишь показалось. Добрынич-Рюрикович ввалился в коридор Гвардейки. Разумихина моментально упала на колени перед Винницким, утерла кровь из-под носа парня. Хорсович моментально схватился за голову. В той неприятно стреляло, сквозь уши протянули нить и водили ей. Чеширский в ногах хозяина прижал лапками уши к голове, противно морщился.       Следом за первокурсниками в коридор вылетел Константин Владиславович, тащя в руках Перепелицыну, опустошенную и безучастную. Заплаканную и дрожжащую. Мужчина захлопнул дверь ногой и навел палочку на замок, проделывая Р-образное движение кистью.       – Ѯатоулись! – скомандовал хорсович.       В замке тут же щелкнуло, а дверная ручка расплавилась. Комендант Демирев аккуратно усадил девушку возле двери, на которой красовался номер «318». Хорсович утер крохе слезы и заглянул в ореховые глаза.       – Мы ничего не слышали, девочка моя. Ничего.       – Что мы слышали? – Добрынич-Рюрикович обернулся к коменданту.       – Ее мирское… имя, не так ли?       Все уставились на Винницкого. Комендант Демирев медленно обернулся к парню. Лицо его было серьезнее некуда.       – Тебя зовут Ольгой, да?       Разумихина ошарашенно таращилась на однокурсника. У Перепелицыной не дрогнуло ни одного мускула. Она медленно встала на ноги. Дальше, должно быть, последовало бы избиение Асмодея, но во весь рост выпрямился Константин Владиславович, удобнее перехватив палочку.       – Мы – ничего – не – слышали, – с расстановкой повторил он первокурснику.       – Само собой, – Винницкий опустил глаза на Кьюби, ловко удерживаемую между указательным и средним.       – И мы забудем о том, что видели здесь.       – Мои родители… – тихо изрекла Иосифина... нет, Оля…       Чеширский недовольно взглянул на хозяина.       Перепелицына всхлипнула, схватилась руками за рот, сползая по стене, и уронила голову на колени. Дальше она только тихо плакала. Разумихина крепко сжала подругу в объятиях, пытаясь успокоить. Боль в голове начинала стихать, но давление из носа никуда не ушло. Наитие было тоже на месте. Опасность оставалась. Только она перешла куда-то еще, манила в утопающий во тьме конец коридора, где гуляли языки пламени на канделябрах.

***

      Комендант Демирев оставил их на несколько минут. Разумихина увела Перепелицыну на ступеньки, где сидела и успокаивала подругу. Первокурсники не решались комментировать, что они увидели, да и в общем смысле это все было каким-то не понятным. Хотя у Асмодея и были какие-то мысли на этот счет. Горящая деревня. Полумертвые родители, порицающие своего ребенка за то, что он связался с магами. С Марибором. Может быть, кроха боялась этого?       …Если это так, то ваши страхи весьма и весьма странны, да и почему обрели тогда форму? Подумай на досуге…       – Почему все это так странно? – вопросил Добрынич-Рюрикович.       Винницкий поднял на него голову. Однокурсник сидел у противоположной стены коридора, закидывая в рот «Бабаевскую Белочку», чьи конфеты он раз за разом вынимал из кармана кафтана.       – Ты о чем? – первокурсник протянул руку.       – Всю неделю какая-то херня происходит, – Касперский передал однокурснику конфету, – не находишь? И все после Задушницы. Подозрительно.       – Ты «Шерлока Холмса» начал читать?       Винницкий закинул конфету в рот.       – Посмотрел «Убийство в Восточном экспрессе», – пожал плечами парень, – а что?       – Не строй из себя детектива, у тебя плохо выходит.       – А тебе лишь бы засрать человека. Мог бы и согласиться со мной, – Добрынич-Рюрикович ткнул пальцем в Асмодея.       – Не люблю обманывать людей, – Винницкий качнул головой, – особенно когда они немножко ебланы.       – Спасибо на добром слове, – улыбнулся парень.       – Обращайся.       Винницкий выдержал паузу. Перевел взгляд на девушек – Разумихина настойчиво, но нежно рассуждала о случившемся. Перепелицына никак не реагировала. Парень вернул яшму на однокурсника.       – Думаешь, дело в Дьячихине?       – Как еще объяснить, что у экстрасенсориков снесло крышу?       Добрынич-Рюрикович закинул еще одну конфету в рот.       – Твоя правда.       – На что это, кстати, похоже? – первокурсник подался вперед.       – Тяжело объяснить, – Винницкий нахмурился, – я до сих пор до конца ничего не понимаю. И мне ничего не объясняют.       – Ты просто не спрашиваешь, – развел ладонями Касперский.       – У кого?       – Да у коменданта хотя бы. Ты же вроде как с ним занимаешься, – Добрынич-Рюрикович зашуршал фантиком очередной «Белочки».       – На этих занятиях с ним как-то не до этого.       – Дело твое, – отмахнулся Антивирусный.       – У тебя их там что, – Асмодей протянул руку, чтобы взять еще одну конфету, – полный бездонный карман?       – Расширяющие чары, – закивал хорсович с глупой улыбкой.       Чеширский кот появился в водовороте красок, опущенных кистью в воду.       – А можно мне тоже? – осведомился Бегемот.       – Котам же нельзя сладкое, – с недоверием проговорил Добрынич-Рюрикович.       – Он же существо, а не кот.       – Стоило тебе на секунду потерять его из виду, – Каспер раскрыл конфету и позволил Чеширу съесть ее, – как ты стал беспокоиться о нем, Асмодей. Одиноко без фамильяра? Признай.       Винницкий ничего не ответил, лишь молча погладил своего пушистого и болтливого спутника.       – Сочту это за «да», – подытожил первокурсник.       Дальше снова замолчали. Добрынич-Рюрикович снова закинул в рот конфету, другой снова угостил Чеширского. Бегемот приятно замурчал.       – Так что думаешь про Дьячихина?       – Не знаю. Не хочу ничего думать. Не до этого.       – Я вам скажу, что думать, – заявил Константин Владиславович, входя в коридор с той стороны. – Не забивайте себе голову янг-эдалт романами. Вы не какие-то там избранные. У нас подобная бесоебщина в пределах нормы – каждый год случается. Вот.       Комендант Демирев протянул парням видавший виды фолиант. Первокурсники встали. Бегемот запрыгнул на плечо Винницкого, где принялся топтаться туда-сюда. Асмодей осторожно принял старую книгу, чья обложка посерела, местами потрескалась, а корешок грозился развалиться от малейшего прикосновения. Хорсович осторожно раскрыл форзац и первую страницу, уже давным-давно пожелтевшую от времени, – «Владения Медного бульвара».       – Здесь собраны старые карты поселка, – прожестикулировал Демирев, – и подробные планы общежитий.       – Это, конечно, хорошо, – Винницкий медленно кивнул, – но зачем оно нам.       – Временами ты очень сильно тупишь, Асмодей.       С этими словами Константин Владиславович вынул палочку и навел на раскрытый талмуд.       – Ѻбави​ намъ ​своїѥ​ таины!       В следующий момент книга воспарила из рук первокурсника, завертелась-закружилась. Страницы зашелестели в безудержном вихре. Из сливающегося нечто вверх взмыл один лист. Он начал раскладываться, как если был десятки раз был сложен напополам. Затем фолиант вновь рухнул в руки Винницкого, а перед хорсовичами оказалась раскрыта подробная схема всей Гвардейки.       Старший хорсович щелкнул пальцем над громадной иллюстрацией. В воздух поднялся жирный слой пыли, от которого парни закашлялись. Разумихина и Перепелицына обернулись. Неспешно пространство над страницей заискрилось. Сквозь пыли стали вытягиваться отдельные элементы и этажи, переходы и залы. План Гвардейки становился объемнее, похожим на чернила, выстраивающиеся цельной моделью в проекционном виде.       Добрынич-Рюрикович удивленно присвистнул.       – Погляди на план, – кивнул комендант Демирев на волшебную проекцию, – и прикинь своим экстрасенсорным взглядом, куда нам идти. Доверься чутью.       – Я не знаю, как оно работает, – покачал головой парень.       – Ну а я владею лишь теорией, потому что сам экстрасенсориком не являюсь, – зафыркал хорсович. – Это твое наитие что-то вроде осколка Знания. Ты смотришь сквозь него, но твой мозг не может обработать то, что видит, поэтому оставляет лишь ощущение от того, что видел. Посмотри… как бы… со стороны. Иначе я не могу объяснить.       Чеширский понимающе замурчал и растворился в красках, опущенных в стакан с водой. Затем он появился на паркете коридора, где присел, довольно виляя хвостом.       – Это чувство угрозы еще витает в Гвардейке, не так ли? – проговорил кот.       – Так, – Винницкий медленно кивнул.       – И мы с тобой способны примерно понять, – продолжил Бегемот, – откуда исходит эта угроза.       – Верно.       Чешир исчез, черная краска кисточкой окунулась в серую воду. Присутствие фамильяра текуче перешло в метафизическое восприятие. Котяра снова был везде и нигде одновременно, оттягчал то одно полушарие мозга, то другое.       …Когда я хоронюсь внутри твоего Эго, друг мой Асмодеюшка, то вижу то, что видишь ты…

И?

