Половое воспитание

иногда

 

 

тот мир, который ты знал

 

сжимается до крупинки

 

такой ничтожной, что походит на зернышко

                                                                                           

которое вот-вот

 

 

 

 

раздавят

      - Н-но послушайте, ведь фамилия Чана Бан, а не Юн! - Что?! Это вы послушайте! Как у вас совести хватает?! - Да как…как вы можете говорить при живом родителе о приюте?! - Живом родителе?! Ха-ха, что-то не вижу живого родного родителя! - Матушка, тише, пожалуйста… - Не трогай меня! Я сейчас все этой семейке выскажу! У мамы есть голубое платье. Оно очень красивое, потому что на подоле у него белые узорчатые оборки. Чану вдруг вспомнилось: когда он был еще совсем маленьким - любил смотреть через них. Все серое и грубое превращалось в большие цветастые пятна, перемешанные с небом, дорожными знаками и шариком малинового мороженого. - Мать вкладывала в сына воспитания куда больше отца! Где это видано, что ученики важнее ребенка? Он в первую очередь должен быть отцом, а не тренером! - О-о-о, как мы запели! - Матушка… - Помолчали бы! - Это просто немыслимо…. - Она мне никогда не нравилась! Никогда! - Госпожа Бан! - Соседи смеются за нашими спинами! Если бы не тест, мы бы до сих пор думали, что Чан его сын! Как кстати все совпало! - Вы еще и радуетесь?! - А вы смотрю плачете от горя! - Мы не выгораживаем Сарам! Своим поступком она опозорила нас! - Не выгораживаете?! Ваша семья покрывала лгунью! Взрослые кричали с самого утра. Кидались друг на друга словами, руками, беснующимися тенями барахтаясь в маленькой коробчатой гостиной. Особняком от всех отец сидел на кухне. Молчал и медленно тянул рюмку. Чан смотрел на него через открытый коридор бесконечной брани. Сидел в укромной общей спальной и смиренно ждал, когда опустеет стопка. Но стоило прозрачной глади коснуться дна – и она наполнялась снова. Чан думал, это злые демоны, о которых рассказывала мама. Они часто развлекаются, втихомолку подливая людям вина. Из тени над виниловым диском мерцает тонкая игла. Чан тянется к кейсу у книжного ряда, осторожно крутит пальцами волнистую рябую черноту. Мама любила смотреть, как он танцует. Иногда, чтобы похвастаться его успехами, она приглашала в гости друзей, с которыми гастролировала в молодости. Все до единого они были странные и невообразимо смешные, с крашеными лицами и в аляповатой одежде. Чану нравилось стирать тени с напомаженных век, смотреть, как следы переливаются на подушечках пальцев. Если он хорошо просил – те друзья показывали другую косметику, а вкусно пахнущая помада оседала поцелуями на его щеках. Отцу друзья мамы не нравились. И когда они уходили – родители ссорились. Отец никогда не был доволен с тех пор, как Чан предпочел мужскому спорту «девичьи потуги у железного бруса». Он был из людей, для которых последнее слово стояло за силой, а мягкотелость считалась признаком слабого духа. Чан не был уверен, что хотел танцевать. Но отцовский зал на первом этаже, пропахший паленой резиной и мускусом, он всегда обходил стороной. Чану не нравилось драться. Чану нравилось ходить босиком по крохотному островку травы на заднем дворе и большие прозрачные сережки одной из маминых подруг. Иногда она давала ему играться с ними, примерять у зеркала. Та незнакомка говорила Чану - вместо стекла однажды он потрогает бриллианты. - Веснушки….у корейца – чертовы веснушки…Юн Сарам! Дрянная девка! - Имейте уважение! Вы говорите про мать Чана! Ту, которая умерла всего пару дней назад! - Ту, из-за которой этот дом сейчас стоит на ушах! Звуки одновременно такие громкие и глухие. Если закрыть ладонями уши – похоже на морскую раковину, внутри которой плещутся волны. Чан моргает на литую раму окна. Этим летом он должен был впервые увидеть море. Мама очень радовалась, с самой зимы зачеркивала дни на календаре толстым маркером. И тогда Чан выпячивал губы, ставил руки в бока, пробуркивая в шутку: «глупая ты женщина». Чан считал себя достаточно взрослым, чтобы подражать отцу -  он уже умел умножать до ста и делал успехи в английском.   Большой настенный календарь переливается на пионах блестящей заливкой. Красные крестики обрывались на середине мая. Чан отворачивается. Он думал: вполне можно жить, не зная всего одно число. - Вы даже не поможете организовать похороны?! - А вы возместите нашей стороне траты на чужого ребенка?! - Но мы не ее прямые родственники, мы не можем нести ответственность… - Тогда мы не внесем ни воны! - Но это дорого! Бог с ней, с кремацией! Нужны поминки! - Ха-ха, вы слышали?! Говорят, дорого! - Ц-ц, то, что она погибла - это карма! Вы думали мой сын идиот?! Малец совсем не похож на отца! - Прекратите! – Сторонний голос подпрыгивает ввысь. - Не при ребенке! - Учителю здесь вообще делать нечего! Пусть семейство Юн думает о плате за учебу! - О чем вы говорите….Разве это имеет сейчас значение?! – Высокий мужчина в сером потертом костюме хлопает по стене рукой, отчаянно взывая глазами к застылой мужской фигуре. – Господи, господин Бан, да сделайте же вы что-нибудь наконец! У дяди Ро был широкий сплюснутый нос в кровяных прожилках и смешные туфли с загнутыми как у волшебного джинна носками. В карманах пиджака учитель всегда носил немного желейных имбирных конфет. Конфеты были невкусными, горькими как косточки, но Чан никогда не говорил ему об этом. Дядя был хорошим. Когда не заполнял журнал в конце урока – рассказывал классу сказки о пиратах и морских чудовищах. Ссутуленная отцовская спина за тощим деревянным столом оставалась неподвижна. Чан пятится к стене, подбивая маленькими руками ворох волос, когда дядя Ро подходит ближе, опускаясь у края разложенного футона. - Учитель, мы… - Одичавшая толпа в приоткрытые створки спальной не смотрела. - …не пойдем сегодня в больницу, да? - Взрослым…надо кое-что обсудить, Чан. Для тебя это очень важно. - Но мама там одна... Мама была очень доброй. По утрам, собирая с балкона белье, целовала распустившиеся в горшках цветы. Поддетые синевой глаза опускаются ниже. - Они злятся…потому что я не родной папе? – Чан храбрился, пряча трепет в крепко сжатых кулаках. До прихода членов семей он успел выплевать в унитаз остаток слез. - Он не говорит со мной. Придавливая пальцами покрасневшие веки, учитель недолго молчит. Стекает рукой ниже, оглаживая короткий пучок волос на подбородке. - Чан… знай, твой отец очень любит тебя. Он просто… ему сейчас тоже тяжело. Понимаешь? - Да. - Ты обязательно увидишь маму, но чуть позже. – Учитель кряхтит неловко, осматривает попавший на глаза виниловый чемоданчик. – Слушаешь Тони Орландо? Здорово как. А я, помнится, по молодости каждую песню Чо Ёнпиля у радио караулил… Приподнявшись на корточки, осторожно отряхивает колени. - Чан, я… пока закрою дверь, а ты посиди здесь. Я дам тебе конфеты, которые ты так любишь, хорошо? Чан не отвечает. Послушно берет, растягивает обертку и толкает желе в рот. Горько. Деревянные створки дверей смыкаются тихим стуком. - Ребенок потерял мать! - Соболезнуем! А теперь забирайте своего мальца и катитесь к черту! - Вы не можете просто взять и спихнуть его на нас! Ребенок не наш, а Сарам и вашего сына! - Значит теперь он ничей! Вот пусть в детском доме о нем и позаботятся! Чан стягивает руками колени, ныряя поглубже в свой маленький, истекающий кровью мирок. Люди снаружи все еще решали его судьбу.   - Ты меня слышал? – Тренер Бан нетерпеливо теребил карманы, бритвами глаз цепляя кричащий цвет взъерошенных волос. – Речь про твою мать. Чан подставляет лицо вечерним сумеркам, расправляя плечи. В своих воспоминаниях он не видел ничего, что стоило бы помнить. Единственное, что имело значение - спрятанные где-то под сердцем осколки женской улыбки. - Чан. Остальное – просто пыль. - Не смей упоминать ее. – Костяшки белеют на сгибах, тяжело прощелкивая. Обернувшись на треть, Чан сдержанно кивает на прощание. – И не приходи больше. Тренер едва заметно морщится, цокая в асфальт. - Вздорный мальчишка. - А я думал «ублюдок неблагодарный». – Расплывшись ухмылкой, Чан задиристо подмигивает и отворачивается. Мрачнеет, тикая верхней губой. Сзади молчало. Чан идет вперед не оборачиваясь, пока сумка не опускается полетом на соседнее сиденье, а спина не прижимается к прохладной салонной коже. Хлопнув дверцей спорткара, руки опускаются на руль. Неказистая фигура кривилась в боковом зеркале. - Твою мать. – Хмыкая про себя, Чан бросает ключи в бардачок и тянется к нагрудному карману. Щелчок зиппо. Прокручивая волны радио Чан медленно выдыхает туман пепла, сквозь который заточенными кольями продирались по цепочке воспоминания. Что такое - чувствовать чью-то смерть? Когда падаешь – порой не сразу понимаешь, что это случилось. Что это боль твоя и она здесь, настоящая. Утрате не подобрать описания. Но есть только одна простая мысль, от которой безвозвратно тлеет человеческая душа. Это необратимо. Отец вернулся с разболтанным черным галстуком и тенью собранных бровей. Чан поджидал его в коридоре с тех пор, как тот ушел неожиданно тихо с рассветом. Подсматривая из-под одеяла, видел как поправлялись залатанные манжеты белой рубашки, которую не надевали с последних похорон. Он не помнил кого именно они провожали, но мама тогда много его обнимала. И много плакала. Плохое предчувствие огнем лизало пятки. Спинывая обувь у порога, мужчина шаркает мимо Чана и ставит на столик рядом с обувной щеткой закрытую керамическую вазу. - Ты обещал… говорил, что скоро мы пойдем к маме. – Под нос ударило алкоголем. Для храбрости Чан крепко сжимает грубый стык платяного шкафа, обтирая босые ноги о половицы. – Когда? - Уже забыл на каких условиях остался жить в этом доме? – Мужчина оборачивается. Темнота зрачков сужается хищно. - Передумал? - Нет. Я тренируюсь. Я выполнил все упражнения на сегодня, поэтому…пап, я- - Не называй меня так. - Я погладил одежду. – Ладонь прячет крохотный ожог на подушечке безымянного пальца. Чан суетливо озирается по сторонам, рукой загребает угловой поворот в спальную. - Сам. У меня не..нет цветов, но…. - Ты сильно отстал от остальных. – Петля галстука сдирается с широкой шеи. Отец раздраженно прищелкивает языком, прибиваясь к стене плечом. - Ты должен жить в зале, а не тратить время на болтовню. - А мне…совсем нельзя танцевать? Мама… - Чан прикусывает язык, мурашками чувствуя на себе ожесточенность отцовских глаз. Они царапали его, расковыривая как ссыпающуюся потолочную побелку. -  …не хотела, чтобы я дрался. Я…я…м-могу… - Отлично, ты напомнил мне кое о чем. Покажи, как ты занимался. – Скрюченный палец тычет в маленькую урну на столе. – Ударь. Разбей ее. - З-зачем? - Потому что я так сказал. Если это еще хоть что-то для тебя значит. - Не хочу… не сейчас…. - Ударь или катись. Как ты сможешь стать профессионалом, если даже на это не способен? Чан тянет руки к ушам, чтобы не слышать. Но все равно чувствует распарывающие душу слова-лезвия. - Надо было просто отдать тебя в приют. Молочная гладь разлетается в стороны грубыми осколками. От шока Чан на мгновение замирает - смотрит на порез между пальцев, облепленный серым песком.  Где-то далеко в голове звенит страшно. Плохое предчувствие. - Я сделал. Я сделал, папа, пожалуйста отведи… - Дрожь от удара не унималась, надувая синим костяшки. – Я хочу увидеть маму. Смех. Чан непонимающе поднимает голову. Отец смеялся. Чан отходит на шаг, утирая рукавом нос. Это был несчастливый смех. Люди так не смеются.  - Я выпотрошил урну по дороге – ты ее разбил. Поминки закончились. - Что? - Чан боязливо улыбается, не чувствуя как трещат руки. - Не понимаю…. Мужчина тащит из пиджака бумагу, бросая в груду неровных черепков. Чан дрожащие пальцы обтирает скорее о шорты, опускается, поднимая ближе к глазам.

