Половое воспитание

Колкий холод. Ноготками тарабанит по коже, забирается выше локтей, в рукава. Минхо отдаленно помнит: скольжение повисших ног по краю дверного проема, собственный нос, спрятанный чуть выше ребер, паркетный скрип под увесистым неторопливым шагом. Запах ладана на горячей коже. Втереться бы. Холодно. Как же холодно. Шорох белоснежного, в прорезающем занавески свете, одеяла. Мягкая опора под застылой спиной. Минхо ищет в голове пропавший образ, ловит ускользающий край влажной от росы зеленой кроны. Руки. Широкие и такие теплые. Касаются, пробираются между бедер, гладят до сбивчивого шепота. Чан рассматривает разрез глаз, родинку на прямом носу, острую линию челюсти и выпирающую верхнюю губку. Не спеша раздвигает ноги. Минхо сводит колени ближе всего на мгновение, совсем несмело поддается рукам, раскрывает шире, покрываясь на ушах румянцем. Чан ложится на него, нежно жмется губами, притираясь вплотную. По телу растекается сладкая тяжесть. Пульсирует в возбужденном трении через ткань. Минхо коленями впивается в бока, едва различает утренний свет и комнатную тень, подрагивая под весом чужого тела. Сдавленно дышит, непослушными руками закатывая наверх футболку. Чан удерживает их на месте. Разворачивает и кроет мелкими поцелуями нутро ладоней. - Не сейчас. Замерзнешь. Замолкает с прижатыми у лица руками. Минхо сквозь поплывший разум считал пластыри на разбитых костяшках. Красная ракета. В ладонях приятно зудит, распускается дальше, до легких в стеклянных ванночках. Ярко-рыжая копна волос протирается о грудь, стекает ниже, дыханием обжигая низ живота. Синяя, с желтым косым окном. Жар на полоске обнаженной кожи. Отпечатки пальцев и губ вдоль выпирающих у паха тазовых костей. Чан осторожно переворачивает Минхо на живот, спускает пижамные брюки ниже, успокаивающе массируя ягодицы. Рвет презерватив, натягивая на пальцы. Зеленая, в полоску. Щекотно. Затем – знакомо тягуче. Почти так же стыдно как наедине с собой и душевым напором. Едва жжется. Минхо морщит брови, цепляется за одеяло, вжимаясь в него. Утешающий поцелуй в макушку. Чан проскальзывает большим пальцем чуть дальше, ждет, забравшись под футболку свободной рукой считает ребра. Два пальца принимаются с большим сопротивлением и ручьем смазки. На третий – тело под ним затихает настолько, что Чан в беспокойстве приподнимает опутанное влажными волосами лицо. Минхо ломался тихой дрожью, застывшими глазами вперившись в самый темный угол. Чан скорее убирает пальцы, переворачивает, гладит еще припухшие от слез веки. Видит следы ногтей на отрезке раскрытого плеча. Минхо скорее их прячет, жмурится, сжимается в пылинку, закрываясь руками.

 - Кристофер, - золотые колокольчики мешались в ногах с драгоценным камнем и искристым смехом. – Ты слышишь меня, Кристофер?

  У пшеничных колосьев жесткий стебель. Сухой, как бритва. А свежий пух на зернышках – податливый. Обласканный росой – переливается на солнце, струится прозрачно меж пальцев. Вдалеке с холма хромая наискось часовенка звенит к обедне.