      …Откуда исходит угроза? Где опасность? Кто враг?..       Асмодей обернулся по чутью. Оно вело его куда-то вниз, еще ниже. Затем это наитие начинало петлять, чем первокурсника и осенило. Давление в носу малость спало. Неприятное ощущение улеглось, песок перестал вибрировать водными блинчиками. Парню не надо было идти насквозь, маршрут прокладывался сам, а ниточка вытягивалась из уха, оставляя после себя кровоточащую рану, которая тем не менее начинала стягиваться.       …Видишь? Это чувство, чем бы оно ни было, ведет нас с тобой буквально под ручку, но ты сам тормозишь этот путеводитель. Осталось понять, куда оно ведет…       Винницкий уже знал куда. Он обернулся к магической проекции общежития. Они находились на третьем этаже, в мужском крыле спален. В дальнем конце коридора была лестница, которая спускалась прямиком в Арсенал. Дальше следовало пройти коридорами мимо рабочего кабинета Полозова, которым тот никоим образом не пользовался. Потом только по прямой по второму этажу мимо лабораторных помещений через библиотеку, вниз на первый этаж…       – В Музыкальный зал, – подытожил Асмодей. – Нам туда.       – Как ты это понял?       – Понял его мозг, который знает это по ощущению, – Демирев постучал пальцем по виску.       Комендант обернулся к первокурсницам, которые неспешно подошли к однодворцам. Перепелицына была вся из себя потухшей и никакой.       – Девочки, возвращайтесь в Кабуки, – распорядился старший хорсович, – и передайте Олесе, чтобы Двор не паниковал и смотрел фильмы. Как только мы закончим, вернемся.       – Мы тоже пойдем, – уверенно заявила Разумихина, выпятив грудь.       – Это не обсуждается, – Демирев не без улыбки на губах мотнул головой. – Я хочу, чтобы мои студенты были в безопасности, а Ио и так сама не своя.       – Я в порядке.       Голос крохи на удивление был тверд, не смотря на безучастный взгляд зеленых глаз, которые она медленно подняла на возвышающегося коменданта.       – То, что я… мы видели, – девушка сжала ногти на плечах, – было всего-навсего иллюзией. Не правдой. Мои родители не могли оказаться здесь. Никак не могли.       – Ты точно в порядке, Ио? – комендант осторожно приобнял первокурсницу одной рукой. – Если это то, о чем я думаю…       – Я в порядке, – настойчиво повторила Перепелицына.       Шпингалетка оглядела однокурсников.       – Я боялась… и боюсь, – нехотя начала она, – что с родителями что-то случится из-за…       – Из-за Марибора? – уточнил Добрынич-Рюрикович.       – Да.       – Твои были против, чтобы ты ехала сюда?       – У моего дедушки был неприятный опыт… э-э, «сотрудничества», – тягуче молвила Иосифина, – с мольфарами. А папаша, отчим, в принципе не верит ни во что магическое, потому…       – Можешь не продолжать.       Перепелицына взглянула на Асмодея.       – Я знаю, о чем ты говоришь.       – Всегда найдется один родитель у не-магорожденных, – подал голос Константин Владиславович, положив руку на плечо маленькой первокурсницы, – или полукровок, кто будет против всего магического. Это нормально.       Милана Эдуардовна, мать, воспринимала все таким образом. Потому-то Асмодей понимал Перепелицыну.       – По себе знаете?       – В частности, Каспер.       Комендант Демирев поглядел на Перепелицыну.       – Но ты ведь боишься, что из-за Марибора и нас с ними что-то случится?       – Да, – девушка втянула воздух сквозь зубы.       – Не случится, – уверил старший хорсович, – мольфары не переступают черту закона в отношении простецов. Гнев Хозяйки и все такое.       – А как же чернокнижники?       – Меньше слушай Полоза, Ио, – проговорил Демирев, – а Сокольцы, если ты не забыла, находится в области ближайшего реагирования. Да и беглянка из дажьбожичей там есть, в обиду твоего дедулю и дружка не даст. Агафья… была хороша в магии.       – Было не плохо, если бы нас тоже посветили в детали.       