RenkazaWeek [February 2022]

Глупо было надеяться, что в новом месте что-то изменится. Что если один отморозок, годами измывающийся над ней, сменится толпой других, отличающихся только тем, что теперь платили за свои измывательства, то станет лучше. Лучше не стало. А всё потому, что тёмно-синие татуировки, оставленные прежним владельцем и ошейником сцепившие ей шею, служили красной тряпкой для всех тех, кто искал выход своим животным, дьявольским инстинктам. О, как же госпожа кричала, когда впервые увидела эти метки. Но к тому моменту след хитрого продавца, скрывшего изъян миловидной на личико девушки под изящным платком, уже простыл. А когда разъярённая женщина успокоилась, то применила всю свою находчивость, и вот их дом уже как год притягивал к себе самых ненасытных, самых жадных до власти клиентов. Ничтожеств по жизни, чьё нереализованное эго вдоволь отрывалось на заклеймённой рабскими татуировками розоволосой куртизанке. Так что сложно было сказать, что хуже — служить одному ублюдку, чей образ навсегда отпечатался в памяти, или угождать череде безликих. Иногда Аказе казалось, что ничего вообще не поменялось. Что ублюдок так и не исчез из её жизни, а просто научился менять лица. И всё же кое-что изменилось. Кое-что, что заставляло Аказу сносить все побои и унижения и даже не думать о побеге. Кое-кто. Её солнце. Её тёплый свет. Её утренняя звезда, чьи бережные руки из раза в раз помогали смывать чужие грязь и похоть с тела, чьи ласковые поцелуи смывали боль и залечивали все раны, не только физические, но и душевные. В чьих объятиях днём она забывала не только об ужасах ночи, но и о том, что то кошмарное время суток вообще существовало. Кажется, об их особенной связи знали все, каждая мышь в этом доме, но никто и слова не говорил. Девочки души в Кёджуро не чаяли, а хозяйке было всё равно, чем её подопечные занимаются в свободное время. Главное, чтобы от заката и до рассвета долг свой исполняли и чтобы клиенты в итоге уходили довольными. А клиенты уходили довольными — как от Кёджуро, так и от Аказы. Только если Кёджуро при этом одаривали сладостями, красивыми вещами и украшениями, даже если клиент был с ней не слишком ласков, то единственными дарами для Аказы оставались синяки и увечья. Следы, которые бы скорее всего отпугнули посетителей от обычной куртизанки и совершенно точно были неприемлемы на теле ойран, но к Аказе, напротив, лишь притягивали всякое отребье. Они были как Солнце и Луна, полные противоположности друг друга. Ойран, которой восхищались и выводили на всеобщее обозрение покрасоваться, и её зеркальная копия, о которой открыто предпочитали не говорить, но которой точно так же кичились, в тёмных переулках и самых укромных уголках, шёпотом передавая из уст в уста нужным людям. Кёджуро тихо плакала, и приходилось напоминать ей, что от слёз опухнут и покраснеют её чудесные глаза. Как же она тогда покажется вечером людям? Хозяйка будет недовольна. Кёджуро громко спорила с хозяйкой, пытаясь мольбами, взыванием к человечности или хотя бы к голосу разума смягчить жизнь Аказы под их крышей. Когда это ожидаемо не помогло, она прибегла к попыткам шантажировать женщину своим статусом ойран, но та её быстро осадила. Прекрасно знала, на что надавить. «Хочешь, чтобы я её кому-нибудь перепродала? Чтобы ты уже наконец вспомнила о своих обязанностях». В один вечер Кёджуро не выдержала и ворвалась в комнату Аказы, обрушившись на застигнутого врасплох мужчину таким остервенелым тайфуном, что хозяйка потом целый час его обхаживала и уговаривала сохранить это происшествие в тайне. А в следующие несколько часов разъярённый клиент задаром развлекался с ойран вместо Аказы, мстя за расцарапанное лицо и расцветающие под рёбрами синяки. Хозяйка дала добро делать с Кёджуро всё, что душе угодно. Никаких запретов. Всё ради сохранения репутации заведения. На следующее утро Аказа попыталась взять с Кёджуро обещание, чтобы больше никогда и ни при каких обстоятельствах она к ней ночью не приходила. И не вмешивалась. И даже о ней не вспоминала, пока солнце не взойдёт. Ответом послужила только тишина, в которой мягкое дыхание сливалось с шелестом путающихся тканей и жарко тонуло в её губах. Аказа не понимала, как тот ублюдок не отбил у Кёджуро желание прикасаться хоть к кому-либо.