Еще немного. Рукой – по золотому морю. Через теплый ветер. И все дальше. Все более размыто. Холодно.   Стой. Подожди.   Спина в тени дерева и прилипшая в груди холщовая рубашка. Сбитый порывом ком волос и загорелые руки. Едва колкий след выбритой под скулой щетины. Переносица легкой горбинкой. Солнечные поцелуи на щеках. - ..не уходи…пожалуйста… - Минхо притягивает лицо ближе, трогает, узнавая на ощупь. Открывает глаза и нервными пальцами едва тянет завитки рыжих прядей. Боязливо целует широкий кончик носа. - ...пожалуйста..хен…. Чан безнадежно пробует утихомирить стук в груди. - Я здесь. – Улыбается, легко прикасается к раскрытым губам. Одновременно, проталкиваясь языком, поднимает выше стянутые пижамными брюками ноги. Проникает пальцами в презервативе, осторожно тянет, глотая шелестящий вздох. Минхо терпит чуть легче, сгорает от стеснения, чувствуя, как тело внизу раскрывается шире. Как под касаниями изнутри шевелятся внутренности, перекручиваются узлом, откликаясь в члене пульсацией. Немного неприятно, но так близко, горячо, что почти нечем дышать. - ..хха… Чан отрывается, жадно следит за припухшими губами, проглаживая внутри еще раз. Минхо от нового прикосновения к простате едва вздрагивает и тут же млеет, складывая брови домиком. Чану хватило бы просто смотреть, как Минхо медленно разваливается от дразнящей ласки. Сбитая в движении футболка обнажает кусочек живота - Чан напоследок целует уголки губ, опускается дорожкой прикосновений ниже, вдыхает носом кожу. Он посмеялся бы над собой раньше, но сейчас у него могло бы встать от одного только запаха порошка и уличной сырости. Минхо слышит новое шуршание, застывает камнем. Оглушительный бой под грудной клеткой тиком отдает наружу. И вдруг прячет смешок в поджатых губах – с тихой руганью Чан пробовал надеть презерватив на член только пальцами в таком же контрацептиве, избегал касаться интимной зоны замотанными ранками. Он ловит смешливый взгляд на себе и Минхо теряется, заглядевшись на влажную дорожку, бегущую мимо тонкого шрама вдоль груди. Васильковый лепесток. - Прости, тебе придется его пристроить. – Чан сдается, смущенно подковыривая ногтем ключицу. – Мои руки сейчас слишком грязные… Минхо робко кивает. Чан стягивает пижамные штаны с них обоих. Раздвинув худые ноги, вклинивается между. Двигая кадыком под красной от смущения шеей Минхо дотягивается до пульсирующего члена, впервые в жизни раскатывая презерватив. Чан подбадривает его поцелуями вдоль лица, а сам едва держится в узде от направляющих прикосновений дрожащих рук. Почти с больным наслаждением входит очень медленно, ловит порывистое дыхание. Когда член проникает дальше головки Минхо вдруг изворачивается в немом вскрике. Чан скорее выходит. Заласкивает поцелуями крепко сомкнутые веки. - Прости… - говорит едва слышно. Льет больше лубриканта. Проталкивает внутрь и сползает ниже. Обводит языком влажную головку и вбирает ртом, втягивает щеки, пока тело под ним не пронимает горячей ломкой. Бледные пальцы – ломаются в воздухе, падают, слабой тряской подбивая простыни. Ногтями ищут выход. Чан тянется свободной рукой выше, сгребает в кулак футболку на взмокшей коже, заглатывая глубже. От напряжения сводит ноги до самой поясницы. Минхо мотает головой прочь от глаз с горячей поволокой, с тихими охами безвольно подмахивает бедрами, пока Чан не давится. Выпуская член с хрипотой в горле, бесстыдно мажется залитой слюной щекой по стволу. И опускается снова. Минхо теряется в тяжелом, сжимающемся вокруг далеких мыслей пространстве, пока не чувствует, как одну из рук тянут ниже, обхватывают ею что-то гладкое и округлое. Проталкивают в задний проход. От прокатившего ледяного озноба по телу он скручивается с жалобным стоном. - Чшш…тише…все хорошо, - Чан осторожно касается члена рукой, чтобы не задеть пальцами в пластырях головки. Надрачивает у основания, проталкивая пробку одними костяшками дальше. – Еще немного… Минхо прогибается в спине, нащупывая фигурный силиконовый кончик, отворачивается, проваливается лицом в одеяло. - Стесняешься? – Чан разворачивает его набок. Горящими глазами смотрит на белые носочки выше лодыжек. – Она поможет тебе, обещаю. Вкрадчивый голос на ухо, руки в шершавой обертке, осторожное движение пробки толчком бедра – Минхо пронзает короткий ток, выскользнувший наружу тихим стоном. В голове все переворачивалось с ног на голову. Чан разворачивает лицо на себя, ласкает рот изнутри языком и реальность теряет любой смысл.   Лис. Жгучий жар. Продавливает, растекаясь по венам. Чан носом ведет вдоль ворота футболки выше, выдыхая у кадыка. Оцепеневший Минхо оставался на месте, выдавая себя только стучащими по телу молотками.   Лис. Скажи, ты умеешь хранить секреты?   Дыхание все тише, мягкими подскоками и широко раскрытыми глазами. Чан давит на бедра чуть сильнее, прижимая к вздымающейся груди. Знающе обходит прикосновениями нервную опасность под коленями, гладит прибитые к бокам щиколотки. Я боюсь людей. По-настоящему.   Когда член погружается наполовину - Минхо сжимается так, что Чан прокусывает щеку, шипит, цепляется за плоскую талию, сталкиваясь лбами. Больно адски. Но это неважно, далеко. Близко только одно дыхание, клочки воздуха, влетающие в губы напротив. Минхо дрожит как в горячке, впиваясь ногтями в грудь, но взгляд не отводит. На широкой спине щелчком расправляются лопатки. Но знаешь, лис. Тебя я не боюсь.  Чан ждет, мягко оглаживает ствол, зажатый между телами. Влажный рот раскрывается красивой раковиной - Чан ловит языком нитку слюны между губ, целует под подбородком и осторожно толкается. Сдавленный стон вылетает сквозь зубы. Минхо словно перестает чувствовать тянущую боль – Чан запрокидывает голову с тихим сколотым «блять», надавливая рукой на открытое бедро. Подсвеченный полосками утренних лучей. С растрепанными волосами и взбухшими венами под кожей. Минхо разглядывает его долго-долго. Так странно тепло. Похоже на рождественский плед или чашку горячего шоколада. Надеюсь, и ты меня не боишься.   В тишине общего дыхания редкие стоны плетью хлестали спину. Все тело обнажённый нерв. Минхо чувствует руки Чана по бокам, гулом нарастающие между легкими и сердцем. Крепкие икры ног. Низ живота, которым Чан прижимается в плавных толчках. Минхо хватается за голову, которая кружится страшно. Шёлковая боль делила его пополам, опустошая и заполняя снова. И снова. И снова. Чан размашисто врезается бедрами и Минхо прогибается, плаксиво мычит в одеяло. Тело редкой дрожью искажается в полумраке. Чан скользит руками по талии. Едва выпускает жадность наружу, окутывая тело, утопая носом в изгибе шеи, оставляя свой незаметный след у фиолетового мазка над ключицей. - ..ха-ахх…- Минхо снова сжимается. Чан сглатывает скорее, чтобы не выпустить похабный стон наружу. С вцепившихся в простыни пальцев сдирались пластыри, скручиваясь невнятным комком. От жажды вскрывались порезы, вмазываясь, протираясь по белизне пятнами. Удар за ударом. Звон в ушах. Кровь. Всюду кровь. - Черт. – Сцепив зубы, Чан двигается дальше, стараясь не задеть ничего руками. – Подожди. - Х-хен? - Минхо придавливал его ногами, раскрасневшийся до предела. Такой нежный и стеснительный в открытом желании, что Чан проклинает свет дважды, моргает сильно, но перед глазами все равно пелена. Легкий тремор с нарастающим комом в горле. - Прости…малыш, я скоро… – Чан  двигает шеей до щелчка. Не знает как «скоро». Тупит глаза где-то в основании напольного зеркала, лишь бы не видеть кровь на руках. - ..только обработаю… Минхо не дает ему сдвинуться. Вдруг приподнимается на слабых локтях. Хватает, проскальзывая пальцами под затылок. Легонько трется носом о нос и прижимается коротким чмоком к губам. Приглаживая короткие волосы тянется снова. Член внутри, от движения тела на нем, проскальзывает по простате – Минхо стонет ломко в новый поцелуй и Чана кошмарит от табуна мурашек по спине. Мокрая футболка сдергивается с тела одним махом, летит на пол. Минхо едва вздрагивает, но Чан тут же накрывает его собой, со спущенной с петель горячностью отвечая на поцелуй. Не похоже на то, что было у них раньше. Беспорядочно, мажуще мимо по подбородку и ложбинке над губой, вжимаясь кончиками носов.   