Добрынич-Рюрикович поочередно указал на себя и Асмодея. Винницкий захлопнул талмуд, убирая огромную страницу с иллюстрациями Гвардейки при форзаце. Проекция медленно растворилась в оседающей пыли.       – Это не наше дело, придурок.       – Мы вообще-то друзья! – всплеснул руками Касперский. – Должны поддерживать друг друга. Ей вообще постоянно достается – то вытьянка продырявит насквозь, то ополоумевший мольфар захерачит магией, то иллюзия задавит страхами! Как можно оставаться адекватной при таком раскладе без поддержки?       – Если она захочет с тобой поговорить об этом, – Винницкий схватил Добрынич-Рюриковича за ухо, – то даст знать. А теперь пошли, недоносок.       – Сам ты недоносок!       – Спасибо вам, – тихо проговорила Перепелицына.       Коридорами хорсовичи спустились на первый этаж, где вокруг царствовала отделка из дерева цвета молочного шоколада среди панелей. Обои над ними гармонировали серебряными узорами, среди которых прокрадывался черный бархат. Со стороны Приемной залы слышались переговоры студентов, а звук шагов то и дело притухал под ковровыми дорожками.       Винницкий замер перед нужными дверьми, которые в зрении яшмы плыли наваждением, что сперва смутило первокурсника.       – Все хорошо, Асмодеюшка?       – А вам рябь на дверях нормально? – ответствовал хорсович вопросом.       – О какой ряби ты говоришь?       Асмодей обернулся к коменданту, стоящему на паре ступенек.       …Значит, нам точно туда…       Добрынич-Рюрикович шагнул наперекор Винницкому, не переставая таращась на двойные двери в Музыкальный зал. Однокурсник озадаченно ткнул пальцем.       – Скажи, что мне показалось, Асмодей.       Парни переглянулись, Винницкий глядел на хорсовича с негодованием. Плывущая в пространстве дверь, странно – да, но более ничего он не слышал и не видел. Потому-то, должно быть, и Разумихина с Перепелицыной вопросительно изогнули брови, глянув на Антивирусного как на умалишенного. Он частенько отчебучивал странненькие вещи, но чтобы ему просто что-то казалось…       В очередной раз накосячил?                              Вы – позор Рода!                                                                 Да перестаньте же вы гнобить нас? Чем мы это заслужили?                                             Погляди в зеркало, Каспер…                                                                                                                      Затраханная порченная кровь!                                                       Коля… Катя… зачем вы так с нами…       Не младшие, а сплошное разочарование.       Винницкий перевел яшму с дверей на Добрынич-Рюриковича.       …Ну ему точно не показалось, иначе мы все трое шизанутые…       – Это Иммануилович? – уточнил Асмодей у однокурсника.       – И Катя тоже, – парень осторожно закивал.       С этими словами Добрынич-Рюрикович рванул двери на себя, на ходу влетая в залу. Винницкий залетел следом. Константин Владиславович опешил девушек, чтобы они держались позади, шагнул в помещение, настороженно осматривая квадрат вокруг. На первый взгляд, здесь все было так, как первокурсник сам привык видеть, а нет-нет в Музыкальном зале он бывал периодически. Бюро по культурно-массовым мероприятиям время от времени проводило вместе с Научным Обществом Двора вечерние чтения, на которые хорсович захаживал. Когда они читали какой-никакой роман, а когда сами литературничали, стихослогая о родненькой хтони свои чувства или придумывая самые разные глупые истории.       Винницкий провел яшмой по живописным сюжетам с охотниками, присевшими на привале, и Садко, которому приглянулась одна из дочерей Морского царя. Подобного рода холсты антаблементом обступали залу со всех сторон. Декорированные елью стены спускались вниз закрытыми нишами со шкафчиками из тикового дерева. Тускло горели свечи белой люстры, подвешенной под пологим потолком. Одиноко пролеживали сиреневые подушки на креслах.       