Старая сказка

      Ночной Хогвартс был прекрасен. Тих и лучист, магией и лунным светом, падавшим через высокие стрельчатые окна. Я скользил по коридорам легким шагом, жалея о том, что не могу станцевать меж этих серебристо-белых колон, звучащих нежнейшим перезвоном колокольцев.       Впрочем, уже само то, что я шел здесь, можно было бы назвать чудом, но мятущийся разум всегда мечтает о несбыточном.       Покачав головой собственным мыслям, я проскользнул в класс, оставив дверь приоткрытой, сел на свое место, приготовившись ждать. Время давно перевалило за полночь, подбираясь к назначенному часу, ученики давно спали, и я гадал: явится ли хоть кто-то? Или же мое обещание этому древнему замку останется невыполненным?       Что ж, думаю, он не будет в обиде. Невозможно учить тех, кто для учебы не предназначен. Или все же?..       В коридоре раздались неуверенные шаги. Первый ученик осторожно заглянул в класс.       — Доброй ночи, профессор?       — Доброй. Присаживайтесь, Джонсон. Подождем остальных.       Рослый когтевранец вздрогнул, недоверчиво покосившись на меня, но все же проскользнул в класс, усевшись за парту. Я помнил его: со старших курсов, ничем не примечательный паренек, большую часть времени на уроках проводивший, уткнувшись в книжку, на учебник не походившую даже отдаленно. Однако же это не помешало ему услышать мои слова — пожалуй, самые важные среди всего того, что прозвучало с начала учебного года.       Они подходили, кто крадучись, опасливо, кто преувеличенно уверенно, но в приоткрытую дверь заглядывали с практически одинаковыми выражениями лиц. Помоложе и постарше, со всех курсов и факультетов. Я переводил взгляд с одного на другого. Так мало. Преступно мало, всего несколько десятков на весь огромный замок.       — Простите, профессор, я опоздал! — последним влетел в класс мальчишка-первокурсник в перекошенных очках.       — Не опоздали, Поттер. Все, кто сегодня пришел сюда — не опоздали.       Выдохнув, мальчишка плюхнулся за парту возле кучерявой девочки. Как там ее — Грейнджер? Кажется, она не очень понимала, где именно и почему находится, явившись на одном только упрямстве. Ну, здесь были и более внезапные гости — я скользнул взглядом по двум напряженно замершим здоровякам, зажавшим между собой белобрысого паренька. Малфой. Интересно... Жаль, нельзя попробовать на вкус его кровь.       Поднявшись, я хлопнул в ладоши, привлекая внимание. Одновременно с протяжным скрипом захлопнулась дверь: более никто не войдет в этот класс, а все собравшиеся отныне — мои ученики.       Хогвартс согласно выдохнул, обдав нас почти зримым облаком магии. Задрожали огни на стенах, ухнула за окном сова, сорвавшись в полет.       — Добро пожаловать, дети. Добро пожаловать на мои настоящие уроки.       Одна рука тут же взлетела вверх. Я с улыбкой кивнул девочке.       — Профессор, но разве защита от темных искусств — не ваш предмет?       — Нет, — легко рассмеялся я. Серебристые искры смеха брызнули во все стороны. — Я почти ничего не понимаю в том, что написано в этих ваших глупых книжках, зовущихся учебниками.       Грейнджер замерла, хватая воздух ртом — кажется, подобное признание потрясло ее до глубины души.       — А какой предмет вы тогда преподаете, профессор? — без спроса влез в разговор Малфой.       — Очевидно же, дитя. Я буду учить вас магии снов.       Вот теперь проняло и его — юный наследник тоже распахнул рот, изумленно округлив глаза.       — Профессор, вы не заикаетесь! — донеслось с другой стороны.       — Во снах многое не то, чем кажется, — лукаво подмигнул я, с треском распахивая слюдяные крылья.       — Ух ты-ы-ы! — многоголосо пронеслось по классу.       Я чуть покрасовался, прекрасно зная, насколько великолепны золотисто-зеленые полотнища крыльев за моей спиной. Потом сложил их, принявшись неторопливо прохаживаться перед классом. Ученики поворачивались следом, как зачарованные, ловя каждое мое слово.       — Сны есть та же реальность для тех, чья кровь принадлежит нелюдскому миру хоть самую малость. Да, мисс Грейнджер, вы вполне обоснованно можете считать, что это дар, передающийся по наследству — в ком-то он, возможно, затихнет, а в ком-то раскроется, если дитя породили подходящие родители. Так или иначе, все вы — ну, гхм, почти все, — я невольно взглянул на здоровяков возле Малфоя, притащенных сюда вассальной клятвой, — имеете предрасположенность к этой магии. А значит, сны для вас крайне опас-с-сны!       Сидевшие за первыми партами отшатнулись прочь, кто-то рухнул, завалившись вместе со стулом, на задних тоже послышались испуганные ойканья и вскрики. Довольный эффектом, я сложил резко раскрытые крылья и спрятал за улыбкой частокол мелких зубов, обнажившихся, когда сорвался на угрожающее шипение. Почему-то людей мой оскал всегда приводил в состояние, близкое к панике.       Ничего. Пусть запомнят, раз и навсегда: самое мирное создание во снах может быть самым коварным обманом.       — Тропы снов — странное и страшное место даже для тех, кто призван гулять по ним от рождения. Заплутать — дело одного неверного вдоха, скользнувшей не туда мысли. Я покажу, как открываются Двери. Я дам вам Ключ от дома, где вы всегда будете в безопасности. Я научу вас, как искать верную дорогу средь туманов. Я провожу вас в ваше первое путешествие... Если успею.       Последние слова острым лезвием резанули по моему собственному сердцу, но едва ли на них обратил внимание кто-то из этих детей. Обращенные ко мне лица сияли радостью и предвкушением, изумлением и запоздалым осознанием. Дети, светлые души, лучащиеся такой же светлой магией, даже самые старшие, уже хлебнувшие несправедливости и подлости подлунного мира...       Не знаю, сколько мне отмерено, потому стоит поспешить. В другое время я не торопился бы так, давая знания по песчинке, убеждаясь, что предыдущая усвоена, легла на свое место в чужом разуме, выстраивая надежную стену, способную защитить от проблем и бед. Но — не дано. Не судьба.       В первое же занятие мы открывали дорогу на тропу снов.       — Закройте глаза. Представьте себе дверь, — я скользил меж парт, следя за тем, как ученики один за другим старательно зажмуриваются.       — Какую именно дверь, профессор?       — Любую, мисс Грейнджер. Ту, которая для вас будет Дверью, тот образ, который встает перед глазами при звуках этого слова. Представили? Хорошо. Теперь откройте глаза, удерживая образ, и совместите его с любой подходящей поверхностью.       — К-как?! — заикнулся кто-то.       — Это сны! — серебро моего смеха разлетелось по классу, веснушками осело на ошарашенных лицах учеников, осыпалось на парты лунной пылью. — Не бойся пробовать силы, здесь я — ваша защита.       Я ждал, ждал, когда же первый из них...       — Вау!       — Смотрите!       — Получилось, — выдохнула девочка-третьекурсница, тряхнув тощенькой косицей — и тут же потеряла сосредоточенность.       Простенькая деревянная дверь с потрескавшейся краской на наличнике мигнула в стене напротив нее и исчезла.       — Умница, — я шагнул ближе, потрепал по легким светлым волосам. — Запомни это ощущение. Дальше будет проще удержать его.       Это как вода, прорывающая запруду. Поймет первый — и за ним потянутся, осознав, что невозможного нет, что нужно просто приложить чуть больше всего: усилий, желаний, воли. Двери появлялись одна за другой, такие непохожие и одновременно абсолютно одинаковые — для меня, знающего, что таится за их порогами.       — Ну-ну, мисс Хонн, мистер Доррэл. Просто выберите себе участки стены подальше, — усмехнулся я, увидев, как две двери накладываются друг на друга, жалобно поскрипывая. — Стен на всех хватит, не стоит омрачать эту ночь недовольством.       Надувшиеся друг на друга дети попыхтели, но все-таки развернулись в разные стороны, вернувшись к упражнению.       Я бесшумно ходил по классу, следя за учениками, подсказывая и направляя, и двери все четче и четче вырисовывались вокруг, готовые распахнуться. Лишь моя воля, воля учителя, сдерживала эти порывы, не пуская в класс ничего, что таилось за ними.       За окном снова заухала сова. Хлопок ладоней развеял детскую магию, превратив стены в обычную каменную кладку.       — Ве-ли-ко-ле-пно, — по слогам произнес я, подпитывая похвалу ощущением собственного довольства. А я действительно был доволен: одна из лучших ночей в последние десятилетия моей жизни. — Вы все молодцы. Но все ваши Двери останутся закрытыми, пока Я не разрешу распахнуть их.       Приказ учителя упал на склонившиеся головы учеников тяжелым грузом, кто-то пискнул, кто-то охнул. Я молчаливо скалился в ответ: коли уж вверили свои жизни, теперь не жалуйтесь.       — Тренируйтесь. У вас неделя, жду тут же, в то же время. А сейчас — вас заждались ваши постели. Поспешите, утро не за горами!       Дверь распахнулась, на сей раз бесшумно, давая им выйти в коридоры Хогвартса. Я прислонился к учительскому столу, опираясь на него ладонями, безжалостно сминая крылья. Те рассыпались горстью слюдяных осколков. Иллюзия, всего лишь — иллюзия...       За стрельчатым окном медленно светлело небо. Последний ученик покинул класс. Вздохнув, я закрыл глаза — и проснулся.       

***

      Неделя, много это или мало? Для меня — преступно мало, казалось, закрыл глаза — и снова открыл их, чтобы увидеть те же лица, услышать смех и шепотки. Как разительно все отличалось от первого занятия. На второе дети бежали, вваливались в класс, счастливые и запыхавшиеся, даже раньше нужного времени, сбивались в кучки, обсуждая что-то свое, детское.       — Профессор, а где ваши крылья?       Я прикрыл глаза, взмахнул рукой — золото и зелень, такая знакомая тяжесть за спиной.       — Успокаиваемся. Тише, дети. Тише. Покажите мне ваши Двери.       Они вспыхивали на стенах одна за другой, уже не идя волнами плохо наложенного морока, выстраиваясь где ровными рядами, где нависая друг над другом. Одна и вовсе возникла на потолке — Малфой довольно ухмылялся, глядя на изящные резные створки балконных дверей, за которыми, казалось, вот-вот взлетят с кустов птицы.       — Мистер Малфой, боюсь, вы еще нескоро отрастите крылья, чтобы вспорхнуть к потолку. Сегодня будьте самую малость приземленней.       — Простите, профессор, — мальчишка вспыхнул трогательным румянцем, я аж умилился.       — Итак, — я поднялся из-за стола, протягивая руку вперед. Знакомый до последнего вытертого ремешка, до последней царапинки нож выпал из воздуха в подставленные пальцы, хищно блеснув серебром в лунном свете. — Вы научились творить Двери, но прежде чем открыть их, вам нужны Ключи.       Ученики молчали, смотрели внимательно и напряженно. Чувствовали: сейчас что-то случится. Юные маги, они были чутки к возмущениям силы, а сегодня именно это я и собирался делать: возмущать то, что трогать не следовало бы.       Хорошо, что высятся вокруг стены Хогвартса, хорошо, никакая тварь не прорвется сквозь них, чтобы полакомиться юными наглецами. Кажется, понимаю, зачем Основатели столько вложили в свое детище: один я смог бы защитить ну двух, максимум троих учеников. Здесь за одну ночь одарю Ключами всех.       — Кто первый?       Ну же, кто из вас самый смелый, кто ринется вперед, в неизвестность, не оборачиваясь на других?       — Можно я, профессор?       Поттер. Поднялся с места, поправляя перекосившиеся очки, попытался пригладить вихрастую макушку. Вижу — дрожит, чую — боится. Такой сладкий, притягательный запах. Но взгляд упрямый, уверенный.       — Подойди к своей Двери, дитя. Думай о ней. Смотри на нее. Помни: что бы ни случилось, она не должна исчезнуть.       Вот странно, я ждал, что его Дверь будет более внушительна. Но нет — низенькая створка, потертая, погнутая ручка, будто на двери какого чулана. Мальчишка покосился на других детей, будто ожидая, что над ним сейчас будут смеяться. Никто даже не улыбнулся, все напряженно следили за нами. Ласково оскалился уже я, подталкивая Поттера к его Двери.       — Помни, дитя: что бы ни случилось.       Лезвие ножа с хрустом вошло в створку.       Краем глаза я видел, как вздрогнул мальчишка, как расширились его зрачки. Из-под растрепанной челки упала капля пота, прокатилась по лицу. Я не мог не восхититься: он держал, держал Дверь упрямо и уперто, так же уперто, наверное, как пробивался на первый урок.       Помню ведь: это боль. Не боль тела, но чего-то, чему нет названия, что так же эфемерно, как плоть сна, так же неотделимо, как душа. Кажется, взрезают тебя, по живому, и сделать с этим ничего нельзя, только терпеть, пока клинок учителя кромсает дверное полотно, вырезая его из рамы.       А за ним — черная пустота.       — Посмотри на меня, дитя. Не туда. Не стоит.       Поттер послушно перевел взгляд, ошеломленно выдохнув, когда я принялся складывать вырезанное, будто оно было нарисовано на бумаге. Вдвое, четверо, снова пополам, и снова, пока не получился аккуратный сверток немногим больше детской ладошки. Я присел на корточки, осторожно взял руки мальчишки в свои, зажав в них этот сверток.       — Ключ от твоей Двери. Какой он, дитя?       — Он... — Поттер облизал пересохшие губы.       — Тшш. Не говори. Думай. Представь, что он уже в твоих руках.       И правда — тонкие пальцы с обгрызенными ногтями сжались, хватая вместо вложенного погнутый ключик, потертый и такой же неказистый, как и чуланная дверь.       Я поднялся, легко взмахнув ножом. Поттер даже испугаться не успел, он вообще ничего не понял, просто на мою ладонь упали срезанные волоски. Изменить их, сотворяя крепкую цепочку, было уже совсем просто. Серебряную с чернением, кто бы сомневался.       — Позволь... Ну вот, — я продел цепочку в ушко ключа и застегнул ее на шее мальчишки. — Твой Ключ теперь всегда будет с тобой. Его невозможно отобрать или потерять, он всегда приведет тебя обратно, сколь бы далеко не увели тропы снов.       — Обратно — это... к себе? — тихо пискнули за спиной.       — Вы правы, мисс Флоренс. Вы — и есть самое безопасное место в мире снов. Ваше тело. Ваш дом. То, куда вы вернетесь, так или иначе... Или умрете мучительной смертью.       Поттер по новому взглянул на ключик, зажатый в ладони. Судорожно кивнул, спрятал его под одежду и почти опрометью бросился на свое место. Чернота в обрамлении пустой дверной рамы медленно таяла на стене, разочарованная отсутствием жертвы. Я оскалился в ее сторону и приглашающе махнул рукой:       — Следующий? До утра мне нужно управиться со всеми.              Не помню, как встал тем утром. Казалось, чернота высосала из меня все силы, и даже надежные стены Хогвартса не спасли, не уберегли — чернота поселилась где-то внутри, хищно облизываясь оттуда.       Морок, это все морок от граничащей с истощением усталости. Пустое, главное, ученики наконец-то в безопасности. Главную задачу учителя я выполнил, теперь — только практика.       — Квиринус, вам нехорошо? — участливо спросила мадам Стебль, заметив мой бледный вид.       — В-все в-в п-порядке, — заверил я ее, заикаясь слишком уж натурально. — П-плохой с-сон.       На предложение сходить к мадам Помфри за зельями я только отмахнулся, растратив на это невеликие силы, и остаток завтрака сидел, уткнувшись в чашку с кофе. В себя влить так ни глотка и не смог. Зато ученики сидели там, в зале — я невольно находил их лица среди гомонящей толпы ребятни.       Не зря, не зря раз за разом лезвие срезало волоски, не зря все сильнее дрожащие пальцы застегивали цепочки на тонких шейках. Золотые и серебряные, медные и бронзовые, стальные — кончики пальцев ощутимо жгло до сих пор. Я украдкой дул на них, не жалея о мимолетной боли. Идя сюда, я ожидал найти знания, способные облегчить мою участь, но нашел... Нашел, кажется, нечто большее.       Их смех, их взгляды... Их брызжущая во все стороны молодость и веселье расцвечивали жизнь, делая ее странно полной. Детей и детских голосов хватало и днями, на занятиях, которые вел б-бедный з-заикающийся Квиррелл, но только одну ночь в неделю я мог позволить себе быть собой, жадно глотая этот наивный восторг.       Двери распахивались одна за другой, чужие сны втекали в класс, превращая его то в заснеженную поляну, на которой так чудесно было играть в снежки, то в старую кладовку, полную залежей хлама, меж которыми мы пробирались, переговариваясь вполголоса. Палубы кораблей и сырые заросли джунглей, горные пики и ледяные пустыни, городские трущобы и невероятные, невозможные пейзажи — самые причудливые места мелькали мимо, а я вел учеников по безопасным тропам, уча чувствовать мир вокруг.       Ночь, когда мы все вместе выследили и убили тварь кошмаров, была воистину чудесна. Разрезая ножом еще вздымающуюся грудину твари, я жалел только, что не могу разодрать ее собственными когтями, слизывая с губ брызжущую кровь. Так же крови почти не было, просто расходилась под лезвием морщинистая шкура, позволяя запустить руку в нутро твари, выдирая сосредоточие.       Я поделил его на всех, не оставив себе ни крохи, и только ласково смотрел, как неопытные сноходцы сжимают в ладонях медленно гаснущие, впитывающиеся под кожу искорки.       — А вы, профессор?..       — А мне не нужно.       Действительно не нужно. Что мне эти крохи... Не спасут, даже если убивать тварей кошмаров сотнями. Эта сила пригодится лишь тут, во снах, в подлунном же мире от нее никакого проку. Но им — им она поможет стать сильнее. Выжить, сплотиться.       Грани и границы уже размывались, все чаще дети переставали обращать внимание на глупые нашивки и цвет галстуков, все чаще звучали имена, а не фамилии, а то и вовсе — короткие прозвища. В бою не больно-то покричишь «Ге-рми-во-на», хорошо если короткое «Герм!» успеваешь выдохнуть.       Днем, в коридорах, они все так же были разделены людскими условностями. Общая тайна сближала их, заставляя обмениваться хитрыми взглядами при встречах, держа уста сомкнутыми. Но ночами оковы спадали, и все чаще Двери распахивались без моего ведома. Я лишь ворочался в собственной постели, слыша хлопки створок, но не мешал; запрет учителя давно пал, ненужный и нелепый. Ночи этих детей были полны новых открытий и приключений, уже и без меня.       Но одна ночь в неделю была моя. И я пил ее сполна, наслаждаясь, пока мог.       В другие же дни мои ночи не были столько веселы. Я тоже бродил по замку, но уже в подлунном мире, урывая лишь крохи сна, просиживал над древними фолиантами, стремясь найти то, что могло бы помочь. Охотился — если бы на тварей кошмаров, тех добыть проще. Единороги, треклятые рогатые зверюги, уходили дальше и дальше от замка, чуя мое присутствие. Отбивать от стада одиночек становилось все сложнее, последний еще и умудрился уйти, подраненный, охота в ту ночь сорвалась, заставляя меня исходить беспомощной злобой. Проклятье давило на плечи слишком сильно, неприспособленное к таким нагрузкам тело стенало и просило пощады.       Если бы я мог дать, эту пощаду.       Чего не ожидал увидеть в темноте ночного леса — так это детских мордашек, испуганных и ошеломленных. Не успел сделать и пары глотков крови упрямой зверюги, все-таки подохшей без моей помощи, как они вышли на поляну — и, наткнувшись на меня взглядами, заорали, слаженно бросившись прочь.       Бежал я оттуда со всех ног, и не знаю уж, кто из нас был в большем ужасе; они, не ожидавшие увидеть кошмар в подлунном мире, или я, приникший к древним камням Хогвартса, лихорадочно шарящий по ним руками, будто в попытке нащупать ответ: как, как допущено подобное, как дети, неспособные постоять за себя, оказались ночью в лесу, где даже мне находиться небезопасно?!       Как, о Основатели?!       Замок молчал, как мне показалось — пристыжено и обреченно.       Да что тут творится, чтоб им всем хлад железа под ребром ощутить?!       