Столкновение разгоряченной кожи. Следы оцарапанных пальцев - бурыми ожогами. Чан отводит одно из дрожащих бедер дальше, перехватывает Минхо за талию. Держит крепко, но двигается такой ужасающей нежностью, что Минхо простреливает внутри. - Б-боже… - Он пугается собственного тела, безвольно содрогающегося в странной истоме.  Руки беспорядочно выбрасываются вверх. Опереться, только бы опереться. – ..х-хен...ах! Слезы на ресницах под опущенными веками. Протаскиваясь по кровати, Минхо из последних сил поднимает голову и видит проскальзывающую в кулак истекающую головку. Чан прижимается щекой к раздираемой слезами грудной клетке, придавливает член в основании сильнее, до влажной красноты. Заглушая все вокруг, затягивает кольцо хватки на теле туже, глубоко толкаясь, едва забывшись в эйфории – от потрясающей узости и чужой дрожи. Низкий стон из искривленных в оскале губ - вибрацией до пересохшего горла. Минхо скорее обнимает в ответ, сжимаясь, цепляясь ногтями за волосы. - Х-аах! Ах! - Все хорошо, милый...ха..все хорошо... - Голос растворяется в пылающей коже. - ...я держу тебя.. Минхо в панике мотает головой. Внутренности горят. Он горит. Повсюду до трепетного ужаса незнакомо. Невыносимо. Господи, он умрет. - Держи меня, пожалуйста, пожалуйста… - Минхо давится собственным влажным стоном, прогибается крутой дугой, вытягиваясь носочками до судорог. - Держи меня, ах! По..по-жалуйста, хен Я— Чан толкается внутрь до звонкого шлепка по коже и раскрывает сжатый вокруг члена кулак. Взрыв безмолвным грохотом стирает все на своем пути. Минхо подбрасывает далеко над землей, в распахнутых глазах неоновые пятна. Растут, перетекаясь шредингеровскими кляксами. Ногти вспарывают кожу вдоль позвоночника, ниже, зарываясь в мякоть ягодиц. Чан терпит, жадно втирается щекой в каплю пота с чужого виска. Оправляясь от оргазма Минхо без задней мысли вжимал его в себя, оглушенный. Удерживал до тех пор, пока не ослабел с концами, обмякая на размотанном постельном белье. - Малыш… - Пересилив собственное желание Чан шепчет тихо. С недовольством стирает ребром руки пятна крови с тягуче ширящихся дыханием ребер. — Посмотри на меня. Минхо дышит едва-едва, поплывшим взглядом моргает в солнечные жмурки на скулах. - Я сейчас выйду, хорошо? – Чан целует как можно легче, наивнее. – Потерпи немного. Крепко зажмурившись, Минхо мажется тихим всхлипом по простыням. Чан сглатывает от помутнения в голове, от дрогнувших на его талии лодыжек, от пульсации в раскрытом заднем проходе, от проступивших с кончика члена последних застоявшихся капель. Нежно разминает перенапряжение в трясущихся бедрах. - Х-хен… -  Минхо морщится, подхлопывая глазами. – У тебя…морская пена…н-на..на лице.. - А? – Чан обтирает тыльной стороной руки лицо, со смехом обнаружив сперму. – Спасибо за маску, русалочка. Минхо будто и не слышит, улыбается прикрытыми веками и Чан склоняется: лезет губами ласково по щекам и засыпающим родинкам. Ложится рядом всего на секунду, разглядывая поджатые в носках пальцы ног. Поднимается, недолго греет их в руках и укрывает Минхо отброшенным почти на край одеялом. Как можно тише ползет с кровати прочь, наконец вспоминая про неудовлетворение. Уже подопавшее неудовлетворение. - Не делай вид, что обиделся. – Язвительно буркнув, Чан устало подшлепывает ладонью член. – Лучше бы вместо тебя использовал Мэри-Энн. Оборачивается только раз, задержавшись у порога. Минхо улыбался во сне, подоткнувшись под щеку рукой. С тяжелым вздохом Чан несильно бьется о дверной косяк лбом.   - Я прекрасно тебя слышу. - «Правда?! Мне так не кажется! Сколько мы не разговаривали? Неделю? Я уже забыла, как ты выглядишь!» Сынмин стягивает очки с переносицы, подслеповато уставившись в планшет на стойке. Девушка на экране предусмотрительно отмахивается. - «Не-не-не, даже не думай строить щенячьи глазки. Я все брату расскажу!» - Ты так часто пугаешь меня им. – Сынмин дотягивается до верхней полки, выуживая тетради. Раскладывает перед собой в определенном порядке. Самая толстая тетрадь – первая, следующая – самая тонкая, но в ней много заметок, третья – снова по толщине. Все в его комнате подвергалось строгому порядку. - Мне подготовить бронежилет? - «Придержи его для сестер.» - Ты говорила, что твои сестры милые. - «О да. Я бы рассказала насколько, но я сейчас с тобой не разговариваю.» - У тебя новый маникюр? – Водрузив очки на место Сынмин укладывается локтями на стол. Придвигается ближе. – Покажешь? - «Вот же блин…» - Короткий вздох. С фырком смахнув локон за ухо девушка протягивает к камере длинные ногти. Сынмин считает гелевые сердечки, подведенные золотом. – «И как тебе?» - Красиво. В этот раз двенадцать фигурок. - «У тебя все в числах измеряется?» - Да. – Сынмин пожимает плечами. Жмет пульт управления, раздвигая шоры занавесок у окна. Утренний свет сразу бьет в глаза, нещадно проходится жаровней по груди. – Осталось четырнадцать дней. Не все люди способны открыто выражать, что они чувствуют. Со Чанбин и Хан Джисон вываливали все, что думают, на всех и вся. Ли Минхо находил своим мыслям такие витиеватые формулировки, что понять его порой было отдельным испытанием. Иногда Сынмин думал, что Минхо и сам, бывает, путается в своих мыслях. Может будущие писатели все такие. Он как-то подобному не научился. Проще купить воды и фруктов, положить все это в холодильник, чем сказать «доброе утро». Или дать в дорогу зонт вместо «знаю, ты не смотрела, что сегодня дождь». И так же – с тех пор как Сэра уехала учиться за границу – вместо «скучаю» он считал дни до встреч. - «Опять всю ночь за учебой сидел…и снова не поехал в общежитие?» - Чего-то в ней не хватает. Возможно аромата Trussardi Donna. - «Дурачок.» - Сэра смеялась с электрическим экранным отзвуком. Сынмин по привычке тычет в крапинки веснушек, не понимая, почему вместо часовых разговоров о фестивальном кино со своей девушкой он проводит время за подготовкой к промежуточным и разгребанием жизненных проблем кого-то вроде Чанбина. Уж лучше бы расшил воротник на одной из новых рубашек. У него как раз был отличный набор нитей, которые Минхо помог ему раздобыть. – «А, кстати, ты же после нашего зимнего уикенда переезжаешь в новую квартиру с тем милым парнем?» - Да. Но думаю, я передам Минхо ключи до того, как улечу. Пусть обживается. Буду верить, что через две недели Со Чанбин перестанет доставать меня фразами в духе «он спит на свалке и молчит!». По правде сказать, этот тонсэн последнее время выглядит так, будто живет в отеле. Сынмин приценивающе составляет образ в голове. Новые запахи от воротников Минхо, хорошая вода и как следствие этому - полное отсутствие какой-либо перхоти и более мягкая кожа. Выглаженная одежда и блестящая от чистоты обувь. Как выхоленный кот, только вот гелем для укладки обделили. В дальнем углу памяти расковыривались воспоминания об облике «хорошего знакомого» наивного первокурсника и совсем недавние tittle-tattle. Сплетни с Чанбином, в ходе которых выяснилось, что «дружбы» Минхо со стриптизером из гей-клуба больше не водит. Выпростав галстук из-под жилета, Сынмин достает из ящика кубик-рубика, перемешивая все сложенные цвета и предположения. Сэра продолжала болтать про Минхо на другой стороне. Его девушка любила все милое. Милую еду, милую посуду, милую одежду и милых людей. Удивительно, что на роль парня она из всех выбрала именно его, а не кого-то вроде Ли Минхо. - «…на фото он милашка. Я бы хотела с ним познакомиться! Знаешь, мне кажется, ему бы пошли шифоновые рубашки. Или минимализм. Или и то и другое! А у него тощие руки? Если нет, то рубашки можно носить и с коротким рукавом, главное – верно подобрать аксессуары.» - Милая, мне пора спать. - «Ты же познакомишь меня с ним потом?! Эй, Ким Сын! Опять игнорируешь?! Эй!»  