«Документ на получение праха. Регистрационный №: 78145.

Кремированное тело: Юн Сарам, 34 года.»

- К-как…это… - Ты никогда ее больше не увидишь. Даже на фотографии. Только пустую погребальную урну. – Улыбка, похожая на искривленный шрам с блесной ядовитых зубов. – Правда ты ее уже разбил. Ничтожное эхо в грудине разрастается до оглушительного вопля. Такого громкого, что будто и не слышно, только есть тонкая прозрачная нить, от прикосновения которой все вокруг разлетается в клочья. - НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! - Полное отчаяния маленькое тело врезается в молчаливую гору перед собой. Пинается, толкается, выдирая все на своем пути. Вырванный из петлицы пиджака цветок перемалывается царапнутыми пальцами. – НЕНАВИЖУ! Жилистые руки хватают за плечи и отшвыривают к стене. Чан вжимается в нее, сползает ниже, сдавливая лицо. - Я хочу уйти…хочу к маме… - Выход перед тобой. – Мужчина тянет с нагрудного кармана с выломанной ножкой цветка сигарету. Прижигает, опускаясь вдоль стены на пол, проскабливая фильтром мертвенно-бледный висок. - Хочешь – уходи. Но выйдешь за ворота – можешь не возвращаться. Чан бежит не оглядываясь. Локтями отбиваясь от пожирающих его коридорных стен. Вслепую толкает скрипучую дверь и кубарем вылетает на задний двор. - Куда… - Мечущимися глазами таращится на небольшой дорожный взъем, дома вокруг за забором, большое небо полотном до горизонта. Бесперебойно мялись трясущиеся пальцы. - …куда мне идти…. Он не взял ни сумки, ни даже бутылки воды. Нужно было вернуться, собрать вещи в комнате. И бежать. Бежать-бежать-бежать как можно дальше.  

Общая спальная маленькая, но уютная. На потертых полках – маленькие резные фигурки, спутанные пленки кассет и пара отцовских книг, еще не тронутых желтизной кофейных кругов. От одеяла до сих пор пахнет мамиными духами, а под подушкой – припрятанный конверт с мелочью на автоматную газировку.

Проминая сухие губы, Чан обращает к небу налитые нестерпимой солью белки глаз. Больше всего на свете сейчас он хотел убежать. Но. Но было бы так здорово продолжать ходить в школу. Гладить по пути домой большую щетинистую собаку дедули Чо. Дождаться, увидеть как бабушка вновь улыбается ему как в былые времена, когда он прикладывал к ее морщинистой ладони свою. Есть мороженое, которое осторожно подсовывают ему папины ученики. О мире по другую сторону Чан знал еще так мало. Он был слишком большим. Одна только мысль оказаться в бою с ним один на один внушала пробирающий до костей ужас. Обида и душевная скорбь вела борьбу со всепоглощающим отчаянием. Он не хотел возвращаться домой. Но остаться одному было куда страшнее. Захлебываясь слезами, Чан падает на четвереньки, сминая сухую траву. Осатаневшей злобой смотрит исподлобья на любимый двор и невысокое дерево со сбитой отцом качелью. На маленькое гнездо, для которого они с мамой смастерили небольшой скворечник, подсыпая обитающим в кроне птицам зерна. - ААА! Беспомощность выливается ударами о согретую весенними лучами землю. Не замечая косых взглядов из соседских окон, он ползал, невпопад лупя руками свежую проросшую траву. Подобравшись ближе к дереву Чан замахивается на качель, скрипит зубами и мажет намеренно, со всей силы врезаясь в зеленый ковер, блестящий от росы.  Короткий писк. Непонимающе моргая, Чан поднимает кулак с земли. В траве, смешанный с проросшими ростками и почвой, лежал крошечный птенец с тонкими веревочками поджатых лапок. А поверх пятно цветным фильтром. Походит на большую неровную пуговку или перезрелую землянику. Чан слепо смотрит на трясущиеся сжатые пальцы с прилипшими пушинками и мокрым следом. Вокруг шеи смыкается кольцо. Отпрянув как можно дальше, Чан содрогается от ужаса. Задыхаясь до красноты трет руки о траву, царапает о мелкие камни. А в ушах - тихий беспомощный писк.

«Чан-а, пообещаешь маме? Ты сильный, поэтому будь осторожен, не причиняй боль другим.»

«Хорошо, милый?»