***

      — Квиринус, вы не зайдете ко мне после завтрака? — добродушно осведомился директор. — Кажется, у вас как раз окно в расписании?       — Д-да, к-конечно! — кивнул я, не отрывая взгляда от зала и в третий раз промахиваясь вилкой мимо лежавшей на тарелке сосиски.       Есть не хотелось. Нервное, наверное, перенервничаешь тут — я до последнего боялся, что они не появятся на завтраке этим утром. Но вот вошли, порознь, каждый со своим факультетом, и я облегченно перевел дыхание. Живые. Целые?..       На мой внимательный взгляд Поттер обернулся, улыбнулся застенчиво.       Целые, кажется.       Идя к башне директора, настолько погрузился в свои мысли, что растерял всякую осторожность. Тревога об учениках не покидала: все казалось, что за этим стоит что-то большее, чем мог бы увидеть. И ведь не спросишь напрямую, не признаешься, что на поляне был я! Только если они заговорят сами, тогда, возможно, исподволь получится узнать что-то, расспросить, как учителю, не более.       Винтовая лесенка послушно вознесла меня к дверям директорского кабинета, я тряхнул головой, отбрасывая задумчивость, шагнул вперед... Проклятье упало на плечи грудой хладного железа, бросая меня на колени.       Как не растянулся, будто раздавленный червь, уткнувшись лицом в ковер — сам не знаю. Хватило остатков сил упереться руками, не упасть, не захрипеть от все туже стягивающегося на шее ошейника.       — Вот оно как, уважаемый Гнилозуб, вот оно как...       Я рывком поднял голову, скалясь зло и беспомощно, уже зная, что увижу: возле директорского стола и правда стоял, ухмыляясь довольно, проклятый мною не единожды — и всякий раз бесплодно! — коротышка. Враг, в чью глотку я был бы бесконечно счастлив впиться даже этими, абсолютно бесполезными людскими зубами, гоблин, от чьего самовлюбленного взгляда хотелось взвыть и забиться в корчах, предвидя, чем он для меня обернется.       Нашел пропажу, выслужился перед главами своего клана...       Ненавижу. Ненавижу-у-у!       Через несколько минут я не знал, кого ненавижу больше: гоблина или гос-с-сподина директора, который неторопливо торговался за мою шкуру, упирая на заключенный мною контракт. «С Хогвартсом, ты, человеческая мразь, ему обещано, ему отдано! Ты к этому отношения не имеешь!» — хотелось заорать, но какой тут кричать, дышать бы умудряться.       И все-таки я не сдался. Упал, тихо поскуливая, только когда гоблин скрылся во вспыхнувшем каминном пламени, унося подписанный договор, согласно которому я должен был доработать год. Год, по истечении которого Дамблдор обязался уничтожить тело, которое досталось мне совершенно случайно, и которое, я так надеялся, могло помочь спастись. Взамен же ему была предоставлена полная власть надо мной, ну, почти полная. Крохотные оговорки никак не могли помочь вывернуться, а от давления амулета, оставленного гоблином, хотелось кричать.       — Ну что ж, мальчик мой, — прожурчал надо мной обманчиво-ласковый голос директора. — Посмотрим, что тут можно сделать.       Магия подхватила мое тело и потащила куда-то. И если сначала всколыхнулась совершенно безумная надежда: может быть, мне хотят помочь? — то, когда опустили на лабораторный стол, я понял, насколько она бесполезна.       Позже я все-таки кричал. Много кричал, пока бережная тьма не сомкнулась вокруг.       

***

      Год?..       Хотелось рассмеяться, зло и беспомощно. То, что сотворил директор с этим телом, то, что он сотворил со мной — убьет меня куда раньше. Глупый человек не понимал, что делал, не понимал, насколько я сейчас ослаблен, давил, давил-давил-давил... Я не сломался, нет. Разучился, наверное, за эти десятилетия гнуться хоть как-то, закостенел в своей яростной ненависти.       Но телу было плевать на меня, и без того истощенное, оно с трудом выполняло свои обязанности. Я ходил дерганой марионеткой, вел уроки, не помня, что несу, впихивал в себя еду, не чувствуя вкуса и запаха, и, добираясь до своих покоев, падал в черноту без единого сна. Проклятье, с легкой руки директора обрушившееся на меня во всю мощь, вытягивало даже те крохи сил, которые требовались, чтобы ступить на туманные тропы.       Хлопков чужих Дверей в черноте не слышалось. Наверное, оно и к лучшему. Хогвартс подтвердил уже: я выполнил свой долг, ученики больше во мне не нуждаются. Тонкие нити связей, образовавшиеся за это время, таяли, как туман на солнце, не грозя детям ничем.       Я не мог утянуть их за собой, и хотя бы этому был бесконечно счастлив.       Если бы только дети это понимали.       — Герм, ты видишь?! С профессором что-то не так.       Шушуканье я расслышал только потому, что шушукавшиеся сидели на первой парте. Я с трудом повернул к ним голову — подперев ее рукой, еще как-то получалось сидеть, делая вид, что слежу за классом, которому задал контрольную.       Грейнджер. Поттер. И Малфой — но он сидит дальше, в другой стороне, поэтому может только встревожено сверкать глазами, не более. Глупые дети... Надо собраться с силами и сказать им, что занятий больше не будет, что ли. Пусть передадут остальным, а меня, наконец, оставят в покое.       Я навалился на стол, закрывая глаза. Класс притих — а потом зашушукался с утроенной силой, сквозь полусомкнутые веки я видел, как лихорадочно листаются под партами учебники и передаются туда-сюда конспекты. Пусть. Ага, вот Малфой, шикнув на своих телохранителей, перебрался в угол и тоже закрыл глаза, привалившись к стене. И Поттер с Грейнджер опускают одинаково взъерошенные головы на руки, делая вид, будто тоже подсматривают в лежащие на коленях книги. Умницы мои...       — Профессор!       Испуганный вопль никак не мог потревожить других учеников — в этом классе были только мы четверо.       — Не кричите, мисс Грейнджер, — с трудом выхрипел я.       Навалиться на стол здесь бы не вышло, и я сидел, неестественно выпрямив спину, хватая воздух крохотными глоточками. Больше не позволял сдавливавший шею стальной ошейник. Встать тем более не мог — цепи опутывали мое тело, придавливали почти невозможной тяжестью.       