***

  Пуховая мягкость. Лежать под такой неподвижно и смотреть за бликами сквозь закрытые веки. Слушать уличный шум и не думать ни о чем. Бездумно растечься. Провернуться на сантиметр – и то в тягость. Шебуршание крупной тени. Минхо отпирается от нее прижатыми к глазам ладонями, зарывается в одеяло глубже и коротко охает от неприятного жжения внизу. Глаза раскрываются поломанными спичками под веки. Чан бросает починку сломанной застежки на портупее, перегибается через кровать, подбрасывая в ящик. Потирая голый живот придвигается ближе. - Все-таки разбудил… Как ты? Минхо смущенно натягивает одеяло еще выше, под глаза. - Мм….хорошо. Только п-пить очень хочется. – Неуверенно моргает на дверь, принюхиваясь. С коридора тянулся сладкий запах специй и тушеного мяса. – И есть. - Я заказал гопчан в ресторанчике в паре кварталов отсюда. – Чан трет нос наотмашь ладонью. – Сам, если честно, проснулся всего пару часов назад. Черт, почти семь вечера…Давно меня так не вырубало. Принести тебе сюда поесть? - Ох, нет-нет, я… - Минхо нехотя заваливается набок, переворачивается, бурча лицом в подушку. – Я встану….Если есть здесь…запачкать. Можно запачкать. Чан осторожно подкашливает в кулак. - Ну…постельное белье так и так нуждается в стирке. Ты оставил…много себя, знаешь ли. Минхо подскакивает, вспыхивая до самого затылка. Сон отсекает от тела гильотиной. Он переворачивает одеяло, смотрит вокруг с такой паникой в глазах, что Чан сдается, протягивает руку к стоящим торчком волосам. - Я поменял все еще утром, как мы закончили. Тебя тоже как смог протер. – Ерошит легко черный сноп, подглядывая подмигивающие из-за покатых плеч родинки. – Хотел позже отвести в душ, но ты спал как убитый. Минхо несколько раз моргает, затягиваясь одеялом вокруг пояса, поплотнее к жжению в пояснице. Видит новые чистые пластыри на широких руках и тут же тянется. Чан не прячет, позволяет притянуть их почти под самые глаза. Минхо понурым взглядом осматривал крупные костяшки, поглаживая открытые уголки царапин. - На них что-то написано? Ты так внимательно смотришь. – Чан смотрел на него, стреляя ямочками в уголках губ. - Все в порядке, не бери в голову.   Не бери в голову.   Минхо отпускает руки. Толкает подушку позади себя дальше к изголовью и осторожно садится, скрестив ноги. - Прости, хен. Кажется...что-то произошло… Чан едва удерживается от смешка. - Подсказку дать? - Что? Н-нет! Нет, я не про это! – Минхо хлопает себя по пунцовым щекам, скатываясь ниже. – Твои руки, я не заметил и…Я вчера, я так потерялся и…кажется нес что-то несусветное. А ты…ты... - Кстати, спасибо, что напомнил. – Чан усаживается напротив. Кивает на крупный, плывущий желтизной, засос над ключицей и царапины вдоль плеч. – Что насчет этого? Минхо закрывает следы ладонями. Прикусывает губу, подыскивая слова в прикроватной тумбочке с большой сандаловой свечой. Увядший фитиль медленно тонул в подтаявшем воске. Хватило нескольких минут у стены с парой семейных фотографий. Все сошло одним махом. Как окатило холодной водой. - Я…- Минхо вспоминает мягкие поцелуи, оставленные поверх следов сонбэ. Убирает с шеи руку. Чан терпеливо ждал, уперевшись руками в матрас. – Я совсем не понимаю, хен. Я думал, сонбэ мне нравится…а вчера…сонбэ не виноват. Это я. Мне было так стыдно…я вдруг понял, что не смогу. Никогда не смогу. С ним. И после этого даже взглянуть на него не смог. Когда первый раз увидел его в мастерской – думал сердце выпрыгнет. Он выглядел как мечта. И его картины...Мне до сих пор они нравятся…..но…почему же тогда все так вышло? Чан задумчиво мнет губы. - Прости, но я не знаю ответа на твой вопрос. Возможно, ты перепутал влюбленность с восхищением, а возможно твои чувства просто ушли. Или изменились. Не стоит винить себя за это. Как и за то, что произошло этим утром. Это просто произошло. Глаза-полумесяцы мерцают выше. Минхо смотрит на Чана - к своему удивлению так же легко, как и раньше. Словно сегодня такое же, как вчера. А вчера - как и другое вчера. Словно все как и должно быть. Янтарные глаза с опущенными веками такие спокойные. Хмурый свет из окна огибает спину, с которой едва видно следы красных полос. Минхо отчего-то странно греет, подтрясывая в груди, мысль, что это его рук дело. - Значит…Хен, ты…Ты мне…- Минхо нервно облизывает губы. - Н-нравишься, да? Чан смотрит на него так, словно услышал что-то из ряда вон выходящее. Вдруг прыскает со смеху, падая ничком на простыни. - Что? Нет-нет-нет. Я тебе не нравлюсь, милый. – Ухватившись за живот он выдыхает, двигая шеей до щелчка. – Вернее нравлюсь, но физически. Это другое. - А? – Вконец растерянный, Минхо тихонько мнет пальцы. – Что значит..другое? - Ну, - Чан ползет ближе, мягко обхватывает вытянувшуюся струной спину. – У тебя на меня неплохо встает. - Господи, хен! – Минхо брыкается от колких смешков, хлопает по едва сжимающим ноющие ягодицы рукам. – Отстань! - Что-что? Не слышу! – Сгребая в охапку, Чан валит его на лопатки. Дует в красное ухо. - Повторишь еще раз? Стукнув по выпуклой груди кулаком Минхо хмуро буравит прикушенную клыками губу. Переводит глаза до скачущих в зрачках огоньков, робея.  

