Сердце должно звучать

Кайл стоял, прижавшись бедром к столу с пуншем, который, вообще-то, безалкогольный, честное слово, настолько же, насколько чисто теоретически может быть безалкоголен любой другой напиток на долбанном школьном выпускном. То есть пропитан спиртом до такой степени, что почти разъедает бумажные стаканчики. Он сжал один из таких инвалидских стаканчиков двумя пальцами: стакан полупустой и жижа в нём на вкус ощущалась, как очень тяжёлое похмелье. Кайлу до похмелья совершенно не было дела. Единственное, на что ему действительно было не всё равно, даже после бессчётного количества спасённых от полного разложения стаканчиков — это очень неловко танцующий с Венди Стэнли Марш. На самом деле, не будь Кайл Кайлом, танец их выглядел бы совершенно уморительно: Венди, явно не пропустившая ни одного подготовительного занятия и пытающаяся сейчас, с очень переменным успехом, придать их паре хоть какой-то шарм, и увалень Стэн, весь год предпочитавший, очевидно, урокам танцев обжимашки с Кайлом в туалете и уничтожение сигарет на скорость (состязание у него всегда шло с самим собой) в каком-нибудь дрянном переулке. Никаких поводов для ревности, абсолютно никаких. Кайл перевёл раздражённый взгляд на миссис Тестабургер: та с почти слезящимися глазами наблюдала за попытками дочери выглядеть чуть менее убого, чего Стэн, не прилагая, впрочем, никаких усилий, никак не позволял допустить. «Сама виновата», — пронеслось в голове у Кайла, и он сжал стаканчик чуть сердитее — тот издал жалобный предсмертный хруст. Вся эта идея с потанцульками с другом-детства-тире-бывшим изначально выглядела, блин, убого. Кайл до сегодняшнего дня понятия не имел, что у человека эмпатия может быть развита настолько отвратительно. Предложить дочери медляк с её офигенным бывшим — идея, блин, абсолютно без минусов. Долбоебизм. И нет, Кайл не ревновал. По крайней мере, он не выглядел, как Токен: красным и готовым на убийство. Надеялся, что не выглядел. Ну, как минимум, он понимал, что ревновать человека, который год таскался за ним, как собачка — немного нелогично. И вообще, Стэну Венди уже давно не нравится, да. Но сраный ты Господи Боже, наблюдать за ними было, блин, отстойно. Очень отстойно. Кайл вновь перевёл взгляд на Токена: тот сверлил смехотворную парочку глазами, будто был уверен, что Стэн вот-вот трахнет Венди прямо посреди танцпола. Хренушки тебе, чёрный ты мудила. Единственным, кого Стэн сегодня трахнет, будет Кайл. А вы с Венди развлекайтесь, сколько влезет. Если, конечно, удастся отвертеться от её идиотки-мамаши. Тут Кайл почти ухмыльнулся. Он поправил съехавший галстук, опрокинул в себя остатки пунша и скривился: компот с водкой — не самое удачное сочетание, право. Хотелось пива и Стэна. Его и другие родители, за редким исключением, давным-давно сбились в одну большую потную кучу и пили из термосов (каждый из своего) нечто, что ни с какой стороны не напоминало чай. Кайла это забавляло. Он отвернулся, чтобы зачерпнуть половником ещё ядовито-красной гадости из большого прозрачного таза, и тут же вздрогнул, едва не опрокинув всё его содержимое на новый костюм — долбанный Стэнли Марш. — Привет, детка, — Стэн вновь шлёпнул его по плечу, на этот раз ещё сильнее, и Кайл ругнулся куда-то по направлению в пунш. — За «детку» я тебе уши отрежу, — пообещал он, изо всех сил корча недовольное, так и норовящее расплыться в глупой «мой лучший друг, который трахает меня почти каждый день, больше не танцует со своей сучьей бывшей» улыбке, лицо. — Не отрежешь, — с какой-то очень неустойчивой уверенностью ответил Стэн. — Я накатаю заяву, и тебя посадят. — И ты не будешь таскать мне передачки и плакать по ночам в подушку? — Кайл скосил на него глаза, болтая в воздухе стаканчиком с пуншевой отравой. — Нашёл дурачка, — хмыкнул Марш. — Я лучше пришью себе вместо ушей тентакли, поеду на какое-нибудь шоу уродов, стану знаменитым и трахну этими ушами-тентаклями Монику Белуччи. Или дочь