- Я не хотел… - Порезы на ладонях плакали кровью, перемешиваясь с синью ушибленных костяшек. – Мама, прости…я не увидел…не хотел…я не хотел… Гул проезжающей машины мерещится грохотом бьющейся кремационной вазы у отцовского подножья. Чан беззвучно вскрикивает. Земля перед глазами переворачивается, накрывая замкнувшееся в судороге тело мягким темным куполом. Уперевшись глазами в широкую стальную дверь, Феликс прожаривает дыханием завернутый в три слоя длинный шарф. Еще раз тянется к телефону, снимая блокировку. Говнюк: - «Придешь – не звони в дверь. Стукни три раза и жди. Спросит кто – представься принцессой, там поймут. Увидимся, йооо~» - Он это серьезно? – Обернувшись по сторонам Феликс пятится на пару шагов назад, осматривая дом, похожий под покровом темноты на брошенное миром гетто, оживленное пятнистыми плакатами вдоль ржавого забора. На полкилометра ни души. Только он один. После третьего стука дверь открывается мгновенно, с чувством проскребая наждаком по ушам. - Ты еще кто? – Парень в растянутой толстовке широко зевает и ежится от холода. - П…прин… Феликс стукается зубами, проглатывая слово обратно. Неуверенно бросившись глазами назад и снова на здание дергает покрытое пирсингом ухо. Черт бы его побрал. - Ого, красавчик, ты домом ошибся? – Проходящий за кособокой спиной долговязый мужик двигает первого прочь. На длинный черный тренч и серебряные волосы, состриженные под «шегги», салютует одобрительным присвистом. - Ателье через дом выше, вдоль дороги. Стукаясь ногой об ногу Феликс говорит быстро: - Принцесса. - А? - Принцесса я, говорю. Открывший дверь парень раздраженно щелкает языком. - Че за- - Эй, эй, пусти его, - Второй пинком толкает его дальше прежнего, освобождая проход. - Это к братишке Со. Феликс прошмыгивает мимо, быстрыми шагами спускаясь вниз по витому железу лестницы, растирая горящие каленым щеки. Черт подери, он все же сказал это вслух. - «Принцесса» - пацан? - Наверху перешептывалось эхом. - Во дает… - А голос то… охренеть, как из криминальной документалки. Подпольная затемненная сцена пряталась морковкой в волшебном мешке, широко раскинувшись на ширину куда большую, чем могло уместить в себе дно здания. Люди в масках под самые веки неваляшками сновали туда-сюда, перебирая исписанные бумаги на планшетках. В воздухе витал тихий хаос. Он плескался в одноразовых стаканчиках кофе, сброшенных в надорванный мусорный мешок у высокого подиума, скакал напряжением в огромных динамиках и тихим бурчанием в головных наушниках.  Феликс не ожидал увидеть что-то настолько организованное, представляя у себя в голове концертную организацию рэперов вроде Со Чанбина только ядреной смесью алкоголя и общего гвалта отвратительно позерского пафоса. Он проходит незаметно и осторожно садится на разложенный в небольшом ряду пластиковый стул. Стоит только приземлиться – знакомый голос отстукивает из колонок мягким громом. - Давайте еще раз. – Чанбин перешагивает опущенную у задника световую ферму и идет к краю сцены, болтая микрофоном в руке. Надвинутая на брови шапка обрамляла уставшие сонливые глаза. - Середина дерьмово вышла. - Да все же отлично. – Человек с раскачивающимся на шее бейджем хлопает по напольному покрытию площадки. - Мы думали сейчас проверить на тебе освещение и прогнать быстро Мун Ена. Он жаловался на горло, так что мы оставили его напоследок. Чанбин подходит вплотную, приседая напротив. - Подключение в норме? - На все сто. Чего ты переживаешь? - Да так… - Потирая веки Чанбин моргает вкруговую, пока не цепляет тонкий силуэт со светлой макушкой. Яростно машет, сверкая от счастья. – О! Ты пришел! А я уже не знал как потянуть время, думал ты так и не появишься! Феликс кряхтит, неловко прячась под тенью ладони, потому что все вокруг оборачиваются, уставившись на него во все глаза.

Придурок. Зачем всем об этом знать?

Чанбин перекатывает микрофон по рукам, пряча в вороте толстовки улыбку, от которой потихоньку сводило скулы. Смотрит бегло еще раз туда, где Феликс холодно глядит на проходящий мимо него стафф, болтая острым носом ботинка. Они сталкиваются глазами - Феликс отворачивается сразу, поправляя бегло волны светлых волос. Точно голубая кровь. - Хен, давай прогоним еще раз пару треков? – Чанбин просит почти жалобно, пихая режиссера в плечо. – И я сворачиваюсь. Честно. Считай обязан буду. - Договорились. Чанбин двигается без лишних усилий, расслабленно, почти вальяжно, и все же Феликса не покидало ощущение, что на сцене павлин яростно пушил перья на хвосте. В противовес телу острый текст распаливал колонки и еще одну голову. Феликс почти не слушал о чем тот читал, но смотрел застывшим камнем, не отвлекаясь. Под боком слишком приятно щекочет от мысли каким уверенным мог быть Чанбин для других в роли исполнителя, и каким рассеянным и нуждающимся в заботе смог увидеть его он. Мысли прерывает знакомая мелодия. Собственный голос в записи звучит незнакомцем, а Чанбин улыбается только шире, пряча мякиш щек за сжатым в кулаке микрофоном. Феликс перекручивается всеми конечностями: ноги подминаются под стул, а руки прячутся под подмышки. Раствориться сейчас было бы очень кстати. - А Бин правду говорил. У тебя тембр что надо. Феликс резво оборачивается. Высокий мужчина в камуфляжном спортивном костюме за его спиной лениво качал в такт головой. - Здарова, я Ен. – Чешет небритую щеку и руку протягивает, растопыривая ладонь. - Мун Ен вообще-то, но не заморачивайся. Мы тут не больно приличия блюдем. - Феликс. – Протянутую в ответ руку вместо рукопожатия встречает громкий дружелюбный  хлопок. - Чанбин говорил, что ты придешь сегодня. – Мун Ен перешагивает стул, развалившись рядом. Феликс инстинктивно отсаживается чуть дальше. - Вернее не мог заткнуться, чтобы не говорить об этом хотя бы секунду. Ты его вроде как очаровал. Вы работаете вместе? - Да. - Ясно. Слушай, давно записываешься? - Первый раз. Он настоял – я согласился. - И правильно сделал. У тебя большой потенциал. Если возьмешься серьезно – из тебя выйдет толк. - Ясно. Феликс глазами рыщет по сцене, не заметив, когда успел закончиться трек. Чанбина нигде не было видно, только пробегающий по сцене персонал. Мун Ен трет нос, любопытно оглядывая перстни на тонких пальцах. - Так Бин не брехал, когда сказал что работает в гей-клубе? - Феликс кутается в тренч сильнее, неприязненно поморщившись. – Значит да. Ты тогда гей, получается? Не встречал ваших раньше. Только этого не хватало. - По-вашему ориентация выделяет людей как какой-то сорт? - Просто интересно. - Если отвечу, станет еще интереснее? Мун Ен присвистывает тихо в ответ на горделивый блеск голубых глаз. - Ладно, ладно, прости. Мир, хорошо? – Откидывается на спинку стула, хлопаясь куда-то назад рукой. - А ты чего молчишь? - А что я? Влезу -  отхвачу вместе с тобой. Только ты заслуженно, а я нет. Феликс оборачивается вновь. Чанбин стоял позади них, мелкими глотками подпивая воду из открытой бутылки. Под повязанной на шее толстовкой через черную футболку с крупным лого тяжело вздымалась грудь. Феликс промаргивается, яростно крутит резное кольцо на большом пальце. - А он классный парень. – Мун Ен смеется скрипуче, шлепаясь с напарником ладонью. - Бин, позови его к нам на концерт. - Чтобы вы вцепились в него со своим лейблом? - Чанбин толкает старшего со стула, занимая его место. - Ты погляди на него, еще ничего не случилось, а уже ревнует. - Хватит, хен. Ты и так его смутил. - Кстати, - Оглядывая напряженную фигуру Феликса, Мун Ен кивает на Чанбина. - Он у нас любит строптивых. Осклабившись, Чанбин шутливо замахивается: - Я батарейки из твоего микрофона перед концертом достану. Хохоча в высокую стойку ворота, Мун Ен принимает из руки персонала рабочий микрофон: - Ладно, надо тоже прогнаться по текстам. Рад был знакомству, Фел. Феликс безразлично отвешивает кивок головой: - Взаимно. Смотрит вслед, пока сбоку не зашевелилось. Чанбин ерзал на стуле как ужаленный, дергая под горлом перекрученные узлом рукава. - Хен немного без тормозов. В смысле говорит и спрашивает что хочет, ты сильно не бери в голову. Он ничего такого не имел в виду, он даже дрался-то за жизнь всего раз - со своим котом за корм, когда набухался. – Склоняется ниже, подбрасывая бутылку так, чтобы она приземлилась ровно на дно. Мимо. Супится, поднимая обратно. – Так…эм..и как тебе? Жаль только, что получилось немного показать. - Мне понравилось. Спасибо. – Феликс смотрит, как бутылка подлетает снова и падает. Чанбин сдается, сминая бутыль в руках. – Ты закончил трек. - Да! Мне просто не терпелось! – Озаряясь в секунды, Чанбин улыбку ширит в два ряда, стягивая шапку с затылка. - Всем так понравилось, что мы добавили его в сет-лист. - Не привыкну слушать себя со стороны. - Да уж. Если с трека будет прибыль – а она будет на все сто - ты еще и подзаработаешь немного, вот увидишь. У тебя же голос ро… - Феликс кивает молча, стягивая тренч с плеч. Чанбин ярко-синюю мелкую сетку на угловатых плечах разглядывает не дыша. – Роскошный. - Не боишься выступать перед толпой? - И да, и нет. Это типо наркотика. Попробуешь разок овации на вкус – тотчас подсядешь. Так ты… - Неловко подкашливая в кулак, Чанбин глаза опускает в пол. - …тебе нравятся девушки или… - Я гей. – Феликс тянет рукава ниже, просовывая в разрезы большие пальцы. - Но моя ориентация только мое дело. - Ох, отлично. - Что? - А? – Хлопая глазами, Чанбин смотрит глуповато, шмыгая носом. - О, ты носишь вишенки! Рад, что тебе понравились. Феликс вздыхает тихонько, цепляясь пальцами за винные стразы в сережках. Барабанит по мочкам, щипая мысленно мягкие округлые щеки напротив. Тыкается глазами в губы мелким бантиком и подбородок с тонкой поперечной полосой. - Откуда у тебя шрам? - Какой шрам? - На подбородке. – Феликс дотягивается, но почти у цели подушечки подгибает обратно, впиваясь ногтями в собственную кожу. - Не замечал раньше. - А, приложился о поребрик однажды. – Чанбин отмахивается, натягивая толстовку обратно. Откуда-то сбоку поддувало. Феликс терпит, передергивая плечами - размашисто рисованная на топе молния от дрожи бьется куда-то под ребра. - А парни не верят, думают - я подрался на какой-то стрелке. - Неудивительно. Чанбин вдруг подскакивает, раскланиваясь направо и налево быстро шагает к завалу скинутых у сцены вещей, выуживая маленький сверток пледа. - Я что, похож на бандита? – Возвращается, подкидывая в протянутые руки. – Зачем снимаешь верхнюю одежду, если мерзнешь? - Отстань. – Феликс нехотя заворачивается, оставив открытыми выступающие через сетку ключицы. – А про бандита...выглядишь убедительно. Чанбин оставался стоять напротив него, лохмача небрежно густые завитки волос: - Я во многих вещах убедителен. Особенно когда орудую словом. Феликс почти не удивляется. У Со Чанбина было удивительное качество выворачивать разговор в совершенно нелогичное русло, сохраняя при этом железную уверенность в себе. Однажды тот, рассказывая про дорожную наледь на которой едва не навернулся, неожиданно завершил все фразой «вот поэтому я и не люблю пробки» и невозмутимо пошел обратно к диджейскому пульту, стянув мимоходом летящее по барной стойке пиво. Но было кое-что, что Феликсу нравилось куда больше. - Например? – Он смотрит исподлобья, подтягивая к губам мягкий уголок, чтобы не выдать улыбки. Чанбин хмыкает, скрещивая руки как всегда делает, когда начинается их короткая словесная дуэль. - Предложи. Кто кого. - Ты всегда такой самоуверенный? - Правда, предложи что угодно. Чанбин был упертым в любом предмете внезапного спора. Как и не отказывался никогда от своих слов, сдавая на попятную. Это началось еще с метро. Когда бы Феликс ни попросил – этот мужлан называл его красивым, обязательно хлопая тяжелой рукой по плечу. Феликс подкусывает кольцо в губе. Ляпает быстрее, чем действительно решается. - Убеди меня пойти с тобой на свидание. - Лицо прибивает камнем равнодушия, а внутри корчится, сворачиваясь узлами, проклиная себя за глупость, за абсолютно нелепое положение, в которое сам себя только что вогнал.

