Сердце должно звучать

Мама выглядит хреново. Баттерс замечает это ещё до того, как переступает порог дома. Это, наверное, может служить оправданием того, что она ни разу за неделю так и не навестила сына в больнице, но почему-то Баттерсу не хочется искать оправдания. Равнодушная сука.       — Привет, — говорит он, чтобы не молчать. Слова звучат неловко и глупо, будто лишняя деталь, но ему насрать. Какого чёрта собственная мать смотрит на него так?       Она молчит, и это раздражает. Баттерс давит в себе секундное желание подойти и плюнуть ей в лицо. Вместо этого проходит за стол — ни капли не изменившийся. Кресло, тоже ни капли изменившееся, выглядит так хорошо, так правильно с пустым одиноким сиденьем. Оно излучает облегчение. Баттерсу не кажется — оно действительно выглядит счастливым. Кто угодно был бы счастлив, избавься он от Стивена Стотча. Кто угодно, за исключением, видимо, его свихнувшейся мамаши.       — Привет, — он повторяет настойчивей, плюхаясь на стул — прямо напротив миссис Стотч и её равнодушно-рыбьих глаз. — Тебе есть, что сказать мне? Может, поинтересоваться, как дела? Как я себя чувствую? Не тоскую ли.       Она моргает, и из глаз пропадает ненадолго злая пустота. Ненадолго — на несколько мгновений, для Баттерса растянувшихся почему-то в часы. Он чувствует себя свободным. Тем, кто может творить абсолютно всё и не получить за это ничего. Ни взгляда, ни ремня, ни наказания.       — Я собираюсь взять кухонный нож и распороть кресло, — зачем-то произносит он вслух, глазами буравя безразличную маску, бывшую когда-то лицом его драгоценной матери. — И хрен ты мне помешаешь. И знаешь, что ещё я собираюсь сделать?       Он терпеливо ждёт ответа — по столу, отдаваясь по кухне зависшим в воздухе эхом, стучат звонко костяшки. Мама отводит взгляд — хоть какое-то движение впервые за проведённое вместе время — уже успех.       «Давай, скажи ей, — Голос растекается по комнате липкой грязной патокой. — Скажи всё, что думаешь. Выскажи всё, что мучает тебя до сих пор. Расскажи, что делал с тобой отец, пока она готовила омлет с ветчиной. С ветчиной, Баттерс. Не с беконом».       И Баттерс слушается.       Он говорит в пустоту — в стену; лицо миссис Стотч напоминает скорее грубо сделанную куклу, а не что-то осознанное. Что-то человеческое. Он называет её грязной шлюхой. Он рассказывает, не опуская подробностей, всё, что делал с ним отец, пока она, зная об этом, пыталась удержаться в их глупой, эфемерно счастливой, безумной семье. Как она, вместо того, чтобы уйти — сбежать, — чтобы спасти и его, и себя, потакала всем прихотям свихнувшегося человека. Как она годами убивала в нём всё живое, как собственной инфантильной мягкотелостью позволила ему сойти с ума.       Она молчит. Не краснеет, не бледнеет, не плачет — не меняется. Из неё будто выкачали человеческое, заменили на то, что, Баттерс уверен, всегда скрывалось внутри — набитое соломой пугало.       Она знает, что случилось. Она знает, кто выпер из дома Стивена Стотча вместе с его трижды выебанным креслом. Баттерс уверен: она знает. Уверен так же, как и в том, что никогда, даже под страхом смерти, она не расскажет никому о своих подозрениях. О своих догадках. О том, что она знает. И этот секрет — эта тайна — останется между ними двумя. Навсегда.       Баттерс замечает, что становится похожим на отца, когда, со скрипом двигая стул, в полной, напрягающей тишине поднимается из-за стола. Становится похожим ещё больше, когда, шаркая тапками по чистой (спасибо, миссис Стотч) кухонной плитке, добирается до шкафа со столовыми приборами и дёргает на себя звякнувший испуганный ящик. Мать не смотрит на него: сидит спиной, нечеловечески прямой, будто вытянутой насильно. Баттерсу на неё плевать. Он берёт большой нож — нож для разделки мяса, — и рукоять так хорошо, так правильно ложится в ладонь. Идеально.       Кресло ждёт его. Оно не виновато ни в чём, Баттерс знает, но дело не в кресле. Дело в мести. Мести самому себе из прошлого — мести тому, кому не хватило бы смелости не то что взять в руки нож, но приблизиться к креслу ближе, чем на метр. Маленький придурок. Тряпка.       Баттерс отдаёт себе отчёт, методично вбивая лезвие в устало кряхтящую, рожающую сгустки белоснежного наполнителя ткань, что свихнулся окончательно. Что Голос не исчез и никогда не исчезнет. Что в моменты, когда он затихает, Баттерс сам становится им — воплощением Голоса. И сейчас Голос молчал.       В какой-то момент спокойные, выверенные движения превратились в цунами. Баттерс беспорядочно рвал ножом несчастное кресло, представляя, что оно не пустое. Что прямо здесь, там, куда в сотый раз врезается огромное острое лезвие, сидит, тонущий в огромной кровавой луже, его отец.       И Голос молчит.