Моники Белуччи. Кого-нибудь из рода Белуччи, в общем. Мне нравится фамилия. Будет клёво, если из этих тентаклей, короче, тоже сперма будет вылезать, и я реально стану отцом ребёнка Белуччи. — И это предел твоих мечтаний? — Кайл изо всех сил старался сделать вид, что ему смешно, а не обидно, но улыбка всё норовила предательски превратиться во что-то не очень дружеско-поддерживающее. — Обрюхатить Голливуд? — Эй, я же шучу, — Стэн нахмурился, вглядываясь в его лицо чуть внимательнее и замечая, сколько на самом деле в Кайле пунша и невысказанных переживаний. — Чувак, ты должен быть, типа, весёлым. Выпускной, все дела. Кайл ненавидел выпускной. Ненавидел, во-первых, за Венди с чересчур открытым декольте, и даже несмотря на её сраного Токена, несмотря на то, что всё, что связало их со Стэном этим вечером — неловкий танец, спровоцированный её матерью (не оставляющей, почему-то, надежды, что Стэн вновь будет парнем её дочери, и это, блядь, правда идиотизм) — Кайл чувствовал себя… глупо? Но врать себе не собирался. Венди была не при чём. Венди была, типа, NPC. Подействовала немного на нервы, и хрен бы с ней. Кайла беспокоило другое. Его беспокоило, что школа вот-вот закончится, что из относительно безответственной жизни их перебросит в мерзкую самостоятельность, что будет колледж. И не факт, что их со Стэном примут в один. И они разъедутся, будут видеться по выходным и праздникам и трахаться ночью, пока родители спят. А в какой-то из дней Стэн приедет к нему на Рождество под руку с симпатичной блондинкой и скажет что-то вроде «ох, а это мой лучший-лучший друг Кайл Брофловски! Вы не знакомы, но я не думаю, что это необходимо, детка. Да, мы трахались последние пару лет, но все в порядке — я не голубой!». Потому что они так и не начали встречаться. Стэну было удобнее иметь лучшего друга тире чувака для секса, в которого он как бы влюблён, но как бы «чел, я устал от отношений, правда», а Кайлу было в общем-то плевать на статус и всё такое прочее. Но выпускной — это выпускной. После выпускного все изменится, все будет не так, как раньше, и они — тоже. И вместе с пятымседьмымдевятым стаканом Кайл понял, наконец, как упорно он пытался забить голову бессмысленной ревностью, только чтобы не думать о том, что будет потом. Но себя-то не обманешь. А Стэну как будто всё равно. Стэн хочет трахнуть дочку Моники Белуччи, тентакли вместо ушей, и не хочет говорить с Кайлом про колледж и про их долбанное будущее. — Ты в порядке? — в реальность Кайла вернула ладонь Стэна, елозящая у него перед лицом. — По-моему, тебе пора заканчивать с этой штукой, — он кивнул на стаканчик, который Кайл смял в руке, выплеснув на пол содержимое. — Чувак, я так устал думать, — выдохнул Кайл. — Я… у меня в голове куча мыслей, и как минимум половина из них кричит мне, что ты мудак, а вторая половина — что мы в полной пизде. И я не могу перестать крутить их в голове снова и снова, и снова, и снова, и снова, и… И тут он почувствовал, что падает. Это было странно. Он как будто был трезвым, а потом вдруг всё выпитое вылилось на него сразу, как из ведра, и впиталось в кожу, и попало в кровь, и теперь он висит на руках у своего лучшего друга, член которого знает наизусть, и чувствует себя не очень хорошо. — По-моему, я сейчас блевану, — предупредил он Стэна, пялясь в его наглаженные брюки. — Пуншем и своими мыслями. — Слушай, — лица Стэна он не видел, но слышал голос, озабоченный и немного охрипший. И, кажется, удивлённый. — Я понятия не имею, как и где ты успел так наклюкаться, и это совсем на тебя не похоже, и я, блин, немного запутался, но нам явно стоит выйти, о’кей? На улице был вечер, было прохладно, и пахло пьяными поцелуями — всё, что Кайл сумел распознать, оставаясь достаточно трезвым, чтобы держаться на ногах, и достаточно пьяным, чтобы опираться на Стэна без всякого зазрения совести. — Ну? — Стэн неловко уронил его на давно не крашеную лавку и навис, как девчонка из фильмов