***

Кёджуро прислушалась к её просьбе, но с тех пор словно что-то погасло. Смех ойран больше не слышался в коридорах, её звонкий голос заметно поутих, и даже днём, когда они оставались наедине за закрытыми дверями, всё было иначе. Объятия — крепче, ласки — нежнее, поцелуи — дольше. И всего этого вместе взятого — больше, и больше, и больше. В то время как разговоры оказались сведены к минимуму. Раньше они могли часами болтать о всяком — обо всём и ни о чём. Забываясь, притворяясь, что находятся где-то совершенно в ином месте, мечтая. Теперь же просто молча лежали друг напротив друга или в неге переплетённых рук и ног, не ведая и не задумываясь, кто из них кого греет. И с каждым разом, всматриваясь в её глаза, в эти закатные рубины, оплавленные золотой каймой, Аказа одновременно и задыхалась от переполняющей её любви, и страшилась того неспокойного, грузно ворочающегося внутри чувства, которое иначе как предвосхищением назвать было нельзя. Предвосхищение чего-то плохого. Потому что с тех самых пор Кёджуро всегда смотрела на неё, как в последний раз. Как в последний раз целовала и прижимала к себе, вдыхала в неё всю себя и отдавала без остатка. — Один достопочтенный господин предлагает мне сбежать вместе с ним. Кёджуро произнесла это совсем тихо, но Аказе почудилось, что голос её был во сто крат звучнее. Как похоронный колокол, разрезавший моросящую хмарь над деревней, притихшей в трауре. До начала рабочей ночи оставались считанные часы. Им пора было приступать к приготовлениям, но, как это случалось в последние недели, они не торопились. И, кажется, Аказа начала догадываться, почему. — А ты? — тем не менее спросила она ещё тише, надеясь, что за шёпотом удастся скрыть всё то, что вот-вот готовилось разорвать её сердце на мелкие кусочки. Горячая ладонь, мирно покоящаяся на её талии, ожила. Тонкие пальцы чуть стиснули бледную кожу, и Аказе захотелось навсегда раствориться в этом прикосновении. — Я согласилась… Всё внутри отмерло, начало крошиться, рушиться, обращаться в прах, готовя пространство для подступающей пустоты. — …при условии, что он выкупит у нашей хозяйки это заведение и передаст владение тебе. — Зачем? — слыша себя словно со стороны, спросила Аказа. Какой отвратительный, надломленный голос. Надтреснутый. Слабый. Она бы казнила себя на месте, если бы посмела говорить таким голосом с кем угодно другим. Она привыкла быть сильной и терпеть всё, любые побои, любые испытания. Но это испытание было выше её сил. Рука оплавила изгиб её талии, скользнув вверх и в считанные секунды добравшись до лица, которое Кёджуро взяла в обе свои ладони, заранее готовясь принять большими пальцами слёзы, которые в любое мгновение норовили покинуть повлажневшие голубые глаза. — Тогда тебе больше не нужно будет работать вот так, — Кёджуро погладила её щёки, улыбкой пытаясь придать уверенности. — Никто больше не посмеет обращаться с тобой плохо, никто не причинит боль. — Мне всё равно на боль. Плевать, кто и что скажет или сделает. Я здесь только ради тебя. Тебе здесь разве плохо? — Аказа вцепилась в её запястья, как за последний оплот спасения. Словно девушка могла раствориться в воздухе в любое мгновение. — С тобой хорошо обращаются! Тебя все любят! Улыбка растаяла на губах ойран, которые без яркой помады казались не такими пухлыми и полными, но для Аказы так они были ещё прекраснее. — Мне не может