Руки мягким хватом. Шелест выдоха по волосам и мягкие губы, похожие на сливочный десерт с терпким привкусом. Дрожь в каждом движении без пути выхода.

  - Н-невыносимый. – Бьет еще раз и сдается, уткнувшись в плечо. Пахнет так привычно, легкой сладостью и свежевыкуренной сигаретой. С окна подуло первым сумраком, наветом зимнего ветра. Чан укрывает Минхо собой сильнее, подтягивает одеяло. - Но хен… - Слышит едва уловимый голос. - Как же понять, что по-настоящему любишь? Пальцы прекращают шуршать пластырями. - Может…когда знаешь, что однажды должен будешь сказать «прощай», потому что так будет правильно. – Чан считает секунды, ступающие в настольных часах. - И все же чувствуешь радость. Потому что знаешь также: ты появился в его жизни, чтобы исчезнуть без следа, но он в твоей – чтобы стать лучшим воспоминанием. Осекается, потому что Минхо смотрит так серьезно, словно пробует читать лицо. Чан качает головой.  - Я шучу, Минхо. Обычно в процессе как-то само приходит. Ты точно не асексуал, поэтому любить тебе нужно и тут… - Укладывает ладонь на сердце. Опускает, едва оглаживает оголенный под одеялом половой орган. Минхо сбивается с дыхания, распахивая от неожиданности глаза. – И тут. Если отказывает хоть одно – что-то идет не так. В горле пересыхает сильнее прежнего. Поморщившись, Минхо трет горло, пока не чувствует приятную влагу. С тихим охом позволяет целовать глубже, придавливая пальцами грудь. Чан недолго держит лицо в ладонях, отстраняясь с привычным чмоком по уголкам. - Сейчас принесу воды. – Подмигивает, поднимаясь. – Гопчан тоже. Не знаю насчет твоих планов, но лучше тебе отлежаться сегодня. Все еще выглядишь немного шокированным. - Н-нет, просто…то есть... У меня же... Такого как с хеном…никогда не было. Это так… - Мы можем сделать это ещё раз, если тебе будет любопытно. – Широкая улыбка стрелой до перевернувшегося желудка. – Ты еще здесь - значит время есть. Считай у тебя новый семестр. Залившись краской, Минхо подворачивает одеяло под ноги. Считает зигзаги мышц вдоль исполосованной у позвоночника спины. Он уже проспал учебу и открывать телефон было страшно. Раньше он бы летел из дома сумасшедшим галопом. Но сейчас хотелось только позволить напоить себя, накормить, покрутить как любимую плюшевую куклу. Еще немного потерпеть колкие шутки хена.   Чан-хен. Чан-Чан-Чан   Как колокольчик.   - Хен, а мы...Сейчас мы… друзья? Чан поправляет упавшие до роковой отметки спортивные брюки. Затягивает резинки на поясе туже. - Наверное, правильнее будет сказать любовники. - О..... – Минхо повторяет странное слово по слогам. Он читал немного об этом в новеллах раньше. Но в реальности все ощущалось совсем иначе. - А что делают любовники? - Обычно только трахаются. С горьким вздохом Минхо падает головой в подушки. - Значит я плохой любовник. - С чего ты так решил? - Я не хочу с тобой только т... – Заплетаясь в словах, Минхо осторожно оттягивает ягодицу, трогает еще чувствительное растянутое кольцо мышц. Ощущение мягкой влажности, похожей на мазь, бьет по голове до нимба из маленьких поющих птичек. - Э-это...слишком тяжело.... Пошатнувшись, Чан едва не сметает собой напольное зеркало. Колотящееся сердце внутри поднимало новый бунт против разума.       В кухонной стойке пять ножей. Мясной. Для хлеба. Общего применения. Овощной. Маленький. Хенджин не мог выбрать каким из них лучше всего прорезать отверстие в своей голове. Еще немного – и это выйдет за пределы его фантазий.  

«Я не могу...я правда, не могу, прости…»

  - Милый, положить еще овощей? - Надо будет – попросит. – Мужчина во главе стола хлопком осушает рюмку с настойкой из женьшеня, шумно причмокивая. - У него есть рот. Госпожа Хван едва касается пиалы и руку прячет под фартук. Хенджин отцовского упрека не слышит. Медленно прокручивает сдавленный в палочках яичный ломоть.   Как такое может быть.   Это шутка какая-то?  

«я не могу я не могу я не могу я не могу я не могу я не могу я не могу я не могу»

  Какого хуя.   Все это время…этот говна кусок просто игрался с ним?

Это ты виноват.

Это все…просто план Со Чанбина? Все из-за того, что случилось с Хаджуном?

Не неси чепухи.

Почему все так обернулось?   Почему? Почему? Почему? ПОЧЕМУ?  

Разве не этого ты хотел? Чтобы он отстал раз и навсегда.

  Я… Я просто хотел быть нормальным.  

*хлоп* *хлоп* *хлоп* *хлоп* *хлоп* *хлоп*

 

Поздравляю, Хван Хенджин. Ты снова нормальный.

    Да?   Это то, чего ты хотел, сонбэ?    

Аккуратные губы расплываются ласковой улыбкой. Минхо не отталкивает. Протягивает навстречу руки, шепчет в ухо что-то неразборчивое, подкашивая треклятые колени. Обнимает его, прижимая ближе. Так ненавязчиво, мягкой властью.