Наверное, выглядел я еще поганей, чем в подлунном мире, потому что Грейнджер прижала руки ко рту, сдавленно всхлипывая, а оба мальчишки смотрели с ужасом.       — Мое время... вышло. Уроков больше... не будет. Простите.       Извинялся абсолютно искренне — хотелось, хотелось побыть с ними подольше. Жаль, не вышло.       — Идите... — я прикрыл глаза.       Сидеть было почти невыносимо. Дождаться, пока они уйдут — и упасть бы. Боль, когда грянусь всем телом об пол, уже мнилась заманчивой: хотя бы перебьет нескончаемую боль от проклятья.       Не дождался. Глупые дети, не нужно им это видеть... Я начал клониться на бок — и цепкие пальцы впились мне в плечи.       — Помогите, вы, два олуха! — взвизгнула Грейнджер над ухом.       Что ж она такая громкая-то.       В шесть рук меня кое-как уложили на пол, в губы ткнулись сомкнутые ладошки, полные прохладной воды. Надо же, успели научиться подобному сами? Надо было отказаться, но я малодушно выглотал предложенное — чужую магию, которой так доверчиво одарили, ослабив боль хоть ненадолго.       — Профессор, что с вами? Мы... Мы можем как-то помочь? — Поттер стоял на коленях рядом, хмурился напряженно.       Упрямый баран. Вот что ему неймется.       — Что это за цепи? — вторил ему Малфой. — Раньше их не было, профессор!       — И ошейник, — Грейнджер потянулась, осторожно проведя по нему пальцами. Озадаченно нахмурилась, разглядывая их: на кончиках остались пятна ржи.       А не зря я на единорогов охотился, надо же, помогло немного. Раньше он на ощупь был гладкий-гладкий, уж точно не изъеденный ржой.       — Профессор?       Глупые дети, ну вот что я им могу сказать?       — Это проклятье.       Они почти столкнулись лбами, так разом подались ближе, стараясь не упустить ни единого тихого слова.       — Я пленник, уже долгие-долгие годы, — угу, десятилетия, хотя нет, столетия. Вот не помню, перевалило уже за второе или еще пара лет осталось. — В Хогвартс пришел, надеясь найти выход... Но попался в ловушку. Все усилия — зря. Все — зря. Не переживайте, я скоро умру.       — Это как — не переживайте?!       — Герм.       — Мы... мы обязаны помочь вам, профессор! Как... как вообще возможно, чтобы с вами поступили так!       — Гермиона, — тихо, но твердо произнес Поттер. — Не кричи. Профессору от твоих криков плохо.       Поняла, замолкла. Поттер тоже молчал, разглядывая меня. Поколупал ошейник, измазавшись в рже. Молчал и Малфой, что-то напряженно обдумывая.       — Я слышал...       — Что? — вскинулся Поттер.       — Мой papa, он, ну... Тоже искал, как избавиться от одного проклятья, — мальчишка закусил губу. — И один из вариантов был — перебить его чем-то более сильным!       — Вышло? — деловито уточнил Поттер.       — Нет, — сник Малфой. — Более сильного не нашли.       — Давайте рассуждать логически, — Грейнджер села, подобрав под себя ноги, украдкой погладила меня по голове — я только прижмурился, никак не прокомментировав прикосновение. — Профессора пленили, он, — она с трудом, сглотнув, вытолкнула это слово: — чей-то раб, так?       — Угу.       — Ага.       — Значит, нужно, чтобы кто-то более сильный взял его себе?       Я не сдержал горького смешка: ну да, более сильный, чем клан гоблинов, к которому меня привязали, чем только могли. Это еще подумать надо, кого подыскать на замену — и как от него потом отмахаться. Из огня да в полымя, спасибо, не надо. Еще двести лет пыток я просто не выдержу, а коротышки хотя бы не сведущи в магии снов. Только на том разума и не потерял.       — Или он сделает это добровольно...       А? Кажется, я что-то пропустил, подыскивая возможную замену гоблинам, а дети до чего-то успели договориться. Поттер положил ладонь мне на лоб, спросил серьезно.       — Профессор, вы согласны?       — На что?       — Стать, ну, — он смутился, но выговорил четко: — моим.       Я глубоко вдохнул, тут же сипло закашлявшись. Но никакая вонь железа не могла перебить свежий легкий запах детской магии, которая дрожала на кончиках его пальцев, не могла скрыть болью искренность в чужих словах.       Он просто предлагал, без условий, без обязательств. Быть его — и неважно, что за этим словом не стояло ничего, кроме жгучего желания спасти и помочь. Ничего темного и грязного, пятнающего душу. Наивное людское дитя.       — Да. Согласен.       Горло сдавило — думал, тут и сдохну. Кричать не мог, так больно было, только бился, расшвыряв всех троих, звеня цепями по полу и затихнув почти без сознания, не понимая и не помня себя.       Из забытья вывели прикосновения к горящей огнем шее.       — Да помогите же! Я одна не справлюсь!       А в голосе — слезы. Ну над чем ты еще рыдаешь, девочка? Что там хуже, чем уже есть?       На шею пролилась вода, смывая что-то, какую-то плотную корку, которую Грейнджер оттирала с упертостью, достойной лучшего применения. Жжение потихоньку утихало, сменяясь просто саднящим ощущением. Наконец меня оставили в покое, и я приоткрыл слезящиеся глаза, попытался осмотреться.       Они сидели рядом, все трое, отдуваясь, будто после долгого бега. Выложились — я видел это, у Малфоя дрожали губы, Грейнджер привалилась к плечу Поттера, тот приобнял ее почти бездумно — сам непонятно, как прямо сидел. Но все трое смотрели с радостью и облегчением.       — Он рассыпался ржавчиной, профессор, — подал голос Поттер, заметив, что я открыл глаза. — Ну, ошейник. Что осталось — мы смыли.       — Там такой ожог — смотреть страшно, — всхлипнула Грейнджер.       — Но этой железки больше нет. А есть — вот, — Поттер поднял руку, и я уставился на воздушно-невесомую золотистую цепочку, легкомысленно обернутую вокруг его запястья. Она тянулась в мою сторону, но никакого давления я не ощущал — наоборот, только сейчас понял, что на ключицах лежало что-то вроде веревочки, легчайшее и приятно теплое.       И я дышал. Я мог дышать, пусть на грудь и давили смыкавшиеся на здоровенном кольце цепи. Они весили все так же непомерно много, но я все равно упрямо задергался, переворачиваясь на бок и утыкаясь в уроненную на колени ладонь Поттера.       — Спасибо.       — Профессор!..       — Вы не представляете, сколько для меня сделали. А теперь идите. Идите немедленно, если не хотите заработать магическое истощение! — прикрикнул я. — За меня не волнуйтесь. Продержусь, теперь — продержусь еще.       Эти слова их немного успокоили, и дети один за другим исчезли — проснулись там, в классе. Я тоже попытался: нужно было заканчивать урок, и вообще. Но вместо этого ухнул в знакомое забытье.              Когда очнулся, надо мной снова нависали те же лица.       — Я же велел!.. — возмутился, было, я.       — Профессор, мы тогда ушли, — хмуро ответил Поттер. — А вот вы второй день в больничном крыле, и мы уже не знаем, что думать!       — Только сейчас до вас добраться смогли, — закивала Грейнджер.       — А. Ясно.       Я огляделся — так и есть, лежу на кровати в больничном крыле, троица расселась вокруг, смотрит напряженно, будто могу вот-вот исчезнуть. Наверное и исчезал, с их точки зрения, не приходя в себя ни там, ни тут. Больно же по мне ударило.       Но сейчас я ощущал себя куда лучше, если бы цепи не сковывали движение — попытался бы сесть. Разговаривать лежа было не слишком удобно, но пришлось смириться, тем более, собеседников было всего трое. Кстати, а почему всего трое-то? А остальные где? Не верю, что не прибежали бы.       Малфой, правильно расшифровав мои задумчивые взгляды по сторонам, улыбнулся.       — Мы не хотели все сразу, профессор.       — Но раз вы пришли в себя — я сейчас всех позову! — вскочила Грейнджер и унеслась куда-то.       — А вы полежите спокойно, хорошо? — серьезно попросил Поттер.       Не понял, это он к чему?       А они уже подходили к кровати, выбегая из открывающихся Дверей, дети людского племени, обступали, глядя на меня с каким-то непонятным выражением на лицах. Я никак не мог разобрать, что это. Не жалость, не страх, не злоба. Что же тогда?       — Как говорили, давайте, — Поттер решительно командовал всеми собравшимися, выстраивая их вокруг кровати, чтобы всем хватило места.       — Вы что?..       — Профессор, лежите, пожалуйста! — пискнула Грейнджер откуда-то из-за изголовья. Да и оно вскоре исчезло, исчезло больничное крыло, исчезло все — я лежал на возвышении среди напряженных, собранных детей, совершенно не понимая происходящего.       — Разом, вместе.       И ко мне потянулись руки. Нет, не ко мне — к кольцу, на котором смыкались цепи!       Ни заорать, ни отдернуться, ни хоть как-то предотвратить не сумел. Детская магия, так похожая на первородную, чистейшую магию самого сердца мира, хлынула волной, сметая все на своем пути в неистовстве вложенного в нее желания. Нет, спутавшее меня проклятье не могла снять и она, но кольцо — кольцо попросту лопнуло, разлетаясь на куски! Цепи зазвенели, ослабнув, и я сел, заорав:       — Вон! Все быстро вон, вас тут сожрут же!       Послушались, не могли не послушаться, это был приказ учителя, стеганувший по ним тяжелым хлыстом. Похватались за Ключи — и исчезли, а я скатился куда-то в сторону и рванул прочь, сколько сил было. Пространство сна за спиной бурлило и клубилось, на такую вспышку чистой магии слетались все, кому не лень. А ленивых среди алчных и жадных тварей водилось мало.       Идиоты! Кретины! Людские выкормыши! Да я им всем уши поотрываю, такое устроить!       

***

      Не поотрывал, хотя нашипелся всласть, стрекоча то складывающимися, то раскрывающимися крыльями. Вот только от моего оскала больше никто не шарахался, наоборот, опускали виновато глаза, а за спиной улыбались счастливо, думая, что не вижу.       Мы снова собрались в привычное время в классе, и я снова привычно расхаживал туда-сюда, разве что теперь за мной по полу тащились цепи. Кандалы больно сжимали тело, натирали и жгли, но эта боль не шла ни в какое сравнение с удовольствием от того, что опять могу двигаться самостоятельно.       — А может их маслом смазать, чтобы не так звенели? — задумчиво вопросил кто-то.       — Думаешь, поможет?..       — Тихо там, деятели, — шикнул я. — Так вот, о видах магии...       Да, я снова вел уроки, но теперь обо всем и про все, что знал, убедившись, что эти детишки куда хочешь пролезут и неведомо что там натворят, а значит, оставлять их без представления о мире — смерти подобно. Их смерти, которой я не желал всею душой. А значит, будут сидеть и слушать, чего бы мне это ни стоило!       Даже стерпеть, когда не ушли после урока, несмотря на светлеющее за окном небо, сгрудились вокруг, осторожно гладя саднящие растертые раны, поливая их водою с рук, притишая боль и даря странное успокоение от этих прикосновений.       — Профессор, а посидите с нами?       — Просто посидите, пожалуйста!       — Завтрак проспите, — буркнул я.       — А и ладно с ним, — отмахнулся кто-то. И тут же спохватился: — Или вам на нем быть обязательно?       — Нет, — сдался я и сел прямо на пол.       Под задницей вместо камней как-то быстро оказался толстенный мягкий ковер с пушистым ворсом, а дети разлеглись вокруг многоногой и многорукой кучей мала, будто даже сейчас не желая от меня отклеиваться. Цепочки звякали недовольно, когда их упихивали в стороны, чтобы не мешались под боками. Кто-то из старших, кто сел сзади, коснулся осторожно моего плеча, и я сдался окончательно, откидываясь на чужое теплое тело и закрывая глаза.       Великие, как же давно я просто не сидел среди не желающих мне вреда созданий, как давно не наслаждался подобным теплом...       — Профессор, а вы ведь не человек, да?       — И не Квиррелл?       Я ожидал тонкого запаха страха, сопровождавшего такие вопросы, но его не было, как не принюхивался. Любопытство, пожалуй, интерес и осторожность, будто боялись спугнуть, но никакой опаски.       — Не человек, — согласился я.       — А как вас зо... ой! — звук пары затрещин слился в одно.       — Нельзя такие вещи у фэйри спрашивать, придурок! Сказок, что ли, не читал? Это как минимум неприлично! — принялась выговаривать Грейнджер.       — Читал, но, видно, не те, — пробурчал Джонсон, потирая затылок.       