ужасов. Лохматая, стриженная по-мальчишески, тощая высоченная девчонка. — И что с тобой? Если тебя настолько задел наш с Венди танец позора, то могу сказать, что я едва выдержал. И всё время думал о тебе. — Да иди ты со своей Венди, — Кайл криво махнул рукой и закинул голову вверх, так, что вместо лица Стэна было видно красивое светлое небо с парой чересчур пунктуальных звёзд. — Ты ей сдался так же, как мне акваланг. У неё горячий чёрный парень с толстым кошельком и членом — предел мечтаний каждой долбанной бабы в этой школе. — Ты говоришь, как я, — Стэн, порывшись секунд десять в кармане пиджака, извлёк оттуда мятую пачку сигарет и едва живую зажигалку. — И это меня пугает. Кайл отвернулся от сигаретного дыма в сторону, вновь уставившись на горящую выпускными огнями школу, готовую вот-вот пуститься в пляс, радуясь избавлению от таких, как они, уродов. Кайл дёрнул уголком губ — подрастал класс Айка, что означало, что пребывать в спокойствии школе Южного Парка осталось совсем недолго. — Кайл, ау, — выдохнув очередную тучу воняющего дешевизной и раком лёгких дыма, Стэн щёлкнул пальцами у него перед носом. — Хватит. Сегодня выпускной. Почему ты, когда напиваешься, с любым другим человеком становишься шлюхой, а со мной — долбанным занудой? — А, теперь я тут шлюха? — Кайл едва не поперхнулся воздухом. — Я — шлюха? — Я не говорил, что ты шлюха, я… — Стэн шлёпнул свободной ладонью по бедру. — Ладно, извини, был не прав. Я не прав, хорошо? Теперь ты расскажешь, что стряслось? — Да дохрена всего стряслось, — Кайл вдруг почувствовал, как внутри него формируется ком не то раздражения, не то вселенской бессильной усталости. — Выпускной, например. Или наша чересчур крепкая дружба. Дружба, в которой вроде никто не гей, и как бы «конечно, мэм, я станцую с вашей грёбанной дочкой, но потом, знаете, буду трахать не её, а своего крутого лучшего друга», и как бы танцевать тебе не с кем, ведь ты завидный, блин, холостяк, и… я устал. А теперь ещё и шлюха. — Кайл, ты не шлюха, — Стэн наконец упал рядом с ним на облупившуюся краску. Сигаретами запахло ещё крепче, и Кайл вдруг нашёл их аромат тошнотворно мерзким. — И я не понимаю, почему ты вдруг решил так резко озаботиться тем, чего, возможно, даже не случится. Разные города, я имею в виду. Еще есть шанс поступить вдвоем. К тому же, не думаю, что ты удивишься, но я предпочел бы иметь и будущее, и лучшего друга. — Вот именно. Всё, что ты делаешь — это имеешь лучшего друга, Стэнли. Я чувствую себя идиотом. Мы делаем всё, что делают люди в отношениях, но мы не в отношениях. — Год назад тебя всё вроде устраивало, — буркнул Стэн. — Я не хочу, чтобы о нас болтали. Я говорил это год назад, и говорю сейчас. Я не вижу ничего, что мешает нам тупо любить друг друга, не заявляя об этом на весь город. Типа. — Да не хочу я об этом на весь город! — раздраженно рявкнул Кайл. — Просто сейчас мы просто друзья по сексу. А это не то, чего я хотел бы. Стэн удивленно моргнул, переваривая услышанное, а потом воззрился на Кайла с таким ужасом, что Кайл сам испугался: — Ты что, реально думаешь, что мы просто, блядь, друзья по сексу? Кайл развел руками, не очень понимая, что конкретно так удивило Стэна, но, в конце концов, неловко кивнул: — А как это еще называется? — Господи, — Стэн зарылся ладонью в потные после танцев волосы, превращая прическу в месиво. — Да никак это не называется, Кайл! «Встречаться» — это такое тупое слово, если честно. Оно не описывает ничего из того, что я чувствую к тебе. Я имею в виду, совсем не до конца. Ты… типа… ты как моя семья уже. — А вот это мерзко, — вставил Кайл, изо всех сил стараясь сохранять нейтральное выражение лица и не краснеть как помидор (не выходило). — Ладно, я понял. Стэн в последний раз поскреб ногтями по затылку и пошевелил коленом: — А чего тебе вдруг так приперло? Я имею в виду, я могу тебе типа предложить встречаться, все дела. Букеты дарить. — Иди нахуй, — честно сказал Кайл. — Иди нахуй, Стэнли Марш.