 Поздравляю, ты идиот хуже Ян Чонина.

Чанбин спасает ситуацию даже не подозревая об этом, принимая сказанное за чистую монету в размене пустого спора. - Ну, самый главный мой аргумент – удобство. Если ты придерживаешься диеты – я могу съесть все десерты. А если еда слишком горячая – подую на нее. У меня нет тачки, но если ты устанешь - понесу тебя. Моя скорость обманчива - я как эффект Доплера. А еще в набор прилагаются эксклюзивные переносные подушки. – Чанбин склоняется ниже, показательно хлопая по плечам. - Давай, потрогай. На них проспала в кино тонна людей и отзывы только на пять звезд. Феликс намеревался расцарапать ногтем висок. Чанбин его раздражал очень многим, помимо своего вездесущего носа, длинного языка треплющего что не надо, и походкой два метра роста заместо полторашковой наружности. И все же вот он – вместо игровой ходки сидит на его генеральной репетиции, набрызганный любимыми духами, со свежим маникюром, с новой стрижкой, которую почему-то – он надеялся – Чанбин заметит. - Я человек мягкий и характером и телом. Но для тебя на один день я украл бы время, чтобы мы остались героями навечно. - Хорошо, я согласен. - Ха, я же говорил! – Победно стреляя пальцами в воздух, Чанбин исполняет подобие лунной походки, пока проходящий мимо персонал не усмиряет его смешками из-под масок. Феликс молчал, отвернувшись лицом к выходу, будто намереваясь сбежать. Лихорадочно кусал подкрашенные тинтом губы. - Стоп. – Чанбин сглатывает, покрутившись вокруг шепчет осторожно. - Ты не пошутил? Ты сейчас серьезно? - Пошутил. – Подорвавшись с места, Феликс коротко отмахивается. Хватает тренч, хаотично обвязавшись шарфом. Какой же он идиот. Чанбин останавливает его почти у лестничной клетки. Феликс оборачивается – вид у того был, как будто пробежал марафон. Лицо красное, пульс через руку валит паром на триста двадцать. А пятирублевые глазища – такими только с разбега и в самую душу. Придавливая тонкое запястье, Чанбин говорит тихо: - Я нихера не понимаю, но - черт - пошли. - Куда? - На свидание. Твою мать. - Это шутка. - Феликс выкручивает руку из хватки. Почти забирается на первую ступень, но за плечо разворачивают уже мягче. - Нет, не шутка. – Чанбин говорит еще тише, почти шепотом. Феликсу кажется, будто тот боится спугнуть. Но отнюдь не его. - И я не шучу. Только если ты сейчас не встречаешься с кем-то, что неудивительно, ведь ты… - Нет. – Черт. Черт, он ответил слишком быстро. -  Не встречаюсь. - Воу. Так. Я…Тогда я напишу, да? Феликс кивает быстро и тотчас чувствует свободу от груза. Взлетает, перепрыгивая ступени, бежит наверх. В голове настоящий Чернобыль. - Эй, Феликс! – Чанбин прогибается под железные перекладины, вертит пальцами над головой. - Твои волосы…выглядит здорово. Феликс громко икает, схватившись за сердце. Хуже и быть не может.   «О том, что прячется за бездонной чащей вороньей черноты, не знал никто. Напрасно пекарь указывал прохожим рукой на даль еловых вершин. Протерев скупые глаза, каждый встречный отворачивался, возвращаясь к насущным делам. Один только священник ответил ему иначе чем другие: просил к следующей литургии испечь просфоры, перекрестил, да и отправил с богом. - Маменька не говорила о таком. - Даже беззаботный сын пастуха макушкой едва ли до пояса казался в этот день иным. Вот он уже вместо беготни по кривым дорожкам через терновник расхаживал важно, чинно, рыща пуговками глаз по земле. – Не знаю. Пекарь щипает играючи за курносый носишко: - Спросишь ее? – Роет за пазухой, надеясь найти там хоть ломтик хлеба. Но сегодня за разговорами он уже раздал все, что у него было. - Я подарю тебе мешочек с шалфеем и мятой. - Я занят. – Почесывая дырявчатую коленку, мальчишка горбится до земли, настойчиво колупаясь в песке. – Взрослые дали мне важное задание. - Что же ты делаешь? – Пекарь опускается следом, поддразнивает, шагая гуськом по пятам. - Собираю зерна, которые разбросал. - Зачем же ты их разбросал? - Чтобы собрать. - А собираешь зачем? Недолго покачавшись в раздумьях, мальчик жмет плечами: - Чтобы разбросать. Отчаявшись, к вечеру пекарь снова был у дерева, расколупывая ногтями отсыревшую после дождя старую кору. Поле вокруг него колосилось багряно, вызревая на румяном закате. Он все смотрел и смотрел за пропасть в глубину малахитовой хвои, пока тьма не замерещилась в собственной голове. Быть может, остывший зов с неведомой дали лишь кажется ему? И это все просто насмешка южных ветров, колышущих сверкающее полевое золото. Пекарь оборачивается назад, к деревне. И видел он - так, как если бы стоял точно напротив - прекрасные, полные простора и лазоревой глубины глаза.

- Какое из мирских имен твое?

- Мое имя…»

Вибрация с тихим звонком. Минхо закрывает тетрадь. Скатившись полусонной кривой с дивана двигает подальше пару пустых пивных жестянок и семенит до телефона, забытого на кухонном столе. Высветившийся номер будит с пинка. Минхо трет кулаком глаза, промаргивая остатки дремы. - А-алло, - садится на высокий стул, неловко улыбаясь. - «Привет…Ха, давно не виделись.» - Голос Чана на той стороне вихлял веселее обычного. - Хен, ты скоро? Я тут…по-попробовал приготовить ужин. - Минхо оглядывается на часы. Двигалось за полночь. - Бабушка как-то показывала как готовить фаршированные цуккини. Не знаю правда, кажется, вышло не очень…А еще..Ты ругался, что диван превратился в свалку. Так что я прибрался. - «Малыш, я тут…решил немного прогуляться.» - Ох, хорошо. – Фотография бабушки улыбалась с полки, соседствуя с небольшой стопкой книг  литературного клуба, прозрачным кубом и маленьким значком. Минхо смущенно трет шею, добегая глазами до пучка сухоцветов в бетонной круглой вазе. Возможно, это глупо, но ему ужасно захотелось купить их, как только они попались на глаза в цветочном магазинчике у кампуса. - Тогда я оставлю еду на плите? - «Тут продают рыбные пирожки. Попробуй как-нибудь. Пахнут как помои, но вкус отличный.» Минхо отнимает телефон от уха, недоуменно хлопая глазами. Прикладывает, вслушиваясь в неровное, подбитое редкими смешками дыхание. - Хен…ты пьян? - «Бля, еще за машиной завтра тащиться…» - Хен, где ты сейчас? – Придавив трубку шеей, Минхо быстро долетает до дивана, стягивая на ходу домашние штаны. - Тебе стоило позвонить мне раньше. - «И что тогда?» - Я бы помог, е-если понадобилось бы, то… - «Донес бы меня на спине?» – Ласковый смешок. – «Я бы посмотрел на это, правда.» - Снова дразнишься. - «Ты же меня знаешь.» Минхо останавливается одной ногой в трениках. - Вовсе нет… - Со вздохом пихает тетрадь с заметками дальше под подушку. - Где ты? Ночь пылала. Она горела теплом фонарных столбов, выкалывающими глаза фарами, испепелялась сотнями брызгающих грубым светом угловатых вывесок вдоль мягкого дорожного подъема. Дотлевала треском взлетающих под навесом закусочной искр. Минхо туго сжимает в кармане припрятанную кислую конфету. Пригубив бледный фитиль, Чан сидел на сборном железном стуле, а вокруг, столпившись - от дорожного рабочего до холеной незнакомки в пальто с меховым отложным воротником - тянулись огни зажигалок и недвусмысленного любопытства. Над тенью подведенных глаз струились янтарные витки.