***

      — О чём ты хотел поговорить?       Кенни, звездой раскинувшийся посреди собственного драного покрывала, пялится в потолок. Баттерс, скромно умостившийся на кривом стуле, жмёт плечами:       — Кажется, я схожу с ума.       — Не парься, чувак, — Кенни на локтях поднимает верхнюю часть туловища и улыбается так обаятельно-наивно, что Баттерс едва не теряет нить повествования. — Все в этом городе немного того.       — Ты немного не понял, — Баттерс выдавливает что-то вроде жалкой ухмылки. Получается гримаса страдания. — Я реально свихнулся. У меня глюки. Я слышу голоса. В голове.       Кенни моментально вскакивает с кровати — матрас натужно кряхтит — и в полтора шага оказывается над ним в ореоле длинных светлых волос:       — Это не из-за… — он вздыхает, собираясь с мыслями, пытаясь грамотно сформулировать предложение. — Ну…       — Нет, это не из-за отца, — Баттерс приходит на помощь. — Это началось довольно давно. Задолго до того, что случилось. И я был у врачей. Разных. И они назначали лечение. Даже сейчас, в больнице, меня пичкали таблетками и с собой дали целую аптеку. Но мне ничего не помогает. Нихрена.       — Может, надо подождать? — Кенни плюхается обратно на покрывало, оказываясь лицом прямо напротив его осунувшейся рожи. — Насколько я знаю, никакие лекарства сразу не действуют. им нужно время на…       — Кенни, — Баттерс перебивает его, уставший от бесконечного повторения одного и того же — заезженной, покрытой пылью пластинки. — Я шизик. Ши-зик. И понятия не имею, что мне делать. Я… могу я рассказать больше? О том, что со мной происходит? Потому что я не могу больше. Я не справляюсь в одиночку. Вообще не справляюсь.       — Конечно, — Кенни устраивает подбородок на скрещённых ладонях и смотрит на него глазами-озёрами — Баттерс едва не тонет. — Я весь твой. На столько, на сколько тебе требуется. Хоть на неделю, хоть на месяц, хоть на год.       — Спасибо, — Баттерс выдыхает и наклоняется вперёд, утыкаясь головой в опершиеся на колени локтями руки. — Спасибо.       И он рассказывает. Рассказывает обо всём. Об отце, о ремне, об Августине, о матери, о руках на бёдрах, о лакричных палочках, о таблетках, о больнице, о Голосе, о смерти тёти, о топоре и кресле. И умалчивает только, что своими руками отправил отца на границу между тем и этим светом. Он действительно свалился сам, Кенни.       Потом они сидят в тишине. Очень долго. Кенни буравит его взглядом, не зная, что сказать, а Баттерс, испугавшись собственной откровенности, стыдливо утыкается горящими щеками в колени, сам не понимая, почему решился рассказать. Возможно, чтобы понять, что у него есть кто-то помимо Голоса. Что этот «кто-то» ближе, чем собственная галлюцинация. Что этот «кто-то» поможет. И никого лучше Кенни он не нашёл. Да и искать, честно говоря, было негде.       — Слушай, — Маккормик наконец отлипает глазами от его лица, встряхиваясь, будто прошибленный током. — Баттерс, я не знаю, что сказать. У тебя… у тебя была отвратительная жизнь. Извини конечно, но я рад, что твой старик… ну… того. Я бы сам, будь на твоём месте, его прикончил, честно говоря.       Баттерс прячет то ли смех, то ли слёзы.       Кенни не замечает, как дёргается собеседник, продолжая тараторить, будто боясь, что Баттерс прямо сейчас подорвётся и исчезнет прежде, чем он закончит говорить:       — Но, как бы тебе не было хреново, Баттерс, думаю, нужно не просто обратиться к врачам. Тебе нужно лечь. В дурку. В настоящую. Как с Твиком было, только не в санаторий. Иначе ты, не дай Бог, убьёшь кого. Не знаю, ты помог мистеру Стивену Стотчу найти свой конец на очаровательно скользких ступеньках, или он действительно поскользнулся по счастливой случайности, но, судя по тому, что ты рассказываешь, у тебя крыша, прости конечно, съехала.       — То, что крыша съехала, я и сам знаю, — Баттерс пялится в пол. — Я просто понятия не имею, что делать дальше. Я не хочу ложиться. Но жить так тоже больше не могу. С ними. С ним.       — Чувак, — Кенни наклоняется к нему, успокаивающе проводит ладонью по немытым волосам — Баттерс задерживает дыхание. — Я тебя очень люблю. Правда. Я не хочу, чтобы ты шагнул с крыши или нашёл себя возле чьего-нибудь трупа с ножом в руке. Ты свихнёшься окончательно, если не заставишь себя сделать что-то, что поможет. Больница поможет. Я уверен.       Баттерс кивает. Признавать чужую правоту не хочется — не хочется врываться в привычно-сумасшедший уклад его странной лишённой смысла жизни, не хочется добровольно запирать себя в четырёх стенах. Не хочется… если совсем честно, не хочется навсегда расставаться с Голосом. С частью себя.       Кенни гладит его по масляной светлой макушке и молчит, будто обдумывая что-то. Будто пытаясь дождаться от Баттерса осмысленного ответа — Баттерс молчит.       — Я поговорю с твоей мамой, — Кенни, решившись, свободной рукой тянет себя за собственные длинные пряди. — Обещай мне, что послушаешься, о’кей? Баттерс ничего не говорит, но поднимает взгляд. Почти благодарный.

***

      Крэйга будит телефонный звонок, неприятной трелью разлившийся по всей квартире. Крэйгу хватает тридцати секунд, чтобы прямо босиком добежать до стола и схватить дрожащую трубку обеими руками. На горящем экране переливается всеми цветами радуги кружочек с ещё детской фотографией Твика — Крэйг так и не удосужился её сменить.       — Я дома.       Два слова, оказывается, могут подействовать на человека, как килограмм хорошей травки. Крэйга немедленно выворачивает наизнанку — он бессмысленным взглядом пялится в несчастный телефон, будто не веря тому, что, на самом деле, знал и вчера, и позавчера, и неделю назад:       — Чё?       Буря эмоций. Череда восторженных криков и радостных прыжков, да, Крэйг Такер?       — Придурок, — Твик, по голосу слышно, наверняка ухмыляется в трубку. — Я дома. Но мои родители, неудивительно, отказываются иметь с тобой всякое дело. Грубо говоря, ты занесён в нашем доме в чёрный долбанный список.       Крэйг ругается в трубку чем-то, подозрительно напоминающим нецензурную брань, и Твик в ответ смеётся своим совершенно-твиковским-смехом. Таким, каким он был до… до того, как Твик пытался себя убить, если быть совсем честным.       — Тебе придётся подождать до завтра, — резюмирует Твик в телефоне, и голос его звучит (неудивительно) довольно разочарованно. — И тайком, скрываясь от всевидящего взора моей ненавидящей тебя маман, ловить меня в Бургер Кинге. В туалете.       — А другого выбора у нас нет? — Крэйг задумчиво исследует глазами стену. — Типа как в Марио: сразиться с драконом, чтобы забрать принцессу?       — Ещё раз назовёшь мою маму драконом, и я отобью тебе яйца, — голос в трубке звучит достаточно угрожающе, чтобы Крэйг послушно заткнулся. — Нет, благодаря твоему идиотизму, другого выбора у нас нет. Счастлив?       — Нет, — довольно искренне отзывается Крэйг, следя за игнорирующим гравитацию жуком, ползущим по стене вертикально вверх. — Я скучаю по тебе и твоему милому… э… лицу?       — Да ты хренов романтик, — Твик, судя по голосу, улыбается. — Дашь мне пару курсов по подкатам?       — Когда ты научился шутить? — Крэйг всё ещё пытается понять, кто и как управляет долбанным жуком. — Ты стал саркастичнее меня, а это, скажу тебе, огромный прогресс.       — Беверли научила, — в телефоне явно издевательски ухмыляются. — Она, кстати, передавала привет.       — Да? — у Крэйга в голове внезапно появляется план, навеянный, возможно, жуком. — Я подкачу к ней с помощью огнетушителя. Помнишь это, типа: «Эй, детка, ты вся горишь. Я твой огнетушитель — пш-пш». Думаю, после этого у неё пропадёт всякое желание иметь со мной детей.       Твик ржёт в трубку и отключается. План зреет в голове, как жирный красный помидор.