Что забавно, прилетело ему вовсе не от продолжающей нотацию девочки. Я слабо улыбнулся. Хорошие у меня ученики. Дружные и правильные. Для таких не жалко потерпеть что угодно, хоть цепи, хоть внимание директора.       Да, Дамблдор не собирался оставлять меня в покое. Иногда вызывал к себе, расспрашивая, что же я искал в замке — я отвечал сквозь зубы, со скрытой радостью рассказывая ему те немногие секреты гоблинов, что сумел вызнать. Если у коротышек появится еще один враг — мне же лучше, пусть перегрызутся между собой как можно злее.       Иногда он давал мне какие-то задания, и если части я не понимал и просто делал, то часть заставляла содрогаться от омерзения. Иногда и вовсе просто ложился на пол — и никакая боль не могла заставить меня подняться и совершить с живыми существами то, что требовал этот выродок людского племени.       Я кровожадная тварь по сути своей, но даже у меня есть какие-то принципы, молчу о древних нерушимых законах. Уважаемый же директор ничем подобным не страдал, он просто искал, на кого свалить многочисленные удары магии, которые не могли не последовать за тем, что он творил. Это фэйри можно охотиться на единорогов безнаказанно — мы суть одно, к тому же я убивал не просто так, а для сохранения собственной жизни. И ладно бы единороги...       Что хуже всего, я начал замечать за собой странные провалы в памяти. Призадумался и понял: они случались и до прихода гоблина, просто тогда напоминали наспех прикрытые травой свежие рытвины, о которые не спотыкался только потому, что не искал их нарочно.       Видимо, тогда требовалась хоть какая-то осторожность, теперь же заметать следы не имело смысла, и я начал то и дело обнаруживать себя не помнящим, куда и зачем иду, а солнце успевало пробежать по небу весьма приличное расстояние.       Осознав это, следующей же ночью бросился на первый хлопок Двери, какой услышал. Цепи сковывали мои передвижения, но неожиданно помог Хогвартс, даже здесь, в мире снов, не теряющий своей сути. Потайной коридор открылся там, где его отродясь не было, и я кубарем скатился по узкой лесенке, собирая на себя многовековую грязь и пыль, в таком виде вывалившись из-за гобелена к ногам одной из учениц, той третьекурсницы с не особо отросшей за прошедшее время косичкой. Никак не привыкну, что у людей волосы растут так медленно.       Та, умница, не кинулась ко мне, а наоборот отпрыгнула, настороженная и готовая бежать.       — Все хорошо, это я, — я нашарил на шее свой собственный Ключ, поднял так, чтобы она могла рассмотреть.       Еще один урок, который ученики вызубрили намертво: ни одна тварь не может подделать такую вещь. Морок создать может, да, но хоть сколько-то опытный сноходец отличит его от настоящего Ключа в два счета. Вот и сейчас девочка бросилась ко мне, только внимательно изучив Ключ с почтительного расстояния.       — Профессор, вы не ушиблись? Вы в порядке?       — Нет. Все очень плохо, — честно ответил я, позабыв, как такие откровения действуют на людей.       Девочка с писком принялась ощупывать меня, будто бы я реально мог переломать кости. Здесь, во снах! Ха!       — Мисс Хайсон! Прекратите свои невнятные суматошные телодвижения и выслушайте внимательно, что я скажу.       — Да, профессор! — она аж отпрыгнула, встав смирно.       Я вздохнул.       — Передайте остальным: иногда я — не я. Кто-то другой управляет моими словами и поступками в подлунном мире. Если вдруг начну вести себя странно — чтобы не творили глупостей, а бежали прочь немедля! Я могу стать смертельно опасен. Понятно?       — Да, профессор. А мы ничем...       — Нет, — покачал головой я. — Вообще не уверен, что здесь кто-то сможет помочь. Поэтому, очень прошу — позаботьтесь в первую очередь о себе. А сейчас идите. Надеюсь, мы увидимся послезавтра.              Послезавтра — увиделись. И еще через неделю. Я старался как можно меньше пересекаться с учениками днем, немного ослабляя контроль за собой в эти ночи. Предупреждению вняли все, и порой в подлунном мире меня провожали внимательными настороженными взглядами, а пару раз ночами рассказывали, где я был и что делал во время провалов в памяти. Ничего особенно страшного там не было, хотя, вот совершенно не могу понять: зачем Дамблдору разыгрывать ту сцену между мной и Снейпом? Чего он хотел добиться этим спектаклем?       Пересказавший мне разговор Поттер недоуменно пожал плечами, для него это тоже было загадкой. Он вообще то и дело оказывался втянут в какие-то сомнительные приключения, но рассказывал далеко не обо всех, а я не спрашивал, давая ученику самому решать свои проблемы.       Ведь как иначе он станет сильнее?       — Скоро экзамены, — как-то вдохнула Гермиона, когда мы в очередной раз сидели кучкой после урока.       Это времяпровождение незаметно вошло в привычку, и я уже не сопротивлялся, устраиваясь на неизменном ковре, подставляясь под несущие облегчение ладошки. Жаль, что скоро это все закончится, уже абсолютно точно.       — А у вас будут экзамены, профессор? — спросил кто-то из старшекурсников, видно, опасаясь, что и тут придется учить. Наивное дитя.       — Нет. Вы все живы — это и есть ваш экзамен.       Ученики притихли, переваривая услышанное.       — А как так вышло, что вы, ну, стали Квирреллом?       — Нашел тело, — легко откликнулся я. — Гулял во снах по местам, оставленным моим народом, они на грани меж мирами, не там и не тут. В одной из старых ловушек обнаружил его. Выпустил бы, но не успел — он умер. Ему все равно, а мне — шанс на побег, жаль, не удавшийся.       — То есть, вы сейчас мертвец? — выпучил на меня глаза Малфой, за что получил от Грейнджер, сидевшей рядом.       — Драко, я поражаюсь твоей узколобости! Только что умершего человека можно вернуть к жизни, это называется ре-а-ни-ма-ция! Вон, Гарри знает, а ты — нет! А говоришь, умный!       — Ну что ты развоевалась, Герм, а? — вяло отбивался Малфой. — Ну буду знать...       Его неизменные вассалы-телохранители отворачивались, пряча улыбки, мне же никто не мешал весело скалиться, следя за перебранкой. Эх, подрастут — вместе с Поттером хорошая бы вышла триада... Жаль, не увижу уже.       Мой год слишком быстро подходит к концу.       