 

«Эй»

 

«Хван Хенджин»

 

Лицо старосты параллельного класса в пустом школьном туалете давит в руках осколок разбитого зеркала. Ширит ухмылку до прижатых к черепу ушей.

 

«Ведь ты тоже такой, да?»

 

«П|[dИ|<»

    - Хенджин, я вопрос задал. – Господин Хван нетерпеливо стучит приборами по керамическому краю. – Что ты сотворил с волосами? Хенджин скалится одними уголками. - Шредер подвел. – Стягивает рваные короткие пряди на голове. – Должно было быть налысо. Но даже Бэнкси совершает промахи. - А мне нравится. – Госпожа Хван весело хлопает в ладоши, поднимаясь за новой порцией настойки. – Я так привыкла видеть Хенджин-и с длинными волосами. Выглядит свежо. - У тебя переходный возраст? – Мужчина отставляет края расстегнутого воротника. Прицокивает, замешивая кимчи с рисом и перьями лука. – Не мог в парикмахерскую сходить? - Тебя забыл спросить. - Ты..! – Хлопок тяжелой руки. – Тебе был задан простой вопрос. Сколько еще дерзить будешь?! Хенджин швыряет приборы в пиалу: - Сколько надо. – Клацает зубами от прилива злости. – Мать тебя вернула, а я нет. Жду не дождусь, как ты сбежишь в новую семью, блять! - Что ты сказал?! Столкновение похожих в гневном разрезе глаз. Проседь на отцовских висках в глазах Хенджина на мгновение ширится вдвое. Госпожа Хван стояла спиной к ним у гарнитура, сжимая пальцы на сиреневой праздничной блузе. - Продолжаешь огрызаться на каждом шагу. – Мужчина сплевывает кусок лемонграсса в салфетку. Пихает пиалу с бульоном дальше, размахивая руками. - Что же тогда вообще хорошего представляют твои картины? Мне посмотреть твою комнату? Есть что увидеть?   Разорванные листы. Одни поверх других. Росчерк угольного грифеля с канвы по постели. Следы раскладного ножа. Разбитая о бесконечные акриловые поцелуи палитра. Ошметки обоев на сломанном мольберте. Пепел неостывшего гнева и не нашедшей выхода боли. Разбитое сердце в осколках фарфоровой кружки по полу.   Перебинтованная в тапке нога прячется глубже под стул. - Мне не пятнадцать. Других как шавок шмонать будешь. - Досталась хорошая внешность от матери, думаешь не надо за языком в миру следить? Который день пропускаешь учебу, но только и делаешь, что сквернословишь. Одно это научился делать? Хенджин с рвением пихает в рот сразу две ложки гарнира. Толкает, забивает глубже к нему кусок прожаренной в кунжутном масле говяжьей вырезки. Иногда он много ел. Не потому что голоден. Ты пихаешь, пихаешь и пихаешь в себя что-то – даже лучше, когда отвратительное на вкус - пока не затошнит настолько, что от этого становится легче. Будто причина в другом. Дурное самочувствие от еды, несварение от еды. - Разве ты не рад? - Хенджин нарочно чавкает до багровых пятен на лице напротив. - Хоть где-то я лучший в своем деле. - Прекратите оба! - Графин с длинным буравчатым корнем громко стукается о пластиковый гарнитур. Утирая полотенцем слезы, госпожа Хван быстро шагает прочь с кухни. Хенджин, плюнув последнее ругательство на стол, вылетает за ней следом.    

***

    Погода под вечер – почти что насмешка последней мрази. Дышит со всем участием в лицо, неприятно царапает любой открытый отрезок кожи без покрова защиты. Только выйдешь из тепла – и тебя ловят ее цепкие объятия. Не декабрь в столице, а упоение. Медленно расцветали, увядая на ветру, пепельные цветы. Чан делает последнюю затяжку, продавливая ногтями кожу. Потертая куртка отца вновь маячила у парадного входа. Тренер стоял в вечерней пасмурной тени, ворочаясь от проходящих в ожидающий открытия клуб сотрудников.  - Блять. – Окурок сбрасывается нервным щелчком. Передернув плечом, Чан прячет ключи от машины в карман и идет к дорожному переходу. Он действительно терпеть не мог вспоминать былое.     - Эй…как долго еще ты будешь создавать проблемы? Сцепив пальцы за спиной, Чан делает низкий поклон. Раскинувшись в кресле, женщина неодобрительно качала головой, похожей на круглый маятник. - Я знала, что рано или поздно ты снова попадешь в неприятности. – Согнутый пополам Чан поднимает глаза. Маленькие губы с жирным блеском. Съеденный лицом бледный тон. Осыпавшиеся тени. – В наше время сразу видно людей, от которых не стоит ждать ничего хорошего или выдающегося. Твое лицо…уверена, ты даже на собственного отца смотришь без уважения. Неудивительно, что госпожа Чхве такая злая. Будь у него такое дерьмо вместо макияжа – он бы тоже вел себя как стерва. - Вот оно! Вот! – Железная линейка лучше всего бьет по внутренней стороне рук или кистям. Госпожа Чхве выбирала второе. – Твои глаза! Снова твои глаза! - Ой-ой, госпожа! Ну что вы! – Учитель физкультуры почти перепрыгивает пару метров до школьного заместителя. Агрессивно играет бровями предупредительную сценку – Чан пожимает плечами и выпрямляется, уставившись глазами в пол. На ладонях еще жгло от ударов, но он не чувствовал этой боли. Когда каждый день мутузишь подвешенный под потолком песок – перестаешь обращать внимание на что-то столь незначительное. - Зачем так утруждать себя? - Я всегда говорила – дети в неполных семьях и сироты это мусор нашего общества. Прокурор Ен подал жалобу. Чан-а….знаешь, что он сказал? Мало того, что ты избил его сына…Целых полгода ты принуждал его к сексуальным извращениям, не принимая отказа. Уголок ухмылки против воли ползет выше. - Но госпожа Чхве, если поцелуи это отказ, то напротив - принимал со всей ответственностью. - Усмехаешься? – Холод тонкого железа опускается на смешанную с уличной грязью школьную форму. - Бесстыдник! Ты хоть знаешь, что теперь о нас говорят?! Школа, подающая пример поддержки аморального поведения! Как смел ты втянуть в это сына председателя родительского совета?! - Господин Бан! – Учитель физкультуры благоговейно всплескивает руками, допрыгивая до новой жертвы. – Наконец-то вы пришли. Надеемся на ваше понимание ситуации, госпожа Чхве и весь учительский состав просто в отчаянии. Кулаки щелкают на костяшках. Чан не оборачивается. Чувствует холод отцовского присутствия и ледяное спокойствие в запахе легкого перегара. - Где я должен расписаться?     Хлесткая пощечина. - От тебя требовалось только одно. – Тренер Бан следит за пустотой в углах коридора. Возвращается буравить глазами копну отросших курчавых волос. - Тихо учиться. Но видимо я позволил слишком многое. Тем лучше. Сосредоточишься на тренировках. Чан прекращает тереть щеку, уставившись в испещренное мелкими морщинками лицо. Очередное плохое предчувствие. - Что ты имеешь в виду? - Ты отчислен. Я забираю тебя из школы. - Что? – В голове застрекотали, затаившись в темноте, птицы. Выжидали момента наброситься. Заклевать. - Ты не можешь. Это выпускной год, я столько готовился… - Я подписал заявление. – Мужчина открывает портфель, вытряхивая смятый между журналом тренировок и коммунальными счетами листок. Подставляет под нос. - Это твой последний день. Чан смотрит, моргает несколько раз. Но перед глазами все еще стоит отцовская подпись, перечеркивающая остатки какой-либо веры. Уже разворачивалось прозрачным полотном будущее: удар за ударом, крики в душевой, таблетки и уколы обезбола, сны без снов, снова удары. Удары по груше. Удары по телу. Удары по лицу. Кровь. Кровь. Повсюду. Повсюду кровь. На его руках.  

- Мне больно. – Далекий голос из разбитых осколоков жалобно стенает, разлетаясь серым песком. – Милый, мне так больно!