Только старший Добрынич-Рюрикович с недовольной миной рассматривал триптих с женщиной в зеленом и кокошнике на голове, будучи единственной деталью, которая почему-то не вписывались в обстановку вокруг.       – Явился, да? – медленно изрек Коля.       – Я что-то уже натворил? – осторожно молвил в ответ Каспер.       – О-о, а-то ты не знаешь.       – Николаюшка, – Константин Владиславович встал между Добрынич-Рюриковичами, – а ты разве не должен быть с Ромчиком и остальными?       – А я был, – шестикурсник протяжно встал, – пока Яковлевич не рванул на улицу, спихнув Мишу по лестнице. Сраные экстрасенсорики…       Комендант Демирев нахмурился, отвел взгляд в сторону.       – Без обид, Асмодей, – Добрынич-Рюрикович глянул на первокурсника.       – Да ладно.       Поднялась напряженная пауза. Все хорсовичи как будто были сейчас не к месту. Демирев прошел мимо нескольких столов, все еще хмурясь из-за чего-то.       …Скорее всего, дело в друге нашем Романушке, почему он побежал на улицу, а мы петляем здесь?..       – Кость, мне не комфортно, – подал голос Иммануилович, – но ты не мог бы оставить меня и моего… братца одних. Мне надо с ним серьезно поговорить.       – Да что я уже сделал? – сорвал голос Добрынич-Рюрикович.       – Ты погляди, и признаваться не хочет. Хотя… чему я удивляюсь? Константин Владиславович обернулся к Добрынич-Рюриковичем, на его лице смешивались эмоции.       – Каспер, что ты уже сделал?       – В том и суть, комендант, я не знаю! – всплеснул руками первокурсник.       – А может быть…       – Винницкий, вот сейчас не лезь, – рубанул рукой шестикурсник.       Асмодей уставился на старшекурсного хорсовича не без удивления.       …Давно он тебя по фамилии не называл…       – Уйди, – Коля махнул рукой, – и девок с собой забери. Кость, пожалуйста.       – Не, не-не, – комендант Демирев демонстративно отодвинул кресло с сиреневой подушкой и присел в него, – мне вся эта ситуация не нравится. Особенно после случившегося с Ио. Говорите, а я, быть может, подсоблю воспитательным советом.       – Каким советом? – взорвался младший Добрынич-Рюрикович. – Я же ничего не сделал.       – Хавальник прикрой, недоросль! – рявкнул Иммануилович. – Как косячить, мы самые первые, а как признать вину – будем молчать до последнего.       Шестикурсник подвел черту.       – Вот этим ты меня и раздражаешь, Каспер, – процедил Добрынич-Рюрикович. – Ты. И младшие. Мы с Катей должны отдуваться за вас. Мы крайними будем, потому что папашка твой при всей своей ебанутости признает вас пушистыми одуванчиками.       – Не кричи, пожалуйста, – рвано изрек Каспер.       – Хватит мямлить, сука ты недотраханная!       – На оскорбления, зачем же переходить?       – Костя! – завопил шестикурсник, но медленно выдохнул, беря себя в руки. – Не лезь, прошу. Это семейный разговор.       – Я вижу, – Константин Владиславович медленно поднялся с кресла. – Каспер, выйди, а мы с Колей переговорим тет-а-тет.       – Он останется, – сказал как отрезал Добрынич-Рюрикович и окинул младшего презрительным взглядом. – Позор Рода…       Разумихина охнула, схватившись за грудь.       – Коленька, ты начинаешь сильно перебарщивать, – комендант Демирев предупреждающе поднял руку. – Как бы малец не накосячил, это не повод бросаться подобными оскорблениями.       – А как иначе? – Добрынич-Рюрикович схватился за спинку кресла, сжав пальцы до побелевших костяшек. – Если по-хорошему ни он, ни остальная мелкота не понимает.       – Вы постоянно гнобите нас, – чуть ли не схлипывая, проговорил Каспер, – а стоит мне подумать, что все нормально, так все снова повторяется.       – Не давали бы вы повода…       – Чем мы заслужили такого отношения? – Добрынич-Рюрикович шмыгнул носом. – Ты с Катей нас что, даже за младших братьев и сестер не считаешь?       – Не считаем.       Каспер промолчал. Комендант уставился на товарища. Разумихина и Винницкий истуканами пялились на эту картину. Перепелицына шагнула вперед, беря младшего Добрынич-Рюриковича за руку.       – Каспер, не надо, – мягко проговорила кроха, – он, на самом деле, так не считает. Дураттан түстэ…       Не смотря на свой невысокий рост, смерила Иосифина старшего Добрынич-Рюриковича суровым взглядом так смерила. Асмодею показалось на какое-то мгновение, что шестикурсника пот прошиб. Таким эффективным взглядом, кажется, даже комендант Демирев не владел.       – Серьезно? – ляпнул Константин Владиславович, глянув на первокурсника. Хорсович выпучил глаза и проглотил подступивший к горлу ком.       – Тылгын батыс! – прошипела Перепелицына Николаю, настойчиво таща Каспера к выходу. – Совсем мозги поплыли, взрослый лоб, а говорить такое младшему брату.       – Ты ведь так не считаешь, – первокурсник замотал головой, таращась на брата во все зенки. – И… и… Катя так не считает же…       – Да ты в зеркало хотя бы погляди, Каспер, – сплюнул Иммануилович, – ты же затраханная порченная кровь.       Все остолбенели.       …Оу…       – Асмодей, – подал голос Константин Владиславович, который в отличии от остальных стоял с куда более расслабленным видом, – Ио, будь лапулями, уведите Каспера из Музыкальной. А я и Коля кое-что обсудим. Наедине.       – Костя, при всей моей любви к тебе, – Добрынич-Рюрикович поглядел на коменданта хорсовичей, – это недоразумение останется здесь. Иначе…       Иммануилович предупреждающе обнажил палочку, стоило Винницкому шагнуть к однокурсникам.       – Ты не используешь палочку, – заметил старший хорсович, – по многим причинам.       – Тогда пусть молодые выйдут. И ты вместе с ними. Но не Каспер, – шестикурсник с большим нежеланием зыркнул на потухшего брата, – эта недоросль останется здесь. С ним еще Катя не говорила.       – Но я буду с ним мягче, чем ты Коля.       Все обернулись к выходу из Музыкальной залы. Разумихина вскрикнула, подскочила на месте при виде относительно высокой рыжей девушки рядом с ней. Подружка Маглиновского…       – Катюша, при всем моем радушии к тебе, – сказал Константин Владиславович, – кто тебя сюда пустил? Я разрешения тебе точно не давал.       – Это не особо имеет значения, Кость, важно совершенно другое.       – Катерина. Катенька-Катюша, – комендант Демирев покачал головой, – ты нарушаешь Устав своего Двора, буду вынужден сообщить обо всем Роде.       – Ой, как будто он сможет, – кузина Добрынич-Рюриковичей закатила глаза, – мне что-то предъявить.       – Ты права. Зассыт тебя.       – Ну тогда не путайся под ногами.       Асмодей опешил с этих слов, обращенных к коменданту Двора… Мольфарка схватила ногтями Касперского за ухо, тот взвыл.       – Эу, рыжая мымра, – проговорила Перпелицына, зыркнув на сварожича исподлобья, – отпустила-ка бы ты его. Немедленно.       – Это не ваше дело, Шпингалетка, – ответствовала девушка свысока.       – Кать… за что ты так со мной?..       – Потому что ты, Каспер… – сказала Катерина.       – Ио, выйди.       – …Не младший…       – Комендант? Это же издевательство!       – …А сплошное…       – Асмодей, – комендант Демирев вынул палочку из объемного рукава своей юкаты, – выведи Ио…       – …разочарование.       – …и Каспера в коридор на счет «три».       Винницкий резво обвел взглядом Музыкальный зал, напряг ноги. Поток взвился вокруг них, опутал щупальцами. Разумихина шагнула назад.       – Три.       …Почему-то я этого ожидал…       Первокурсник схватил Ио под руку и к собственному удивлению обнаружил, что Шпингалетка оправдала выписанное ей Винницким погоняло с лихвой. Ее веса он практически не ощутил, но видимо с ростом в полтора метра это и не стало бы удивлением, тогда чего сам Асмодей ожидал? На этот вопрос искать ответа он не стал, лишь ухватился за ворот кафтана Добрынич-Рюриковича и потянул за собой. Комендант Демирев бросил наказом в двери Музыкального, когда первокурсники оказались в коридоре, и дверь захлопнулась перед ними на замок.