***

      — Какого хуя?       Крэйг барабанит костяшками по стеклу, искренне надеясь, что в комнату его впустят прежде, чем благосклонно удерживающая его тушку ветка решит уйти по-английски. Твик же, представший перед ним в очень лохматой пижаме и с очень лохматой причёской, явно предпочитает слова действиям и выглядит до ужаса неготовым к тому, чтобы дать почти висящему в воздухе Крэйгу путь к отступлению от угрожающе висящей над ним перспективы рухнуть с дерева вниз с высоты двух довольно приличных этажей. И, несмотря на то, что стекло — вот это да — достаточно плотное, чтобы пресекать большую часть проходящих через него звуков, Крэйг вполне чётко разбирает по губам это чудесное «какого хуя?».       Он барабанит усерднее, замечая, что, во-первых, ветка начинает неприятно хрустеть, во-вторых, нога начинает неприлично соскальзывать по стволу вниз, и, наконец, что рука, удерживающая его на весу, заметно устала. До Твика наконец доходит, что окно, вообще-то, открывается, и Крэйг благодарит за это Бога.       — Привет, — он шумно шлёпается на ковёр, и аляпистая ваза у Твика на тумбочке опасно шатается туда-сюда. — Приятная ночка, а?       Твик, кажется, с каждой секундой становится всё удивлённее и всё лохматее. Проходит несколько секунд, в течение которых Крэйг успевает встать и отряхнуть коленки от пыли, до смешавшего в себе недоумение и радость шипения:       — Ты что тут, блин, забыл в такое время?       — А что такого? — невинно спрашивает Крэйг, в уличной одежде и ботинках залезая на разобранную кровать и складывая ноги по-турецки — Твик бросает на него волчий взгляд.       — Обычно на деревьях растёт кое-что другое, — тот поправляет пижаму и тоже садится, ангельски сводя ноги в коленках. — Типа яблок. Или груши.       — По-моему, я гораздо приятнее яблок, — скромничает Крэйг и дружески похлопывает Твика по бедру. — Тебе так не кажется?       — Мне кажется, что мои родители внизу и спят крепким сном, но если вдруг, просто допустим, моя мама встанет в туалет и решит проверить меня — что не исключено — тебе придётся сигать туда, откуда пришёл, — поясняет Твик всё тем же гибридным шипением. — Ты согласен?       — Я предпочту шкаф, — честно отвечает Крэйг, озираясь в знакомой, но успевшей немного забыться комнате. — У тебя довольно… чисто. Необычайно чисто. Чрезвычайно чисто.       — Родители убрались, пока меня не было, — поясняет очевидное Твик, незаметно притираясь к нему боком. — Я пока ещё не успел навести… порядок. В своём понимании.       Вообще-то порядок, в понимании Твика — срач таких масштабов, что нужную вещь порой найти легче лёгкого просто потому, что весь скромный гардероб покрывает ковёр ровным плотным слоем по периметру, немного выходя за края. И это совершенно точное описание порядка. Не преувеличенное и не преуменьшенное. Всё обычно так и бывало.       — Я догадался, — философски отзывается Крэйг, притираясь боком в ответ. — Ну и как твоё… э… самочувствие?       — Неплохо, — тот утыкается взглядом в пол. — Насколько это может быть. В плане, я пока не заикаюсь и не пугаюсь всякой херни. Идея в том, что после курса исчезнет тревожность, необоснованные страхи и кошмары, но заикание и… сумбурность, кажется? — останутся.       — Это ничего, — Крэйг ободряюще хлопает его по плечу. — Не стоит переживать. Я рад, что тебе лучше.       — Ещё бы ты был не рад, — Твик пихает его локтем в бок, и локоть достаточно острый, чтобы заставить Крэйга тихо пискнуть в тишину комнаты. — Придурок.       — Почему я придурок сразу, как пришёл? — возмущается Крэйг, наслаждающийся их первой за всё прошедшее время близостью. — Это нечестно. Дай мне шанс!       — Не заслужил, — скупо роняет Твик и внезапно поворачивает голову, тёплым дыханием упираясь Крэйгу в ухо. — Ты разбудил меня посреди ночи.       — Потому что хотел поскорее увидеть, — дыхание замирает, и Крэйг чувствует себя вернувшимся в период полового созревания. — Потому что соскучился.       Твик утыкается носом ему в шею, и это вызывает гору пробежавшихся по коже мурашек. Кучу мурашек. Целое войско. Крэйг спешит отвернуться в сторону прежде, чем сдастся очень упорным попыткам Твика сбить его с праведного пути:       — Я не собирался… ну… склонять тебя к сексу и всё такое.       Твик ржёт ему в шею, потому что Крэйг ляпнул полную тупость. Крэйг смеётся тоже, преодолевая окутавшую его неловкость, и позволяет Твику дышать себе в плечо. Очень неприлично дышать себе в голое, спасибо огромной свободной футболке, плечо. Плечо теплеет вместе с желанием Крэйга перехватить его запястья, прижать Твика к кровати и делать с ним всякое.       Он довольствуется лёгкими поцелуями в лоб, прерываемыми неловкими попытками не съесть чужую непослушную чёлку, и этого, в целом, хватает. Хватает, пока Твик не начинает его кусать. Причём вполне целеустремлённо, и не покусывать, а именно кусать, и это, блин, больно.       — Ау — говорит он Твику в лоб. — Малыш, признайся, ты оборотень, сдавшийся лунному свету?       — Я сдаюсь только твоему нежеланию вернуть мне поцелуй в грязном больничном туалете, — Твик ставит его в известность не терпящим возражений голосом. — И это определённо заслуживает наказания.       Крэйг понятия не имеет, что за ролевые игры вдруг решил устроить явно поднабравшийся у Беверли всяких риторических штук Твик, но они явно ему понравятся. На весь миллион несуществующих процентов.       Он отрывается губами от чужого лба и замирает, считывая расстояние между их ртами — сантиметров пятнадцать. А то и меньше. Он сидит к окну спиной, а Твик — лицом, так, что легко рассмотреть каждую деталь. У Твика красивые ресницы: длинные и, в темноте не было видно, зато прекрасно угадывается сейчас — светлые, в этом освещении отбрасывающие на щёки ещё более длинные тени.       — Ты красивый, — констатирует Крэйг больше как факт, а не как комплимент, но Твик (какая неожиданность) всё равно розовеет. И это делает его ещё более милым.       Разрушить какую-то не то чтобы неловкую, но явно заставляющую ждать паузу, Крэйг решается первым. Он помнит, какие губы у Твика и насколько хорошо он целуется — воспоминания всё ещё свежи, как ясный летний день, — но в этот раз всё… по-другому.       Нет ни грязного туалета, ни ждущей их Беверли, ни спёртого запаха, присущего только комнатам, в которых справляют нужду. Нет скрипящей кабинки, нет задвижки. Вообще ничего нет: только он, Твик и темнота.       Они касаются друг друга губами, и это, Господи Боже, так хорошо. Крэйг позволяет Твику на себе познавать все основы физического контакта, сам тоже сдаваясь обстоятельствам. Целовать Твика сладко, и каждый раз как в первый, и все эпитеты сразу, даже несмотря на то, что это — их второй раз. Всего лишь второй раз.       От Твика на этот раз пахнет не так, как в прошлый. Сейчас он весь состоит из домашней одежды, запаха нового белья, и ещё чего-то неуловимого, чего-то очень твиковского. Чего-то, что принадлежит, твою мать, только Крэйгу, и больше никому в этом грёбанном мире.       Твик позволяет его языку в интересах чисто исследовательских превратить их невинный поцелуй в нечто извращённое, но лишённое пошлости. Крэйг знает, как это называется, но всё, что они с Твиком делают, не имеет названия в целом — это только между ними двумя. Всё, что происходит — между ними двумя. Большой секрет. Маленькая тайна.       