  - Я не хотел этого…. – Зубы не слушались, стукаясь друг о друга. - Я не дрался! Только пытался их остановить – они накинулись на Ен Тэка в подворотне! Я просто- Тренер отмахивается, проталкивая лист заявления обратно. Стискивает поджатыми губами последнюю сигарету. - Это из-за слухов? Из-за других родителей? – Чан нарочно двигает ворот рубашки дальше, обнажая крошечные фиолетовые пятна у кадыка. - Из-за того, что я гей? Вторая пощечина отдает звоном в ушах. - Мне плевать что ты такое. Но сделай так, чтобы никто об этом больше не узнал – усек? Чан остается на месте. Просевшим взглядом всматривается в открытое вдали окно. Крона старого дерева плавно качалась на весеннем ветру. - В ассоциации не потерпят спортсмена с гомо-наклонностями. – Брезгливо цыкнув, мужчина трясет запястьем, подкидывая на место большие железные часы. - Через год я устрою тебе первый крупный бой. Выйдешь из зала хоть на минуту или еще раз сбежишь от тренера Тэлбота – больше не увидишь ни сына Прокурора Ен, ни кого либо другого. Ты меня понял? Чан молчит. На пружинистых ногах двигается к ряду тощих школьных ящиков и встает напротив. Делает короткий вдох. А следом, развернувшись на носках, с вымуштрованного размаху впечатывается кулаком в дверцу. Из кабинетов повылазили первые любопытные головы, распространяя между собой тихий шепот. Чан медленно убирает одержимую тряской руку с широкой вмятины. Тренер Бан оглядывает все, кроме выражения лица: - Надо поработать над твоими плечами. – И уходит вперед.     - Я сказал, чтобы ты больше не приходил. – Чан останавливается в паре метров. Роет пятками казаков асфальт. - Это последний раз. Я приходил в это «место» только из-за твоей матери. - Тренер Бан пропускает высокого парня перед собой. Как назло – тот останавливается поперек них. - Чан-и, видел? – Моника протирает рукой коротко остриженную рыжую макушку, сверкая чистым от макияжа юношеским лицом. Разделяя сценический образ и реальность, единственное от чего отказывалась бывшая звезда квир-шоу – настоящее имя. На каблуках или в армейских берцах - Мо для всех всегда была просто Мо. – Цвет огонь, я не смог устоять и повторил за тобой. - Что насчет парика?  - Чан усмехается в кулак. - Сменить шикарный блонд? Еще чего! – Чайные глаза весело подмигивают. – Бохи будет рада увидеть тебя на репетиции сегодня – похоже ты, наконец, оставил попытки рисовать стрелки. Чан подпинывает тощий зад в кожаных штанах. Расплывшись в игривой улыбке Мо исчезает за дверью. Оставшись наедине с мрачной тенью под каплями водосточных труб Чан теряет дружелюбное выражение лица. - Я жалею о многом, но клянусь – если ты сейчас не уйдешь – я сделаю так, что тебя вышвырнут на ближайшую обочину. И об этом жалеть не стану. - Дело твое. – Тренер Бан бесстрастно смахивает капли с жилистых рук в темных провалинках. - Когда придет время - ты знаешь, где меня искать. Чан смотрел ему вслед, в глубине души надеясь, что этот момент никогда не настанет. Что бы отец ни хотел сказать – это не может быть что-то, способное примирить их между собой. Отец был упрям. Он – еще больше.   Люди так просто не меняются.   - Да блин, think about it. Все сошлось как координаты в моем дочернем алгоритме! - Сон-и, ты уверен? Будет неловко, если… - Эй, Ли Минхо, ты за кого меня принимаешь? Минхо на другой стороне дороги останавливается у знакомого спорткара. Наклоняется, подглядывает в стекло, высматривая маленький холщовый мешочек под зеркалом. Чан смотрит с прикушенной улыбкой – тощий парень рядом с воробушком сбивает шапку-ушанку ниже на лоб, продолжая быстро тараторить. - Воу, вот это тачка…Не, ну слушай! Честное слово, я уверен, что та чикуля со свиданки хена – мой братишка по геймингу. Представляешь, какая многоходовочка складывается?! Минхо кивает, подбрасывает на плече рюкзак, моргая на выключенную вывеску ночного клуба. Опускает глаза ниже. Чан делает широкий мах рукой, уткнувшись в жеманно выпяченное бедро кулаком. С едва видимой издали улыбкой Минхо трясет растопыренной ладонью в ответ. - Ты кому маше-эЭЭЭЭ?! – Джисон хватает его за руку, крикливо пищит на ухо. – Только не говори, что машешь тому сасному мужику у входа в ночной клуб, в который мы ходили на твой unhappy birthday, в который едва меня не пустили если бы не мой гениальный мозг и фальшивый паспорт, в котором тусит гейская элита, в котором мы скинулись тебе на вип танец от крутецкого мужика, про которого говорили недавно хены и ОООООО ПОГОДИ ЭТО ЧТО ОН?! Минхо скорее тянет его прочь, но Джисон ногами врастает в землю. Тащит на зеленый свет светофора, с горящими глазами рассматривая ленивые щелчки пальцев по прикуренной сигарете. Чан, едва сдерживая смех, оглядывал заклеенные пластырями пылающие мочки ушей. Выражение глаз Минхо надежно скрывали волосы под шапкой-бини. - Здрасьте, то есть э, то есть, - Джисон заикается на первом же слове, толкает Минхо вперед. Сам разглядывает короткую бурую кожанку и выстрелы блестящих цепочек на шее. Нарочито громко кашляет. – Блин, скажи уже что-нибудь. - Сам же меня сюда притащил, - Минхо пихает его пуховым локтем. Виновато моргает Чану глазами-пуговками. – П-прости, хен, он… - Ты проколол уши? – Чан делает длинную затяжку, впроброс здоровается с проходящим охранником смачным хлопком. Джисон за спиной Минхо от восторга грозился продавить тому ногтями плечо. - А? Да. – Минхо осторожно мнет свежие проколы. – У хена всегда такие красивые серьги. Мне захотелось попробовать что-то подобное. Чан подходит ближе. Ворошит руками торчащие над ушами пряди волос. - Тебе пойдет. И все же зря. – Обнаженные белоснежные клыки. - Я люблю кусать все лишнее. Минхо толкает стриптизера бочком, смущенно хлопает глазами в тротуар с протоптанным снегом. Джисон оторопевает от того как сильно способны были гореть эти бледные щеки. Не чувствуя упавшую челюсть, торопливо проверяет ее наличие. - Я заберу его на пять минут, не против? – С выражением самого искреннего добродушия Чан подмигивает застывшей фигуре.  Джисон послушной овечкой шепелявит: - Anything for you, Beyonсe. – И отходит на сантиметровый шаг. – На столе дома лежит карточка. – Чан тушит сигарету о стену, щелчком сбрасывает в мусорный бак и продолжает как ни в чем ни бывало. - Закажи себе доставку, я не успел приготовить поесть. - Хорошо…- Минхо неловко поправляет шарф на шее. - Хен, я тебе кое-что принес. Послушаем как-нибудь? - Послушаем что? - Я нашел одну виниловую пластинку на студенческой барахолке. - Можем сегодня. Я только на пару часов. Управляющий просил заглянуть на репетицию. Потом еще в одно место и домой. - Хорошо. - А ты в ночь? - Выходной. - Ооу-у, тогда может курочка? - О! – Минхо почти подпрыгивает и Джисон машинально вторит ему. - Д-да! - Тогда до вечера, малыш. – Чан салютует Джисону легким кивком. Почти невзначай взбивает пушистые синие концы на перевязанном под подбородок шарфе. - До вечера... – Минхо мнет губы до белизны. Выдыхает только с щелчком широкой стеклянной двери. – До вечера… Оборачивается и шарахается от ненормально возбужденной физиономии. Перекосившись лицом то ли от радости, то ли от недоумения, Джисон ведет пальцем с Минхо на дверь и обратно. Летающими руками выстраивает многослойную эмоциональную этажерку и наконец выпаливает: - OH MY GOD WHAT IS THAT?!     Мерное дыхание увлажнителя воздуха разносило в воздухе легкие капли. В покрытых сетью марли руках - мелкий деревянный крест. Чан закрывает дверь палаты. Ступает, перешагивая стыки напольной плитки. - Не знал, что ты верующий. Лицо на подушке поворачивается с едва заметным раздражением. На этот раз Чан был рад его видеть. - А что, это так странно? – Тэхо сипит тихо, отмеривая недовольство вдоль грубой молнии на кожанке. - Нет. Просто подметил. – Пудрового цвета камелии опускаются в высокую вазу, толкаясь тучностью распустившихся лепестков. Чан тянет табурет ближе к больничной кровати и садится. – Как тебе твоя новая гримерка? Смуглое лицо в ссадинах искажается скупой гримасой. - Издеваешься? Здесь не подают даже маргариты. - Звучишь как Мадам. - Черт бы вас обоих побрал. – Тэхо едва шевелит плечами, будто готовится сесть. Медленно кладет скованной перевязью рукой крестик на столешницу и предпринимает попытки натянуть покрывало выше на обернутый каркасом торс. – Она ушла за час до тебя. Вы с ней сговорились прийти сюда в один день? - Возможно. Чан протягивает руку в помощь и едва заметный трепет в пальцах выдает лежащего с потрохами. Тэхо теряет надменный вид, затухая глазами и оттенком вмиг побледневшей кожи. - Ребят этих у клуба не увидишь больше. – Чан отчетливо читал по буквам. Страх. - Один мой знакомый поможет. - Что,  - Равнодушно уперевшись в потолок Тэхо чеканит едва злобно. - Соснешь ему хуй за это? - Вообще-то он мне. Тэхо отмирает, уставившись на Чана. Прыскает со смеху и тут же от боли корчится, сдавливая грудь. - А если серьезно? Твой постоянник? - Юн Шихо-ним. - Мафия? Высоко летаешь… Вот уж не думал, что окажусь должником, обязанным тебе за спасение. Неужели убьешь для меня? - Нет. Такой подачки ты не заслужил. – Чан скрещивает руки на груди, поучительно подмечая: - Ты и сам знаешь. Этого всего могло и не быть. - Не еби мне уши. Сам подозреваю, что нехило обидел какого-то чмошника. - Не то что бы к тебе не стояла очередь таких желающих поквитаться. - Какая же ты отборная сука. – Хлипкий смешок. Тэхо не противится рукам, помогающим перелезть дальше на подушку. Чан оборачивается по сторонам, стучит по вытянутой с нагрудного кармана пачке костяшкой, вытряхивая сигарету. Щелчок зиппо оживляет омертвелое лицо, разбегаясь огнем по зрачкам. Едва затянувшись Чан достает сигарету изо рта и просовывает в раскрытые губы. Тэхо тянет никотиновый яд как лучшее лекарство, подгрызая фитиль. Медленно, с чувством обсасывает смок в надутых щеках и пускает неровное колечко. – Знаешь, до сих пор помню тот день, когда возненавидел тебя. Ты был обычным коренастым тихоней, пригретым Мадам. Мне так казалось. Я как-то даже хотел перепихнуться с тобой разок. - Прости, ты не в моем вкусе. - Я тогда влюблен был до усрачки. Как девственник в свой первый хуй. – Тэхо с готовностью ловит новый затяг. Отбрасывает струей дыма повисшую на лбу прядь. – Этот говнюк обещал мне золотую жизнь. Я то думал, что дерьмо подобное давно прохавал. А видно нет…И вот он на глазах у своих друзей, таких же богатых ленивых задниц, живущих за счет своих мамаш, говорит мне однажды: «Диви, детка, почему ты так скучно танцуешь? Мне позвать кого-то кто умеет отрабатывать свои деньги лучше?» И тут на глаза попадаешься ты. Просто прохожий официант. Я выбиваю твой поднос, тащу на сцену. Кто же знал, что ты и правда будешь танцевать…И все вдруг ополоумели. Таращились на тебя как на восьмое чудо света. И этот гандон…Никогда...Он никогда не смотрел на меня такими глазами. Ни разу. А тебе хватило пары корявых движений под выпущенным мной же шампанским.  - Я не знал этого. - Знаю. – Тэхо поворачивается лицом к разодранной в коленях джинсе. Рассматривает рифленость костей цвета топленого молока. – Но я слишком сильно любил. Это ты еще год назад партнеров как перчатки менял…а я… - А тебе бы перестать с директором клуба крутить интрижки. – Чан скучающе зевает, потрясывая часами на запястье. - Ведь ты это Мадам назло? Учись немного нянчиться не только со своими чувствами. - Все-то ты блять знаешь… - Губы вытягиваются трубочкой. Тэхо водит мелкую обидку языком по деснам, глотает, замечая царапины и ушибы на руках в золоте. - А кто-нибудь кроме Чонина в курсе?….не знаю, это…у тебя какая-то травма? Ты напугал меня там. В подворотне. Словно не тех придурков, а себя к чертям разворотил. Глаза закрываются. Чан двигает зрачками под веками, отгоняет проблески угнетающей пустоты. И вдруг она бежит сама, прочь от мягких ладоней и оробелого, совсем едва испуганного взгляда.