«Малена»

Заколотилось чуть пьяно. - Подождите, пожалуйста, я скоро вернусь. - Наклонившись к таксисту Минхо протягивает пару купюр и осторожно ступает на заледеневший тротуар. Сцепив зубами сигарету, Чан витал далеко за пределами человеческих голосов, уставившись в пятно сорняков из сердитого морщинистого асфальта. Под нос меж рук подсовывается спичечный коробок. На знакомые робкие жесты Чан отзывается теплой улыбкой, прокатывает волосами по сжатой в руке стопке. - О-о..привет, малыш. – Отодвигает картонную крышку и лицом подкисает. – Что это? Таким не поджигают. - Пшеничный росток и немного хлопка. – Разномастая куча, не почуя удачи, расходится бранью по брошенным раскладным столикам. Минхо прячет коробок обратно в карман. Сомневается, перебирая пальцы, и все же тащит сигарету из лениво раскрытого рта. – Хочу залить в смолу. Чан не двигается, только дергает уголками губ. - Очень безрассудно лишить курящего его сигареты. - Я верну ее, если хочешь. Но может… Пойдем, хен? - Минхо протягивает руку, стряхивая с рыжей пряди сухой лепесток. - Выглядишь уставшим. - Просто дерьмовый макияж. Переглядки смеющихся глаз. Чан улыбается, но быстро пропадает, отвернувшись куда-то в пустоту. Минхо робеет, не зная, что ему делать или говорить. Это снова был новый Чан, которого он видел впервые.

Успеет ли он узнать их всех, пока не наступит время уйти?

Со стороны мелькает тень. - Простите, вы же выступаете в Pearl? – Елозя руками по пуховику, один из ранних незнакомцев подходит ближе. Говорит осторожно, с офисной холодной выдержкой поправляя дужки прямоугольных очков. На подозрительные переглядки коллег со своего стола сконфуженно опускается до шепота. - Так здорово увидеть вас здесь. Не думал, что вы ходите по таким местам… - Приходите в клуб. В выходные обрадую вас снова, заплатите больше – может даже лично. – Граненый шот осушается коротким взмахом и, перевернувшись, сталкивается с пластиковой тарой. Качнувшись разок, Чан бросает деньги на стол и резко встает на ноги. – Малыш, мы пешком? Минхо моргает, заполошно подпрыгивая вокруг себя. К его облегчению, машина поодаль от забегаловки, как и положено, стояла на месте. - Я вызвал такси..О-о, хен! – Перепутавшись ногами Чан теряет точку равновесия и Минхо подставляет плечо грубой коже косухи. Тяжело. – Хен, ты как? Чан извиняюще крутит пальцами, выпрямляется, долго простукивая висок. - В полной безопасности, получается... – Толкаясь жеманно бедром дует в синеву шарфа вокруг бледной шеи. – Пошли отсюда. Минхо протягивает руки для помощи, но Чан, посмеиваясь, двигается дальше. - И впрямь понести думал? Бля, и все-таки ты чудной. – Идет чуть впереди, пиная ботинком отделившиеся от кладки камни. Минхо узнает собранный в узел силуэт. Крепко задумавшись о чем-то, Чан становился похожим на бродячий дух. Дух перешагивал кривые трещины на асфальте, напевая серым ночным облакам. – Donnez-moi une suite au Ritz…Je n’en veux pas…. - Хен, ты знаешь французский? - Только когда пьян. - Чан обступает прорезающийся из дороги короткий пучок зелени. - Минхо, ты ходишь в церковь? В твоем возрасте я как-то раз наведался в исповедальню. Минхо озадаченно сбивается с прыжков по широким следам от шнурованных ботинок. - Знаешь, такие чопорные протестантские церквушки… Я пришел туда, злой как собака. – Чан откидывает волосы назад, упираясь глазами далеко вверх. Молчит секунду и роняет голову на грудь. - Des bijoux de chez Chanel… Je n’en veux pas... В лице пастора я спорил с Богом. Он верно, действительно считает себя святым, бездействуя. Я клял его, поливал грязью, а он все молчал и смотрел через створку своим всеобъемлющим состраданием….Je veux de l’amour…de la jole… Он останавливается у машины, упираясь руками в желтушную крышу салона.  От горячности дыхания тяжело вздымались усталые плечи. Минхо останавливается рядом, беспокойно сминая костяшки всматривается в косую ухмылку. - И… что было дальше? - Я понял, что слишком жалок и не заслуживаю того, чтобы просить о чем-то. – Пальцы бренчат звоном золотых колец, отпирая дверь такси. - И перестал. Минхо стукается коленками, непоседливо глазея то на водительскую молчаливую спину, то на застывшее под боком тело. Просев на грани между сном и явью, Чан ловил глазами быстро тающие за окошком очертания домов. Минхо осторожно перебирается ближе, любопытно подглядывая через плечо. - Не приближайся сильно. – Тихое ворчание. - От меня несет. - Разве? – Минхо отсаживается обратно, натягивая рукава на пальцы. - Я слышу то же, что и всегда. Чан отворачивается от окна. Дергает нижнюю губу, почти кокетливо выгибаясь боком под расстегнутой молнией. - И что же? - П-походит на церковные благовония. - Хочешь сказать, я пахну как священник? – Чан смеется, ухватившись за просвечивающую полоску живота под коротким свитером. Минхо беспокойно озирается на передние сиденья - водитель безразлично моргает в зеркало заднего вида, возвращаясь к дороге. - Какая жесть, лучше бы это был пот или соджу. Нахмурившись, Минхо качает головой, взбалтывая легкий хмель внутри себя. - А мне нравится. Чан молча протягивает руку. Минхо берёт жилистую кисть не раздумывая, носом тянется вдоль запястья, утыкаясь в выпирающую тонкую венку под стальной пряжкой часов. Волевым движением пальцы выворачиваются, приподнимая за подбородок. Чан дергает бровью, хватает лицо обеими руками и придвигается так близко, что Минхо чувствует на губах тяжесть чужого  дыхания. Сынмин-хен переносил алкоголь лучше многих, всегда оставаясь верным себе - нелюдимым и не сильно разговорчивым. Рассказ о том, как он плакал, утираясь стопкой салфеток, почти превратился в легенду, поддерживал которую один ее свидетель. Чанбин напоминал об этом при каждом удобном случае. Пил он больше остальных и частенько при этом попадал впросак, а потому никогда не гулял один. Увлеченного несбывшимися фантазиями пьяного Джисона частенько тянуло целоваться. Целоваться. Очертания пухлых губ настойчиво пробираются в поле зрения. Такие чуткие, нежные, с привкусом ягодного бальзама или терпкой кислинкой выкуренной сигареты. Прежде бывало - Минхо легонько кусался, жалуясь на запах никотина, и тогда Чан смеялся тихо, щекотливо обцеловывал в отместку до смущенного вздоха. Пробовал каждый раз как в первый, вежливым вором отнимая воздух и силу под коленями. Он так и не успел научиться целоваться как Чан. - Х-хен, посмотри вперед, - пытаясь успокоиться, Минхо думает о старых сухих ветках фикуса в заброшенном кабинете живописи и убранном тонкой резинкой перламутре волос. Отнимает осторожно широкие ладони от лица. - Если представить - мы будто едем вниз вдоль планеты. Красиво. Прищурившись, Чан упирается взглядом в лобовое стекло. Бегущие по встречной фары светят короткой вспышкой, преломляя повисшую в воздухе пыль и карюю радужку раскрытых глаз. - Когда я был маленьким, мама часто говорила: красота в глазах смотрящего. Я неправильно ее понял и решил, что все вокруг и правда прекрасно. – Чан говорит едва слышно. Замолкает и смотрит вперед, не мигая, пока машину не встряхивает на мелкой кочке. - Блядство. – Запрокинув голову на подушку заднего сиденья он выдыхает сбивчиво, опьянело расплываясь в улыбке. - Мама у меня была... такая... твою ж, я и не помню её почти, ха-ха, не помню… Чувство вины оседает в легких смолистым осадком. Минхо вплетает прохладные пальцы в чужие, в мыслях выпрашивая прощения за то, что позволил себе слишком многое. Что ему не нужно задавать вопросы, потому что он уже знает.   Не стоило ему просить Джисона. Как и подсматривать самому. - Хен… - Минхо зовет робко, поглаживая костяшки. - Ты в порядке? Чан поворачивается, притянув за шею слабо стукается лбом. Удовлетворенный растерянностью на мальчишеском лице падает ниже, устраиваясь на бедрах. - Малыш, можешь... почитать что-нибудь? В голове шумит. Развезенный алкоголем Чан все равно что своенравный зверек. Неровное лишнее движение – и он спрыгнет, убежит прочь, и Минхо только осторожно роет рукой в волосах. Чан тихо гудит, смягчая ладонью под щекой твердость округлых коленей. - «…Холодно. Сыро. От воды болит горло, а от еды не уходит голод. Подкошенный простудой вторые сутки я лежал, неподвижно уставившись в голую стену. Джисон давно ушел, оставив после себя стопку конспектов на столе, корзину с фруктами от старших и шумное оголтелое эхо. Из увеселений – только счет капель, стекающих с влажного полотенца. Они плыли вдоль лба, разветвляясь тонкими вилками. Сыро. А на душе холодно. Впервые со времени переезда я явственно ощутил, как сильно скучаю по маленькому дому с облезлой кирпичной черепицей и пресному супу из водорослей. Здесь все сновало и бежало, опаздывая. Спешило жить. А там, за кривым серпантином, далеко за грудой камней, сброшенных великанской рукой, лазурью блестело безмятежное море. Холодное как застуженные ветром щеки, но с волнами, ласковыми как дыхание матери...» Минхо запинается. Смотрит виновато вниз – Чан мирно спал, стекая каплей слюны на брюки. Проглатывая комок смеха, Минхо бережно вытирает рукавом губы и отворачивается к окну. Перешагнув порог дома, полусонный Чан не прекращал болтать. Его заносило на совершенно несмешные анекдоты, обросшие бородой, случайные замечания с игривым блеском в глазах и по-настоящему неожиданные вопросы. - Минхо, у тебя есть то, чего ты хочешь больше всего на свете? Озадаченный, Минхо долго смотрит в уголок напольного зеркала, в отражении которого с тяжелым пыхтением стягивался с тела толстый серый кашемир. - У меня есть мечта. – Пальцы подергивали полосатую ткань у груди. - Это немного страшно, но было бы здорово увидеть немного того, что есть в мире. Пожить в самых разных местах хотя бы месяц. Буду писать в маленьких комнатах и пить разбавленный кофе по утрам. Почти как Жюль Верн. Только без яхты. Я мог бы начать с парома от Мокпо до Чеджу-до. И потом выпустить по собранному материалу книгу. Со спины хриплый смешок: - Это две мечты. - У меня много мечт. – Минхо оборачивается и румянцем обливается с ног до головы. Протянув одну только ногу под одеяло, разомлевший Чан довольно фырчит в подушку, сверкая в теплом свете ночника наготой. Минхо семенит к кровати, помогает укрыться, оставив без внимания капризные отмашки. Глаза успевают увидеть только кусочек округлой белизны ягодиц с едва заметной границей от нижнего белья. - Хен, а о чем мечтаешь ты? Чан поворачивает лицо, равнодушно вперившись глазами: -  Ни о чем. -  Совсем ничего не хочешь? - Хочу купить тебе новые треники. – Медленно перевернувшись на спину Чан широко облизывается. Цокает почти сердито, тыча на серые брюки носом. - Ты ходишь по асфальту задом? Они же у тебя там почти до дыр стерлись. Сдавшись услышать что-то хоть на грамм серьезное, Минхо из вредности натягивает одеяло до самой головы. Сквозь пелену накатывающего сна Чан крутит ткань на кулак и дергает в сторону. Соскользнув рукой по простыни, Минхо с охом валится вперед, мягко приземляясь на раскрытую грудь. Чан не двигается, только дергает губой, обнажая изгиб широкой шеи. Минхо заглядывается, оббегает глазами венерины кольца. - Мраморная… - Пальцы разводит вдоль вен под кадыком и Чан откидывает голову сильнее, протягивая сиплый вздох. Пульс проскакивает тихим галопом. - Хен, сегодня…что-то случилось? - Эй, малыш…  - Чан расплывается жеманной улыбкой, поправляясь, выдыхая в лицо. – Кажется.. за сегодня я должен буду тебе штрафной танец… - О-ох… - Минхо ладонью накрывает чужой рот, прокашливаясь в сторону. Тянуло крепким алкоголем с никотином вперемешку. Улыбка опадает. Помутневшими сонными глазами Чан прижимает руку ближе, зубами мягко проскабливая по ладони. Что-то внутри обрывается. Минхо чувствует ток, огнивом царапающий от руки все тело. Отпрянув, скорее бежит прочь, ненароком цепляя дверь плечом. Влетает в ванную, прижимаясь скорее лбом к холодной стене. В стучащей голове накатывает разом. Давление узловатых пальцев, раскатистый смех, обрамляющий бедра шелк брюк, тонкие нежные шрамы, раскрытые под струями воды полные губы, темнота под нависшим веком, ржаные веснушки, дрожь в плечах, провалинки на лопатках, распушенные уличным ветром волосы, мерцающая кожа, кровь на погасшем лице, горячий выдох между позвонками шеи и вплотную прижатые тела… С тихим стоном толкнувшись бедрами в стену Минхо широко распахивает глаза. Приходит в себя, пугаясь собственного тела в истоме. - Соберись… - По суставам просяще ноет, натягивается струной. - Ли Минхо, соберись… Рука цепко сжимается у груди, продавливаясь кулаком. Минхо дергает вручную рубильник, под напором леденеющей воды скатываясь вдоль плитки вниз.