***

Баттерс вслушивался в дождь. Слушал, как капля за каплей барабанит по стеклу наступившее лето. Плачет небо. После больницы стало лучше. Немного. Жить в принципе, на удивление, стало гораздо проще, когда из дома исчезло существо, которое Баттерс постеснялся бы назвать человеком. Дом был тихим, молчаливым и иногда щекотал Баттерса легким чувством вины: мать его не простила. Нельзя сказать, впрочем, что он переживал по этому поводу: его мать была матерью только на бумаге. Он ненавидел ее. Но далеко не так сильно, как отца. Отец умер. Просто тихо умер спустя четыре месяца после падения, так и не выйдя из комы. Узнав, что мистер Стотч скончался, Баттерс ощутил, как что-то темное и склизкое, сжимавшее его тело, расслабилось и исчезло. Растворилось. Больше не было бесконечной боли, постоянного страха, тошноты от себя самого. Баттерс чувствовал себя лучше. Гораздо лучше. Он встал, с трудом фокусируя взгляд, и оперся о столешницу, чтобы не упасть. Последние месяцы, особенно после смерти отца, он почти не ел — не мог. Почти не спал. Начал курить. И пил куда чаще, чем полагается. Школу он закончил — да, — но только на бумаге. Сунул директору под нос листок, который гордо возглавляла надпись «История болезни», рассказал про отца, про больницу, и попросил, чтобы его оставили в покое. Его оставили. Из больницы, помимо рецептов и отвратительных воспоминаний, он вынес только листок с каким-то неадекватно длинным списком расстройств. Было что-то про КПТСР, про шизофрению, про депрессию, про бла-бла-бла, Баттерсу было плевать. Баттерс пил таблетки. Но Баттерс смотрел в зеркало и видел, как оно улыбается и сверкает на него зубами. «Каково жить, когда руки в крови?» — да просто отлично. Никто больше не бил его, не унижал, не насиловал, не заставлял ненавидеть жизнь все сильнее-сильнее-сильнее. Он все еще ненавидел ее. Без причины? — по причине? — он не знал, ему было плевать. Кенни приходил к нему, разводил в воде какие-то штуки для детей и заставлял его пить эту дрянь, потому что есть Баттерс не мог. Он сам покупал и сам пихал в него таблетки, потому что Баттерс не мог встать с кровати. Иногда он мыл его, пока Баттерс сидел в ванной на детской табуретке, потому что не мог стоять. Мать просто наблюдала за ними. И ничего не делала. От нее тошнило. От Кенни и от его заботы тоже тошнило. Баттерс понятия не имел, зачем он это делает, и каждый день желудок сводило от острого чувства вины. Однажды он спросил. Кенни пожал плечами и сказал, что иначе Баттерс умрет. Баттерс не стал спорить. Обычно он просто спал. Спал днями, почти без перерыва. Иногда вставал, чтобы сходить в туалет, и каждое движение казалось ему таким тяжелым, таким-таким тяжелым. Иногда он брал канцелярский нож и аккуратно резал. Не ноги, потому что их сложнее было бинтовать. Крови было много — нож был острый, и она плотными темными сгустками стекала, иногда скатывалась в раковину. Не алая, совсем нет. Он поливал руки перекисью и смотрел, как они шипели. Кенни не спрашивал, и Баттерс был ему благодарен. Только один раз серьезно сказал, чтобы Баттерс позвонил, если станет совсем плохо. Баттерс знал, что не позвонит. Он пил таблетки, а зеркало скалилось на него лицом Стивена Стотча. *** Они втроем сидели на крыше и болтали ногами. Крэйг держал Твика за руку, а Беверли доказывала, что, если плюнуть с двадцатиэтажного здания и попасть кому-нибудь на голову, можно запросто его убить. И ела ванильное мороженое. Крэйг послушно спорил с ней первые минут пять, а потом от безысходности плюнул на мостовую, пытаясь этим доказать, что Беверли вообще не стоит приближаться к слову «физика». Никому он ничего, разумеется, не доказал, зато едва не попал по голове какому-то полному джентльмену. Полный джентльмен крыл Крэйга матом, пока Твик и Беверли дружно задыхались от хохота. — Мороженое было неплохим, — вынесла вердикт Беверли, невоспитанно облизнув палец. — Но город ваш все равно вонючий. — Это ты вонючая, — ответил Крэйг. Твик прыснул. — Точно менее вонючая, чем вы! — гордо сказала Беверли, в доказательство сунув подмышку Твику под нос. — Вот, понюхай — это мамин новый дезодорант! Дорогущий, между прочим. Твик отшатнулся от подмышки, как от пистолета. Беверли, впрочем, нисколько не обидевшись, откинулась назад, оперевшись на руки, и испустила довольный вздох: — Хорошо с вами, дурачки. В следующий раз захвачу Джонни. Он не верит, что вы голубые, и ревнует. Даже после того видео, где вы бухие целуетесь полторы минуты под Фредди Меркьюри. — А он нас не изобьет? — с сомнением поинтересовался Твик, нарочито игнорируя ладонь Крэйга у себя на лопатках. — Времена там, нравы. — Не, — отмахнулась Беверли. И добавила, будто это немедленно должно было дать ответы на все оставшиеся вопросы: — Он же хиппи. Чуть позже, когда Беверли деликатно отошла покурить на другой конец крыши, а солнце спустилось достаточно низко, чтобы небо стало цвета «романтично», Крэйг лизнул Твика в ключицу, укусил за ухо и долго целовал, перебирая пальцами жесткие, похожие на солому пряди. конец