быть хорошо, покуда плохо обращаются с тобой. Чёрные ресницы Кёджуро затрепетали, когда она опустила взгляд на одно из пожелтевших пятен, оставшихся на плече девушки с прошлой недели. Другие, разной степени свежести, были скрыты тонким одеялом. — Тогда давай сбежим! — взмолилась Аказа, не собираясь сдаваться, не желая отпускать, не вынося самой мысли, что всё может закончиться вот так. Оборваться, сгинуть. — Вместе, Кё. Вместе. О, ей было бы куда проще смириться со своей участью, если бы Кёджуро надумала сбежать с кем-то в поисках лучшей жизни. Если бы последовала за своим возлюбленным. Но сердце Кёджуро принадлежало Аказе, как и сердце Аказы было в руках Кёджуро… — И куда мы пойдём? — Да куда угодно! — Не думаю, что для нас это хорошая идея. …А может быть Аказе так только казалось, и на самом деле это только она без оглядки вручила своё сердце в руки ойран, в то время как та была всего лишь навсего слишком к ней добра. Жалела. И вот теперь решила убить двух зайцев одним выстрелом — и свою жизнь устроить, и облегчить долю несчастной подруги. — Кё, пожалуйста… — Вот увидишь, это наилучший вариант из возможных. Девочки хорошо к тебе относятся. Из Мичиноку получится замечательная ойран, ещё получше меня. А ты станешь прекрасной хозяйкой! — Кё… Но Кёджуро было не остановить. Аказа видела это по её нарастающей сдержанности. По тому, как она поспешила выскользнуть из-под одеяла, которое они делили на двоих так часто, что это стало для Аказы родным домом, и как принялась одеваться. Наступала последняя ночь для ойран Кёджуро в этом заведении. Об этом знала только Аказа. Знала, но никому не сказала, потому что добилась бы этим предательством только того, что остаток дней своих под крышей этого публичного дома пришлось бы жить под убийственным холодом остывшего к ней солнца. Потому что Кёджуро бы её за такой поступок не простила никогда. И потому что Кёджуро заслуживала чего-то большего и лучшего, чем быть в похотливом услужении у безликой толпы. Большего и лучшего, чем любовь такой, как Аказа. Чего же заслуживала Аказа, она сама не знала. Может быть, действительно, более сносного отношения? Может быть, наоборот, только унижений и боли? А может быть и вовсе ничего. Имело ли это вообще хоть какое-то значение теперь? Наверное, нет. Точно нет. Уже на следующее утро ничего не имело значения, кроме тёплой ладони, крепко сжимающей её ладонь, и кроме пылающих в лучах разгорающегося рассвета огненных волос, собранных в простой хвост, ни в какое сравнение не шедший с замысловатыми укладками, удерживаемыми всеми теми драгоценными заколками, что обычно нимбом громоздились на ойран. Ни в какое сравнение не шедший, но украшающий улыбающееся лицо Кё так, как не по силам было даже самым дорогим безделушкам и яркому макияжу. Кёджуро — на её плече пузатая тряпичная сумка — бодрым шагом спешила вперёд, утягивая Аказу за собой. Скорее, пока их исчезновение не обнаружили. Быстрее, пока сонные улицы не успели ожить и стать свидетелями их побега. Прочь от их прошлого. Навстречу развернувшемуся гигантским полотном будущему. Немного пугающему своей неизвестностью, немного обескураживающему своим размахом и открывающимися возможностями. Но чего в нём точно будет много, так это таких вот рассветов: свободных, счастливых и вселяющих уже совсем не глупые надежды. Рассветов и закатов. Рубиновых. Оплавленных золотой каймой.