***

  Ли Минхо (1 непрочитанное сообщение): «- Сонбэ, это Ли Минхо. Прости, что без спроса сидел у твоих картин. И прости, если напугал.» Хенджин в который раз сматывает уведомление, скидывая телефон на стол. Смотрит в начищенную до блеска ресторанную посуду, но видит только свою темную комнату и себя, мечтающего наконец разбиться о стену. Чувства порой влетают как выстрел. И застревают, порождая раны куда болезненнее остальных.

«Ведь это очень трудно. Набраться смелости взглянуть.»

Подвесные светильники и настольные свечи мигают спазмами мигрени в висках. Последние бессонные ночи он из раза в раз прокручивал в голове случайно подслушанные слова, объевшись ими как беладонны. Как будто он мог ненавидеть Минхо еще больше. Как бы он хотел ненавидеть его еще больше. Вокруг полно гостей – Хенджин ищет, боится заметить хоть одно знакомое лицо. А ведь он начал день с таблетки успокоительного. Если только не перепутал седативное со спазмолитиком - на удивление желудок все еще не скрутило в дерьмовое подобие рулета. Подавали стейк в красном вине. Хенджин начинает понимать – вполне возможно его тошнит не только от папиной свинины. Мясо тут вообще ни при чем. - Мы давно никуда не выходили. – Господин Хван двигается на стуле дальше, позволяя официанту перед собой расставить блюда. – Небольшой праздник нам не помешает. Хенджин просмеивается кисло, проглатывая подступающий ком. - Что празднуем? Взрослые странно переглядываются. Под кожей ползет гадко. Хенджин выворачивает запястье, хватая бокал, полный мелких пузырьков. Язык просил лекарство получше - с горьким миндальным запахом и самым крепким сном. - Как учеба, сынок?  - Поглощая тушеную спаржу, мужчина подсматривает недовольно на манжеты без запонок и длинные светлые волосы. - Твои картины…ты еще рисуешь? - Да. Я говорил об этом в прошлый раз.  – Нож продавливает кусок мяса, вываливая наружу розовый сок. Хенджин в ответ гневно таращился на каждую идеально сидящую пуговицу в двубортном костюме. - И в позапрошлый. Ты становишься предсказуемым, задаешь одни и те же вопросы. - Слышал, на рынке пользуется спросом дизайн интерфейса. Ты же дизайнер. Изучал эту отрасль? Подавал заявки на стажировку? - Какая разница? - Если я задал вопрос, - в поджатых губах нарастало нетерпение. - То хочу услышать ответ. Хенджин бросает приборы обратно на стол. - Милый, что такое? - Госпожа Хван легонько давит худое колено. Сдвигая руку обратно, Хенджин вмиг обнажается тощими нервами: - Не твое дело, - шипит, процеживая слова. Мужчина промакивает салфеткой губы, равнодушно отбрасывая в сторону: - Я лишь интересуюсь как твоя учеба. - Ты в нее лезешь. Вечно суешься, куда не просят, со своим советом. - А ты и слушать не хочешь, да? – Господин Хван отворачивается, склоняясь к безропотному женскому плечу. - Время идет, а он все мелет один песок.

«Хенджин, ты знаешь, что мне очень по нраву твои идеи. - Профессор Им благодушно протягивает холсты обратно, качая головой. - Твоя извечная проблема в том, что ты скачешь от одной техники к другой. Даже материалы – и те чередуешь невпопад. Краска, тушь, грифель, акварель… Чтобы другие, как и я, смогли понять твое видение, ты должен научиться его доносить. Ты не гений. И ты сам это знаешь, я уверен. Тебе стоит выбрать одно направление и развиваться в нем, иначе рискуешь остаться в серединном застое.»

 

«Хенджин, ты должен выбрать.»