 

В последние секунды перед тем, как кончить, Минхо будто погибает. Затухает, опадая, поникая в руках, застывая слезами на кончиках ресниц. А затем – весь покрывается крупицами света. Распахивается в сладкой дрожи. От проступившего на лбу пота до поджатых пальцев ног – такой прекрасный в своем ломаном несовершенстве.

  - Это уже мое дело. Почти полностью обездвиженный по рукам и ногам, Тэхо пытался компенсировать отсутствие привычной жестикуляции агрессивной беготней прямых бровей. - Тск, тоже мне таинственность. Ебанько в тумане. - Явно идешь на поправку. – Чан наклоняется над кроватью, насмешливо выдыхая никотином в лицо. - Ну что, может воспользуемся моментом и устроим перемирие? Покуксившись, Тэхо прищелкивает языком. Кивает, подсматривает искоса на цветы в вазе: - Я подумаю. Но еще раз вмешаешься в мой номер как на Хэллоуине – вылью на тебя не только шампанское. Чан отодвигается от кушетки, пропуская неслышно подошедшую медсестру. - Боюсь даже представить. – Следит за витаминами, стекающими вниз по каналу капельницы. - А можно врезать тебе всего разок, а? - Лежачие не бьют. - Иди нахрен, Голди.    

***

    «Смеркалось. И в небе, и в земле. И в мыслях.   - Что, если за лесом ничего нет? Что, если думаю об этом зря? - Свой помнишь первый сон? – Ведьма дышит сквозь прутья клети теплой украдкой. Играет с вольными прядями на загорелом затылке. Застилает полотном рук глаза. – Младенцем - знал ли то, что видишь? Иль видел прежде? Кристофер вглядывается в темноту ладоней. Сдирает с прута в руках тонкий слой. Он приходил к повозке снова и снова. И всякий раз Ю, казалось, ждала его. Усыпляла смешками убитую жарой стражу и отгоняла любопытные глаза соседних домов. - Нет. Слушали их только деревья. И мышка полевка, стремглав несущаяся по скрещенным на земле ногам. Кристофер чувствовал мягкий шерстистый бок и перебор когтистых лапок. - Сомнение всегда с тобой повсюду. А сожаление – терпеливый подлец. Прождет он столько сколько надо, но вцепится уже до самой смерти. - И не избавиться? - Пекарь отнимает от лица ладони, оборачивается, подсматривая ответы в смеющихся глазах. - Зависит от размера. – Прислушаешься к голосу, а вместо слов переливается небо и шелестит далекий горный ручей. - Как долго будешь потчевать его своею плотью. День за днем ведьма говорила загадками. Слушала пение птиц и благодарно принимала ломти пропахшего полуденным солнцем хлеба. Сминала нежными пальцами мякиш, впитывая губами. Кристофер тревожился. То ли за себя, то ли за простодушие пленницы. - Болтаешь ты красиво, только толк? – Понурыми плечами он встает, невесело пинает попавший под сандалию камень. – Ты не боишься ничего. А я боюсь терять. - Родную боишься потерять обитель. Но дом твой там, где у тебя покой. - Я многого боюсь. Оступиться, пропасть в пугающей неизвестности, причинять боль. Шелковистые локоны крыли дыхание улыбки. - Так бойся, но борись. - Ведьма вспрыгивает на босые ноги, начиная новый танец закатной встречи.»   - Ну все, хватит уже писать!  - Чанбин валится на стул, втягивая носом дымок удачно подворованной двойной порции риса. Настойчиво хлопает рукой по исписанному развороту. Сынмин по привычке отодвигается подальше, освобождая обеденный стол от стопки распечатанных исторических прецедентов по делам с финансовыми махинациями. – Ты вообще экзамены сдаешь? Минхо кивает, жирно подчеркивает «борись», кусая колпачок ручки. Джисон рядом с ним допивал рыбный бульон. - А я уже все сдал. – Хлопнув чашкой о поднос утирает влажный от масла рот ладонью. – Учитесь, салаги! - Какая гадость. – Сынмин морщится, передумывая кусать сэндвич. – Салфетки для кого придумали? Джисон его успешно игнорировал, напевая ост из воскресного аниме. Претерпевая секундный коллапс нервных клеток, Сынмин переключается на задумчивость перед собой. Минхо витал отдельно от мира, с улыбкой рассматривал небо через окна столовой. - Выглядишь почти цветущим. Произошло что-то хорошее? Джисон давится йогуртом. Поперхнувшись, громко откашливается в кулак, хватая Минхо под столом за бедро. Тот, подскочив от неожиданности, врезается коленкой в столешницу, расплескав бульоны из пиал. Вокруг компании недовольно заворчали соседи. Извиняясь за шум кивками проходящим старшекурсникам Минхо говорящим взглядом умоляет Джисона молчать. И это было то, что Джисон умел хуже всего на свете. - А он прав, серьезно. – Чанбин перебирается локтями ближе, хитро скалясь. – Колись, тоже небось уже сдал все, умник? Легко же быть первогодкой. Звук, который издает Джисон, походит на смесь чиха, перетасованного с хохотом. - О да, хен. - Подхрюкивая в рукав он уворачивался ногами от пинков кед под столом. - У Минхо о-о-о-ч-е-н-ь глубокие познания. Сынмин с Чанбином непонимающе переглядываются. Минхо все же дотягивается, пинает так крепко, попадая аккурат в кость, что стол подлетает в воздух второй раз. Уже коленкой Джисона.   ~ka-talk!   Сон-и: - «Ну все, все! Молчу!» - «Слово скаута!» - «………….» -«holy-moly! Я что, получается, теперь единственный девственник?»   Скаутом Джисон, конечно же, не был. Минхо уже пережевывал вместе с овощами сожаление о том, что рассказал все лучшему другу. Упирается глазами в маленький комочек рисового пирожка в целлофановой упаковке. В замерзших пальцах тут же затеплилось, прогревая до макушки.   Ссадины на руках быстро заживали. Расплывались разноцветными пятнами, похожими на следы разлитой краски. Минхо следил за ними с дивана, подтянув колени к груди. Неторопливо ел моти с ванильным мороженым. Рисовая клейковина на ощупь как бархат кожи. Минхо следит за руками, в которых распрямлялась его полосатая футболка с длинным рукавом, приникая к сладкой пудре на тесте губами.   Хотелось написать сонбэ. Спросить как у него дела. В порядке ли он и когда вернется в университет.   Он бы хотел извиниться перед ним еще раз. Вживую.   - Обычно я обращаюсь в химчистку, но опять захотелось по старинке. – Чан разгибается, простукивая по бедру кулаком. – Черт, представляешь – выхожу на последней смене из вип-комнаты и тут же врезаюсь в официанта. Мне прилетело по ноге, а вот бедолага шлепнулся страшно. Я не успел даже руки подставить. Минхо забывает на чем остановилась мысль. Не отрывая глаз смотрит на скользящие перекаты мышц, оживающих в подвижном дыхании. Припухшее в губах и веках сонное лицо. Голый торс и полоску спортивного белья. Волосы, все больше походящие после частого мытья на спелый персик. Они у хена легко путались, перемешиваясь от любого вмешательства. Минхо любил смотреть, как Чан ругается в ванной, силясь пригладить муссом непослушную шевелюру. - И часто ты так пристально смотришь на людей, когда они занимаются рутиной? Чтобы я понимал: это что-то угрожающее или помимо секса тебе надо объяснять что-то еще. – Чан бросает банное полотенце обратно в широкий таз, выглядывая с балкона. С коротким смешком описывает руками кружок над деревянной конструкцией. -  Просто на всякий случай, это сложное устройство называется «сушилка для белья». Минхо слизывает подтаявшее мороженое в центре рисового пирожка. - Не могу понять. Ты выглядишь так… - Мечтательно причмокивает губами. - Когда делаешь что-то обычное, в такой простой одежде ты выглядишь как-то…Хочется, чтобы хен развешивал что-нибудь весь день. Изогнув бровь, Чан упирается руками в бока: - Погоди, ты сейчас пытаешься сказать, что я выгляжу «сексуально»? Минхо быстро моргает. Догоняет сознанием слова и краснеет, отползая глубже в диван. - Так я прав? Малыш, тебе нравится домашний неряшливый стиль? Хочешь посмотреть, как я мою полы? Обычно я это делаю пока ты на учебе, но знаешь, в наклон вид у меня как с Манхэттена.  – Чан присвистывает, хлопая по показательно выпяченным ягодицам. - Особенно сза- Декоративная подушка прилетает ровно по лицу. Минхо глотает остаток пирожного. Слетает с дивана, сайгаком улепетывая от Чана, пустившегося за ним на высоком старте. Они обгоняют стол так же, как и всегда: мотают круги. Чан знает, что Минхо быстро устает, гоняет того с особым азартом, подстраивая обманки направлением глаз. Минхо охотно на них ведется, летит в нужную сторону и почти спотыкаясь несется прочь от встречающих цепких рук. Убегает обратно к дивану, кутаясь в одеяло с головой. Тяжелая ноша мягко опускается на него сверху. Щекочет, проскальзывая ногтями между ребер. Минхо визжит так громко, что глохнет сам. - Еще будешь кидаться? Минхо откидывает одеяло с головы, сталкиваясь со смеющимися огоньками раскрытых глаз. Чан улыбается безобидно, но одним этим вышибает прочь из груди воздух. Минхо поджимает колени ближе, прогибается под весом ладони и улыбка напротив гаснет. Чан собирает по крупицам растущий румянец, склоняется ниже, целуя маленькое металлическое кольцо на аккуратной мочке и сладкий след на нижней губе.     - Это там не Ли Минхо? - Ох, вау…это же он выбежал из дома Хван Хенджина? - Ты тоже слышал? - Бедняга. - Разве Хван Хенджин ему не нравился? Что за фигня? - Поговаривают, Ли-Шекспир папика нашел. - А может, все не так плохо? - Если все хорошо, то почему Хван Хенджин пропал? - Ох ничего себе! Вы видели фото? Просто разнос… - Что? - Какое фото? Короткий сигнал волной пролетает по столовой, дребезжа по полу вибрацией. Выбравшись из прострации, Минхо вторит остальным за столом, открывая анонимное сообщение из форумной студенческой рассылки на телефоне. Джисон бормочет тихо, стягивая с головы капюшон: - Holy shit. Фото без подписи. Железная калитка у небольшого дома. Перепутанные руки. Тонкая пижама и раскрытая черная куртка, надетая наспех.  

«- Сонбэ, отпусти…пожалуйста, отпусти…»

  Отчаяние в посеревших зрачках, всполошенные пряди перламутровых волос. Хенджин в увеличенном кадре, ухватив за ворот куртки, застыл прижатыми губами у лица со смазанным вихрем черных смоляных волос.