Твик с удовольствием ноет, не прерывая поцелуй, когда язык Крэйга проходится по его нижней губе, собирая собственную слюну, когда он легко кусает её же, когда спускается губами ниже, к шее, такой же розовой, как лицо. Умом понимая, насколько неудобна будет ситуация с засосами, он не собирается сдерживаться, надеясь на крепкую тоналку миссис Твик, так что и шея, и оголённые ненадёжной пижамой плечи, и тонкие ключицы — всё оказывается погребено под его сбывшимися надеждами на то, каким будет их первый-второй поцелуй.       — Ты не разочарован мной? — нацеловавшись и нацеловав вдоволь, они сидят на кровати друг напротив друга, скрестив ноги по-турецки, и Крэйг играется с чужой ладонью. — Не хватает салютов и фанфар, м?       — Мне всего хватает, пока ты рядом, — тихо признаётся Твик, выворачивая свою руку из плена, чтобы легко сжать его коленку через джинсы. — Я очень скучал, Крэйг.       — Я тоже скучал, милый мой, — Крэйг больше не пытается давить в себе ощущение бесконечно глубокой влюблённости. Пока что она приносит ему только счастье. И, он надеется, будет приносить всегда.

***

      — Ты горячий, знаешь, — Стэн проводит рукой по лбу Кайла вверх, отодвигая кудрявую чёлку. — Пламенный американец.       — Это потому что я рыжий, или потому что красивый? — откликается Кайл, не отрывая взгляда от телефона. Там мотоцикл преодолевает очередную горку.       Стэн наклоняется через его плечо и целует в лоб:       — Потому что красивый.       Кайл цокает языком, когда мотоцикл вдребезги разлетается о крутой склон, выключает мобильник и поворачивает голову так, что чужие глаза оказываются совсем близко:       — Ты тоже ничего.       Стэн аккуратно целует его, не разрывая зрительного контакта. Глаза озорно блестят, когда рука осторожно обнимает Кайла со спины, забирается под футболку и скользит по обнажённой коже.       — Куда лезешь? — Кайл, играясь, хватает чужое наглое запястье, обвивает пальцами, заставляя замереть.       Стэн смеётся ему в плечо и рывком освобождается от не очень крепкой хватки. Рука проходится по рёбрам, не спеша перебирается на грудь. Кайл улыбается и позволяет Стэну целовать себя, пока тот по кускам разбирает его тело. Исследует, будто ищет то, чего ещё не успел заметить.       — Ты мне нравишься, — Стэн не убирает руку из-под футболки, но поцелуй разрывает, шепчет на ухо. — Кайл, ты мне очень-очень нравишься.       — Это мы уже выяснили, — Кайл смеётся ему в плечо. — Ты мне тоже, Стэнли Марш.       Стэн, удовлетворённый ответом, возобновляет ласки. Губы у него, в отличие от Кайла, мягкие, пухлые — целоваться приятно. Кайл мог бы заниматься этим днями напролёт. Только Стэн, стягивающий с него футболку через голову, очевидно, считает иначе.       — Извращенец, — констатирует Кайл, сверху наблюдая за тем, как он ведёт дорожку поцелуев от шеи до поджавшегося живота. — Нет в тебе романтики.       Стэн поднимает голову и ухмыляется, щекой потеревшись о его живот:       — Подвинься к краю кровати. Хочу узнать, хорош ли я в том, что действительно можно назвать извращением.       — Тренировался на огурцах? — Кайл, заинтригованный, дожидается, пока Стэн сползёт на пол, и сам двигается тоже, стопами касаясь прохладного ламината. — Или на бананах?       — Для твоего же блага — заткнись, — советует Стэн и кладёт руки ему на бёдра, нерешительно пялясь на ширинку. — Я тут преодолеваю свои гетеросексуальные установки.       — А помнишь свою собаку-гея? — Кайла совершенно внезапно прошибает на воспоминания. — Как его там звали…       — Спарки? — Стэн с удивлением поднимает голову. — Почему ты вообще…       — Может, это он заразил нас всех голубизной, — Кайл рассуждает, кажется, совершенно игнорируя готового отсосать ему прямо сейчас Стэнли Марша. — Типа как ветрянкой, только гомосятиной.       — Придурок, — Стэн смеётся куда-то ему в ногу, — У меня нет слов. Я стою перед ним на коленях, как идиот, пока он рассуждает о сделавшем нас всех геями псе. Кайл, я люблю тебя, но иногда ты просто невозможный.       — Ладно, извини, — Кайл расставляет ноги шире, намекая, чтобы Стэн вернулся к процессу. — Я отвлёкся. Просто ну серьёзно. Как думаешь, кстати, Спарки ещё жив? Как он там поживает…       — Либо ты затыкаешься, либо тебе член откушу, — совершенно серьёзно говорит Стэн и, собираясь осуществить обещанное, дёргает собачку. — Подумай, Кайл. Прямо сейчас он в непосредственной от меня близости.       — Тебе плевать на судьбу Спарки? — Кайла от смеха почти трясёт. — На своего милого голубого пса?       — Ну всё, — Стэн рывком спускает с него джинсы. — Тебе пиздец. Подай смазку, пожалуйста.       У Кайла ещё не встал, так что Стэну приходится сначала пустить в ход руки, и это всё равно приятно. В комнате виснет почти зловещая тишина, нарушаемая только хлюпающими звуками и тихими вздохами. Оба сосредоточены: Стэн на том, чем занят, Кайл на том, чтобы не кончить раньше времени, потому что Стэнли Марш даже руками справляется на удивление хорошо.       А потом он обнимает твёрдый член губами, языком щекочет головку, обводит по кругу, пытается взять глубже, и это не то чтобы хорошо, но Кайлу приятно от мысли, во-первых, что Стэн сейчас перед ним на коленях, и, во-вторых, это и не то чтобы плохо. Есть чему поучиться, наверное, но Кайл и сам грешит отсутствием опыта, так что здесь они квиты.       Он стонет впервые, когда Стэн насаживается чуть сильнее и прячет зубы, явно вливаясь в процесс. Запускает ладонь в отросшие волосы, чешет голову, поощряя, успокаивая. Стэн с его членом во рту выглядит на удивление гармонично правильно, и Кайл пялится вниз, пытаясь сфотографировать этот момент хотя бы в памяти.       — Умница, — он довольно выдыхает. — Стэнли, супер.       Тот не отвечает, очевидно, немного занятый, но ответа Кайл и не ждёт, посылая слова в воздух, только чтобы Стэн знал, что его старания с лихвой окупаются у Кайла где-то в районе солнечного сплетения. Он сдерживается, чтобы не кончить, пытаясь растянуть момент чуть дольше, и одно это прекрасно говорит о Стэне как о… минетчике?       Стэн с хлюпаньем выпускает его изо рта, чтобы отдышаться, и то, как холодно становится члену, Кайлу не нравится совершенно, так что он тянет чужую макушку обратно, эгоистично вспоминая о сперме в собственном горле, тщательно лелея план мести. До которой, кстати, осталось, судя по всё совершенствующимся в процессе навыкам Стэнли Марша, совсем немного.       Ему требуется ещё несколько минут, чтобы подойти к оргазму совсем близко. Стэн почти пропускает его член в горло, замирает, сосредоточившись, и это подводит Кайла к краю. Он едва успевает дёрнуть Стэна от себя, за волосы удерживая чужую голову на месте:       — Глаза прикрой.       — Твою мать!       — Понял, каково это? — Кайл, довольный, смотрит на чужую измазанную рожу. — Грязно и липко. Тебе ещё повезло. А мне в горле горько было. Чуть не подавился.       — Да лучше бы в горло, — Стэн с очень недовольным лицом рукой стирает с лица остатки их небольшого развлечения. — Я весь в говне, Брофловски!       — Не в говне, а в сперме, — весело поправляет его Кайл, наслаждаясь удавшимся отмщением. — Это разные вещи.       — Ты сейчас получишь по морде, — Стэн звучит довольно угрожающе. — Дай салфетки, будь другом.       Кайл передаёт ему картонную коробку, и где-то минуту Стэн с очень недовольным видом оттирается от позора.       — Но вообще-то сосёшь ты неплохо, — признаётся Кайл, принимая салфетки обратно. — Спасибо за чудесный опыт, милый.       — Я тебя ненавижу, — Стэн звонко шлёпает его по бедру. Кайл откидывается назад на кровать и очень довольно хихикает.