***

      Очередной провал выплюнул меня в странном зале, в котором я еще никогда не был, хотя вроде бы излазил весь Хогвартс. Впрочем, и то, как меня выдернули из забытья, было достойно отдельного упоминания — на шее затянулась горячая цепь, не обжигая поджившие раны, но мягко выволакивая из черноты.       Я быстро огляделся. В зале так клубилась магия, что миры смешивались и перетекали друг в друга. В смысле, в мире снов можно было изучить отражение мира подлунного — и я скривился, обнаружив свое нелепо растопырившее руки тело, с затылка которого скалилась та мерзость, которую вживил Дамблдор. Знал бы кто, как последние дни разламывалась от этого голова, я едва терпел и почти не мог есть. Впрочем, и смысла не видел — тело стремительно доживало отмеренный ему срок, разваливаясь на ходу.       Тот, кто заставил меня прийти в себя, тоже нашелся рядом — Поттер стоял, судорожно сжимая свой конец цепочки. Ко мне он бросился с неизменным:       — Профессор!       — Поттер! — рявкнул я в ответ, ловя врезавшегося в меня мальчишку и стараясь не захлестнуть его своими кандалами, неловко обняв. — Вам окончательно жить надоело?! Вы в своем уме, так в мир снов уходить?!       Отповедь объяснялась просто: тело мальчишки лежало в шаге, и я легко мог просчитать, как он пятился от марионетки Дамблдора, запнулся — и полетел на пол, ударившись затылком о колонну. Крови, вроде, видно не было, но сотрясение мозга обеспечено точно. Или того, что ему мозг заменяет!       — Вы почему не убежали, как я говорил?       — Я бы хотел, профессор, но вы... там... — он сбился, шмыгнул носом, крепче обнимая меня за талию.       Вот чего не умею — так это возиться с детскими слезами.       — Я — тут, — жестко пресек этот невнятный лепет. — Кто и что там — не знаю.       Следующие несколько минут я слушал такую ахинею, что хотелось начать бегать кругами по потолку и орать: «Вы тут все с ума посходили, да?!» Какой-то Темный лорд, философский камень, полоса препятствий, на которой остались Малфой и Грейнджер, зеркало, из которого этот камень нужно достать...       — Поттер. Взгляните на меня, — я отстранил мальчишку. — Чем хотите поклянусь: в моем теле не таится ничего, кроме меня. Все, что вы видите — дело рук Дамблдора, я прекрасно помню, к своему сожалению, как эту мерзость вживляли мне в затылок.       — И мама...       — Не знаю ничего про вашу матушку, Поттер, — я обернулся, еще раз осмотрев свое тело, и что увидел — мне совершенно не понравилось. — Мы поговорим о ней в другой раз. А сейчас у меня будет к вам просьба.       — Какая?       — Убейте меня.       Зеленые глаза за стеклами очков стали еще больше, хотя куда уж. Я присел на корточки, глядя прямо в эти глаза, осторожно сжал плечи мальчишки. Цепи зазвенели, перетекая по полу.       — Поттер, я прошу убить мое тело. Сам я не умру, — угу, хотя временами хотелось бы. Но только временами, слишком велика жажда отомстить коротышкам. — Но если я останусь здесь и дальше — оно умрет само, и вот тогда — вполне может утянуть меня следом. Считайте... Считайте, что помогаете мне сбросить истлевшую одежду, от которой больше вреда, чем пользы.       — Н-но...       — Год, — я устало закрыл глаза. — Мне был отмерен моими мучителями лишь год, от которого осталась всего пара дней. Дамблдор подписал договор, по истечении которого он должен уничтожить это тело. Но оно слишком изношено, а я слишком привязался к нему. Присмотритесь, Поттер. Оно уже умирает.       Присмотрелся. Глядел поверх моего плеча, и я знал, что он видит: расползающиеся вокруг приживленной хари характерные пятна гангрены, от которой сам еще не знаю, как не сдох. Наверное, магия спасала, иных объяснений не вижу.       — Хорошо, — голос мальчишки окреп. — Я сделаю это, профессор. Но как?!       Я коснулся кончиками пальцев золотой цепочки, намотанной на его запястье.       — Я же ваша собственность, — улыбнулся, обнажая зубы, зная, что мои ученики с такого только приободряются. — Просто пожелайте этого.       Поттер глубоко вдохнул, еще раз поглядел на безвольно застывшую марионетку, небрежно прописанная пьеса которой замерла, когда он упал в обморок — и уткнулся мне в плечо, пряча лицо. И пожелал.       Я не стал оборачиваться, незачем было. Просто лопались одна за другой связи, привязывавшие меня к чужому телу. От этого было не больно — тоскливо и грустно, больше от того, что, я знаю, последует совсем скоро.       — Идемте, Поттер.       Вопреки словам, я не дал мальчишке даже дернуться. Сгреб в охапку, поднимая на руки, и ушел из зала сам, легко миновав стену — Хогвартс услужливо раздвинул ее передо мной, отдавая последние долги.       Цепи становились тяжелее с каждым шагом, но я упорно шел, прижимая к себе легонькое тельце ребенка, черпая в этом простом прикосновении силы сделать еще шаг, и еще, и снова, до тех пор, пока передо мной не распахнулась дверь нашего класса.       Они все были тут.       Все ждали, дернулись на встречу. Грейнджер пискнула: «Гарри!», но сама, кажется, не поняла к кому из нас рванула первее. Я осторожно отпустил Поттера, тот вполне устоял на ногах, только все щурился под своим очками. Плакал, что ли, по дороге.       — С ним все в порядке.       — А с вами, профессор? — тихо спросил Джонсон.       — Нет. Квиррелла больше нет.       И, будто эти слова что-то во мне надломили, я медленно осел на пол. Ноги просто не держали, цепи тянули вниз, позвякивая злобно и довольно. Скоро они получат свое.       — Нет. Не нужно, уже бесполезно, — я решительно отмахнулся от потянувшихся ко мне рук. — Просто побудьте рядом.       Эта просьба далась тяжело, но я все же вытолкнул непослушные слова, не зная, поймут ли.       Поняли, расселись, кто-то выругался:       — Профессор, цепи!..       — Не трогайте их. Теперь уже не остановить.       Первый виток захлестнул мою щиколотку, цепи сползались ко мне, медленно, но неотвратимо. Проклятье прекрасно знало, где я должен быть, и не собиралось дать мне сбежать снова. Да я и не смог бы, даже несмотря на отсутствие ошейника.       Шальная мысль внезапно пронеслась в голове, заставив меня выпрямиться, садясь ровнее.       — Поттер!       — Да? Я тут, профессор.       — Вот и хорошо. Наклонитесь-ка.       Наклонился ближе. И свистяще выдохнул, когда понял, что за цепочку я накинул ему на шею.       — Профессор, это же ваш Ключ! Его же нельзя отобрать или потерять...       — Ну да, — согласился я. — Рад, что вы это запомнили. Но его можно отдать — по доброй воле и не навсегда. Поттер... храните его.       «Чтобы мне было, куда вернуться из надвигающегося кошмара».       Этого я не сказал. Я вообще больше ничего не сказал, почти пожалев, что попросил учеников остаться: цепи, давно сковавшие мне ноги, ринулись выше, и я только скрипел зубами, лишь бы не кричать от боли, когда они впивались все глубже и глубже в беззащитную плоть, виток за витком скрывая мое тело. Скрывая от меня лица учеников, превращая все вокруг в одну сплошную звенящую и воняющую металлом темницу.       Она сжалась до хруста костей — и лопнула, когда на мою голову обрушилась тяжелая пощечина.       Я с трудом открыл глаза, привычно слизнул кровь с рассеченных короткими тупыми когтями губ. Мой мучитель стоял напротив, скалил частокол мелких кривых зубов. Я мог бы оскалиться в ответ, показывая, какими они должны быть у настоящего фэйри, эти зубы, но знал — ничего не добьюсь, только еще одного удара.       — Очнулся, — удовлетворенно кивнул гоблин. — Добро пожаловать обратно, мерзость.       Коротко размахнувшись, он ударил меня в живот, я задохнулся, со всхлипом втягивая воздух — и завыл зверем, понимая, что мой извечный кошмар только начинается.