- Я давно говорил ему прекратить, но он уперся. И что это дало? Пошел своим путем и что? Чего достиг? Затянув прядь волос в петлю вокруг пальца, Хенджин горбится, съеживаясь колюче: - Я все еще здесь.  - Пожалуйста, не ссорьтесь. – Мама удерживала кроткую улыбку, наглаживая сухую мужскую ладонь. – Мы здесь, потому что хотели отметить… Мужчина цокает в сторону, кивая в сторону сына: - Только и делаешь, что потакаешь его капризам. Будет размазываться, так и останется на дне. С громким скрипом Хенджин двигает стул, подрываясь: - Да пошло все. - Сядь на место. – Отцовский хлопок заставляет других гостей обернуться неловкими взглядами, прячущимися за разворотами меню. - Я заебался видеть твою поганую рожу. - Хенджин сжимает ладонь у прожженого зудом бедра. - Нахрен ты тут вообще со своими сраными речами? - Ты как с отцом разговариваешь?! - Каждый раз сидишь и бубнишь как напыщенный индюк! Что ты тут забыл? Кому ты тут нужен?! - А ты только рот и научился открывать! – Господин Хван привстает со стула, гневно швыряясь в воздух рукой. – Щенок! А кто по-твоему оплачивает мясо, которое ты сейчас ешь?! Кто платит за твою учебу, твою технику, все эти твои «картины»?! Хенджин леденеет, покрываясь гусиной кожей. Оборачивается на испуг в женских глазах. - Что… - Нервно дергает уголками губ. - О чем он? - Хенджин-а, пойми, мне это было не…если бы не твой отец…у нас начались задолженности по неуплате. – Руки прячутся в хлопковой оборке юбки. – Мы с папой долго думали последний месяц и… - Нет. Нет-нет-нет. Только не говори, что… - Но милый... - Вы снова сходитесь?! Сколько ты плакала, когда вы разводились?! Ты говорила, что хочешь нашей свободы. Что он душит тебя, душит меня. И ты позволишь ему вернуться?! Снова позволишь делать, что вздумается, как когда дала выбросить мои рисунки?! Ты могла сказать мне! Я бы придумал что-нибудь! Нашел работу! - Но у тебя не осталось бы времени на мастерскую… - Грустная улыбка. Хенджин оседает обратно на стул, притягиваемый слабой женской рукой. - Милый, твоему папе недавно предложили руководительскую должность. Ты знаешь, как это хорошо – иметь стабильную работу, стабильный заработок? Я же просто… - Что плохого в том, чтобы работать в сауне? - Но ты никогда не представляешь меня своим друзьям. Прикусив язык, Хенджин теряет гневный запал и кислород, медленно задыхаясь. - Мам… - Сгорая от стыда сжимает руку с тонкими хрупкими пальцами. - Все нормально, милый. Но мне тяжело одной. Я не справляюсь. Я переживаю за тебя. Ты плохо спишь, плохо ешь, ходишь куда-то по ночам… Я хочу знать что с тобой, но не могу заставить тебя открыться. Хенджин остается сидеть на месте, уставившись в тарелку с остывшей едой. Бедро горело сильнее, дальше, забрасывая в котел все тело. Господин Хван молчал, скрестив руки на груди. - Если причина в том, что произошло в школе… - Госпожа Хван нежно проводит по молочным прядям, заправляя за ухо. – Но Хенджин… то, что случилось с Хаджуном - не твоя вина.   Закрытый на ремонт туалет на последнем этаже, аккурат под спрятанным от любопытных глаз чердаком. Школьники частенько облюбовывали его, потому что из-за двойной двери наружу до учителей не доходили шумные разговоры и запах дешевых сигарет. - Охуенно! Блять, охуенно! - Ух, епта! Гляньте, он уже не рыпается! - Заебись. - Что, кто следующий? - Прекратите! – Задыхаясь, Хенджин выхаркивает слова поодиночке, растаскивая белые воротники. – Оставьте его! Демонстративно застегивая ширинку, староста параллельного класса подходит вплотную, наваливаясь грудью оттесняет дальше к двери. - Эй, Хван Хенджин…ведь это ты помог нам разыскать педика. Разве нет? - шепчет, утягивая улыбку до размера светских приличий. - Так чего вдруг сейчас лезешь? А может…это ты был на том фото?.....Оставайся, блять, главной школьной умницей, ясно? Отвернись, как и всегда. Сотрясаясь от неподдельного ужаса при взгляде на хищный кокон на осколках стекла Хенджин еле двигает губами: - Я позову учителя. Староста склоняется ниже, принюхиваясь к именному бейджу. - Фу, блять, - щелкает языком, зарывая кулаки в выглаженные карманы. - Пахнет ссыклом. Уходим! Толпа парней разбегается, перебрасываясь одобрительными хлопками и тихим насмешливым свистом. Хенджин протискивается внутрь. Сложившись под разбитым зеркалом Хаджун смотрел на него не мигая. Вымоченные в унитазе волосы тихо капали водой на прозрачную разобранную плитку. С распоротой канцелярским ножом губы вдоль пульсирующей жилы под стянутой ремнем шеи стекали последние белесые капли. Обомлев, Хенджин замирает на месте, не в силах пошевелиться. Расплываясь безумной улыбкой под воспаленными веками, Хаджун тянется вдоль стены выше, разрезая тишину охрипшим от крика голосом. - Это был ты. Рука в фиолетовых кляксах под разорванной рубашкой, подаренной мамой Хенджина, дотягивается до самого крупного осколка.

Поле. Цветущее поле. Тонкой мглою небо кроет.

- Господи, Джун! – Врезаясь телом в косяк, Чанбин влетает внутрь, падая у истекающего кровью тела на колени. – Джун!   Хенджин выпивает бокал шампанского залпом, подкашливая нервным смешком. - Поздравляю с помолвкой, мам. – Смачно целует в затылок с первой проседью и отрезает через веточку розмарина самый крупный кусок в надежде, что наверняка им подавится.  

***

  - Порой мне трудно знакомиться с новыми людьми. Мой голос тихий… а когда волнуюсь…как косточка от вишни – он застревает в горле и я не могу выговорить ни слова. Поэтому раньше я часто дарил сладости. Копил монетки, которые давала бабушка за помощь в магазине и покупал леденцы. Когда делаешь приятно – люди улыбаются. Улыбки людей очень разные и красивые. Мне и сейчас нравится их смотреть…и…мне очень понравилась твоя. - Вы поглядите. – Прогибаясь под увесистым томом, Сынмин медленно слезает со стремянки. - После дня рождения пишешь, не переставая, хотя жаловался на кризис. - Нет, это… - Минхо быстро мнет листок, подбрасывая в урну под столом. Со вздохом поднимается и плетется расшнурованными кедами к стеллажу зарубежной литературы. – Это не для книги. - Я просто подкалываю. Хотя твоя тетрадь для заметок точно скоро лопнет. – Сынмин отфыркивается от столба поднявшейся вокруг книг пыли, поправляя дужки очков. – Господи, одно старье… Знал, что по статистике, подготовленную речь для признаний произносит только десять процентов? - Правда? Хен, ты читал об этом? - Нет. Придумал только что. – Сдержанный тон тихо доносился с дальнего угла. – Значит ты снова пойдешь в мастерскую к Хван Хенджину? Он что, ответил на сообщение? - Нет. – Тяжело вздыхая, Минхо наобум вытаскивает потертые корешки, складывая на руку. – Нет, но…В последнее время будто что-то изменилось. Это немного пугает меня. - Изменилось? О чем ты? С пинком ворвавшись в кабинет литературного клуба, Чанбин быстро вертит головой. Удовлетворившись тем, что на него смотрит только пара хлопающих оленьих глаз, закрывает за собой дверь и коротким сбросом переводит дух. - Так, срочно. – Стягивает бейсболку, грубо зачесывая волосы назад. - Куда бы ты пошел с парнем на свидание? Вывалившиеся книги из рук Минхо громко хлопаются на пол. Удрученно обмякая плечами, Чанбин быстро шагает и валится, распластываясь во всю длину дивана. - Слушай, я сам не меньше тебя в шоке, так что может просто поможешь немного? – Бубнит побито в сплюснутую лицом декоративную подушку. - Потому что другого гей-гуру среди друзей как-то не припомню. - Я так и знал, что ты пидорас во всех смыслах. – Тихо прокашливаясь, Сынмин показывается из-за дальних стеллажей. Предупредительно выставляет ладонь. -  Минхо, к тебе это не относится. - Да блин! – Принимая из протянутой руки Минхо маленький леденец со вкусом колы, Чанбин ворочается кругом, молниеносно стягивая обертку. – Сынмин, а ты знаешь что делают на свидании с парнем? - Спроси Минхо. - А я что по-твоему только что сделал… - Ч-что? – Минхо идет обратно, опускается на корточки у книг, отворачиваясь спиной. - Не знаю я! - А как же тот твой незаурядный знакомый? – Сынмин показывается из тени между полок, стряхивая пыль с пиджака. – Или вы только… Минхо возгорается кончиками ушей, заикаясь на полуслове. - Господи… и что теперь делать? – Толкая леденец в рот, Чанбин складывает руки на груди, отрешенно качая головой. - Никогда не думал, что приглашу на свидание кого-то с нулевым размером. Сынмин демонстративно закатывает глаза, раскладывая подготовленные материалы на столе. – Стоял там как долбаный истукан, пока думал стоит его проводить или нет. Но ведь парней не провожают! Или провожают… - Чанбин тихо стонет, закрывая лицо. - Блять, я понятия не имею! Крепко задумавшись, Минхо теребит тонкое ожерелье на шее. Сынмин недолго смотрит на него, подзывая ближе. - Можно посмотреть?  - Минхо кивает. Укладывает свою гору книг на стол и наклоняется к вытянутой руке. – Ого…драгоценности тебе к лицу. Но только не к твоей одежде. Минхо отмахивается, подтягивая в локтях рукава флисовой рубашки. - Это просто бусины. - Это морской жемчуг, Минхо. И… - Сынмин перетягивает цепочку, подглядывая маленький язычок. - Семьсот пятидесятая проба. Еще и в платине. Минхо плюхается на стул, поднимая украшение под глаза. Растерянно моргает, убеждаясь в словах Сынмина. Чан подложил это ему за вчерашним ужином как безделушку, пока собирал грязную посуду со стола. Знал, что он без боя не примет ничего дороже куриной ножки.

Невыносимый.

Минхо кротко улыбается, разглядывая переливы неровной белоснежной глади.  - Хен сказал, что ему слишком неловко за то, что мне пришлось подвезти его недавно до дома, вот и… Две головы поворачиваются неестественным синхроном. - Что? – Сынмин сворачивает открытую вкладку. - Хен? - Подвезти? – Одним махом сгрызая с палочки конфету, Чанбин опасно ширил недобрую ухмылку. - На такси! – Минхо скорее тараторит на обе стороны, пряча ожерелье под ворот футболки. – Ничего такого, я только немного почитал ему, чтобы он смог поспать по дороге. Сынмин просмеивается в кулак, возвращаясь к лэптопу: - Таксист, наверное, был просто в восторге. - Он сказал – это гораздо лучше того, что он обычно слышит с задних сидений по ночам. – Растирая красные щеки Минхо скорее переводит тему. – Хен, а кого ты пригласил на свидание? Сдувшись в одночасье, Чанбин вдруг заходится громким кашлем, отворачиваясь от любопытных глаз. - Черт бы побрал клуб по плаванию. Они там Аполлонов набирают или что? - Толкая дверь боком, Джисон устало фырчит, подбрасывая в руках пакеты с напитками, бобовыми пирожками и кучей завалявшихся в его комнате снеков. – Черт, Чанбин, ты же сказал, что подготовишь проектор! У нас сегодня вечер кино или как? Вместо ответа – тишина. - А вы чего такие громкие? Ким Сынмин пошутил первую шутку в своей жизни? Wait….. – Захлопнув ногой дверь, Джисон окидывает взглядом всех троих и с досадой бросает ношу на пол. - Я что, опять все пропустил?!  

***

  Протирая сонные глаза Чан медленно заливает воронку из пергамента, втягивая жадно носом аромат свежемолотого кофе. Первые лучи солнца нещадно били в глаза, прогоняя и без того тщедушные крупицы сна. - Могло бы и пощадить в мой выходной. – Продемонстрировав полотнам окон средний палец, Чан медленно потягивается вдоль кухонного гарнитура, цепляя пальцами стальные ручки на шкафчиках. С дивана тихий стон. Чан нечаянно стукается об угол головой, уставившись на сбитый ком одеяла вдали во все глаза. Последнее время Минхо плохо спал. Чан был не против вставать раньше и вновь самостоятельно готовить себе кофе – хоть ему и нравилось видеть идеальные слайсы лимона из-под миниатюрной руки – если вместе с этим он мог подловить момент и растолкать птенца, когда тот начинал чрезмерно беспокойно вертеться. Чан спускается с кухонного подъема, не спеша разминая грудные мышцы. - И почему тебе не снятся твои лазурные моря? –  Жалостливо сведя брови, наклоняется ниже, намереваясь разбудить. Жалобный плаксивый вздох. Чан замирает, пустея головой. Уцепившись рукой под грудью, Минхо сквозь зубы дышит часто, выламывается всем телом, уткнувшись испариной лба в диванный угол. Переметнувшись на подушке головой, толкает дрожащими пальцами одеяло дальше, ниже, недвусмысленно сведя колени. И правда. Минхо снились худшие кошмары из тех, что вымучивают людей с чистой душой. Чан прикусывает костяшку, водит по губам. Минхо во сне мычит тихо, перетираясь бедрами - Чан готов поклясться, что сам дьявол вцепился когтями в его спину, намереваясь вырвать легкие с корнем. А потом освещенное утренней зарей тело раскрывается, одеяло скатывается еще ниже, проваливается промеж ног, демонстративно обнажая кромку спальных брюк. Чан срывается. Пока разум не взял вверх, протягивает руку, почти незаметно касается перекрученных бантиком резинок, чувствуя, как чутко пульсирует под тканью плоть. Минхо реагирует мгновенно - влажные губы размыкаются судорожным вздохом. Вздрагивая под знакомым теплом тело покорно движется навстречу, доверчиво подставляется без следа борьбы, и Чан отнимает руку до того как задвигается пух длинных ресниц. Прячет за спину и сразу следом, промазывая цветковыми губами вдоль руки, Минхо просыпается. Смотрит сонливым беспамятством, пока тяжесть в теле не проносится болезненно-сладким зудом, а глаза не видят проступивший сквозь пижаму крепкий бугор. Уши воспламеняются за долю секунды. Минхо стыдливо тянет одеяло выше, избегая постороннего взгляда. - С добрым стояком. – За усмешкой Чан прятал клокочущий пульс в горле. – Ванная знаешь где. Десертная ложка размеренно наматывает круги по кофейной чашке. Через коридор, за дверью в ванную комнату, шипел, выкрученный на полную, душ. Чан глядит невидяще куда-то в стену, перекатывая сомнение по прикушенным от напряжения губам. Пальцы, еще горящие от прикосновения, медленно остужались холодной поверхностью стола. Чан тянет их к лицу, долго играя светом, облепляющим костяшки и кончики прозрачных ногтей. - Кажется, я схожу с ума. Уткнувшись носом в осквернившую святыню ладонь, Чан придвигается к столу, упираясь второй рукой в прозрачное стекло. В отражении сгорали, чернели вожделением глаза. Чан отворачивается, но звуки воды через стену дразнят нещадно, откликаясь горячим воспоминанием под пальцами. Кожа Минхо суховатая, местами немного шершавая от водопроводной извести. Но внутренняя сторона бедер – нечто иное. От них пахнет топлено, сливочно, а кожа на ощупь мягкая, ласковая, податливо проминается под губами. Запределье. Чан ногтями поддевает ключицу, спускаясь ладонью под майку до груди сминает почти больно, склоняясь над столом. В паху тянет сладко-сладко. Стоит пальцам заползти под пояс, обернуться вокруг – Чан лбом вжимается, вдыхает жадно, прохрустывая лопатками. Будь это кто угодно – ему было бы все равно. Но это было от Минхо. Ему принадлежали эти чувствительные ладони, полярные глаза, плоская грудь, округлые подушечки пальцев, покрытые детским пушком щеки, прохладное и так легко разгорающееся тело. Со стороны ванной шумит громче. Чан настороженно слушает, обсыпается мурашками от самой шеи, представляя робкую руку, которой Минхо сейчас удовлетворял себя, покрываясь пунцовыми пятнами. Прикусывая от нетерпения губу, Чан отпускает животную жажду, грубо толкаясь в кулак. Минхо сам того не знает, но когда хочет целоваться – бьет тихонько пальцами по губам. Стоит им тогда столкнуться глазами и он ныряет в ложбинку на ладони. Прячет, сжимает еще теплый след в кулак и укрывает в карманах спортивных брюк, подставляя свету опущенные ресницы. А может это все ерунда и на самом деле это Чан готов разнежить его. Обласкать за любую мелочь, которую видит. - Хха…хха… Потому что целовать Минхо было все равно, что гладить солнце. Щелчок позвонков. Протаскиваясь губами по запотевшему стеклу Чан вжимается в стол. До противного наслаждаясь напряжением в мышцах давит оргазм, пока в паху не начинает жечь. Минхо возвращается вровень с тем, как Чан в сменной одежде бросает в урну вымазанные в салфетку следы похоти. - Ну что, ты… - Обернувшись, Чан осекается. Минхо садится за стол посеревший, дергаясь продрогшими под влажной футболкой плечами. – Малыш, все нормально? Минхо кивает молча, поджимая колено к груди. - Ты не выглядишь как человек, который только что хорошо спустил. - Все в порядке. – Минхо сипит тихо, с нотой нервозности. Тут же вздрагивает, моргает скоро, выламывая кисти. – П-прости... Все хорошо, хен. Но в глаза не смотрит. Чан пробует сам. Садится напротив, подталкивая чашку кофе на блюдце и Минхо от протянутой руки вдруг шарахается, нечаянно опрокидывая посуду. Разобравшись матом, Чан дергает на себя обожженные горячим пальцы. - Боже, хен, прости пожалуйста! -  Минхо соскакивает с места, оббегая стол. Бережно обхватывает кисть и подносит к лицу, продувая прохладой покрасневшую кожу. – Прости…я…в последнее время я немного нервный. Прости. - Можешь еще пару раз извиниться. – Усмешка, сдабриваемая мягкой впадинкой на щеке. - Только не падай на колени. Минхо останавливается. Поднимает глаза, жалобно сведя брови. Чан целомудренно притягивает его ближе, удерживая за доверчиво раскрытые руки. - Минхо, тебе есть, что рассказать мне? - Все хорошо. – Минхо улыбается мягко, зарывается в волосы, вздыхая с облегчением. – Это все, что мне нужно. Чан склоняет голову и Минхо вдыхает глубоко, прокатываясь по макушке носом. Отрывается и, словно задумавшись о чем-то, улыбается сам себе. Снова тянет ближе обожженную ладонь, гладит, дуя бережно на пальцы. Чан опускает глаза. Иногда Минхо смущал его, как праведник смущает своим присутствием человека падшего, стесняя благородным светом. Чан снова смотрит на руки, виновато трогающие жженую кожу, надеясь втайне, что никогда не увидит в маленьких воробьиных пальцах зачатка потаенного смысла. Того, который хорошо знаком ему, когда он щелкает торчащую непослушную прядь или пьяный лежит на коленях, обретя в тихом шепоте и нежной руке минуту покоя. Он бы этого не хотел. Минхо неуверенно мнет губы, наваливаясь, упираясь лбом в сильное плечо. - Я решил. Сегодня я поговорю с сонбэ. Чан улыбается, ободряюще хлопая по покатой спине. И, к счастью, этого не будет.