Стопудовый граф

Арсений обожал театр. В детстве он часто ходил на кукольные представления, где буйство звуков и пестрящих цветов завораживало, а каждый новый персонаж казался лучшим другом – жаль только, к себе на чай с пирогом не пригласишь. Позже случились спектакли для детей постарше, где настоящие уже актеры разыгрывали на сцене сюжеты из его любимых сказок, а следом незаметно подобрались и произведения посерьезнее: Софокл, Шекспир, Гете, которыми и на бумаге юный граф не уставал зачитываться. Годам к двадцати только Арсений открыл для себя балет, прошедший сквозь время яркой вспышкой и погасший так же внезапно, как загорелся. Но вот актеры и артисты… Когда-то он и сам стремился стать одним из них. Их пластика, осанка, уникальный тембр и десятки разных масок, едва ли не физически срастающихся с лицом на сцене – вот, что на самом деле поражало в этих людях, и вот, что неизменно заставляло Арсения смотреть на них с замиранием сердца, и ждать, и желать момента, когда же и на него станут смотреть точно так же. Вот только момента этого не случилось. Титул не позволил. Родители гостили у него уже несколько дней и уезжать, кажется, не собирались. Арсений с ними почти не пересекался после того обеда, но считал это исключительно своей заслугой – дома он теперь редко бывал. Вот и этим вечером он взял билеты в театр на «Марию Стюарт», которую впервые ставили в Лондоне, и прихватил с собой Энтони. Арсений искренне желал влюбить парня в театр, как когда-то влюбился в него сам. Они сидели на балконе, откуда открывался один из лучших видов на роскошный зал Савоя: хрустальные многоэтажные люстры, тяжелый бордовый занавес на сцене и бессчетное количество бархатных кресел, которые занимали зрители в своих лучших нарядах. Арсений давно перестал удивляться тому, что некоторые аристократы ходили в театр исключительно ради того, чтобы показать себя. На них даже места были особые рассчитаны в ложе: сцену с них обычно видно плохо, зато всему остальному залу видно, какие красивые люди в этой ложе сидят. - Кэтрин раньше танцевала в этом театре, - вспомнил Арсений вслух. Они пришли на спектакль сильно заранее, и занять себя все равно было нечем. - В самом деле? - удивился Шаст. – Я думал, у придворных дам нет работы. - Она ведь и не родилась придворной дамой. Ее отец был разорившимся торговцем, поэтому Кэтрин пришлось найти работу будучи еще подростком. Она потрясающе танцевала. Помню, приходил на «Эсмеральду» несколько раз подряд, хотя балет мне был уже не сильно интересен, лишь бы на танцовщиц посмотреть. Их в тот раз особенно удачно подобрали. Воспоминания уже не были такими радостными после того, как Кэтрин рассказала ему о том, что с ней происходило после спектаклей. Она заверяла, что принц сменил тогда руководство театра, чтобы прикрыть бордель, иначе Арсений ногой бы в Савой больше не ступил. И он был этому рад – театр-то действительно хорош. - Вы с Кэтрин тогда уже были знакомы? – спросил капитан. Арсений мотнул головой. - Нет, я не осмелился тогда познакомиться с труппой, но говорю обычно, что просто предпочел оставаться тайным поклонником. - А мне правду сказал? - Зачем же мне тебе лгать? Шаст улыбнулся, смотря на то, как ухмыльнулся после своих же слов Арсений. Однако вышла у него эта улыбка лишь потому, что он старательно игнорировал ядовитое чувство, зародившееся внутри. У него не было никаких оснований для ревности, Шаст Арсению полностью доверял, но ведь чувства и эмоции никогда не спрашивали, когда уместно появляться. - Где вы тогда познакомились? – спросил Шаст с, признаться, несколько переигранным интересом. Арсений посмотрел на него изучающе, но затем все же ответил: - В Кенсингтонском дворце на приеме у принца Альберта, думаю, всего около года назад. Я прежде там редко появлялся, а Кэтрин жила уже довольно долго. Она показалась мне интересной собеседницей, хотя и удивляла ее холодность в отношениях с противоположным полом. Поэтому я мало ожидал, что она согласится выйти за меня замуж. - Ты сам предложил? – нахмурился Шаст. - Да, - Арсений склонил голову, широко отчего-то улыбнувшись. – Ты что, ревнуешь? - Нет, - машинально ответил Шаст, не дав себе даже задуматься. Улыбка Арсения стала еще шире, а глаза весело загорелись. - Ладно, - ответил он. – Но, просто чтобы ты знал, у меня были на то причины. В последние годы я чувствовал давление со стороны и родителей, и знакомых по поводу того, что до сих пор не женат. Многие ведь к тридцати пяти успели уже овдоветь и завести пару-тройку детишек с новой женой, а я все ходил по светским приемам сезон за сезоном впустую. Вот я и решил наконец покончить с этим – сыграть фиктивную свадьбу. Это казалось даже забавным. Я посчитал Кэтрин хорошей кандидаткой лишь потому, что она не проявляла ко мне никаких знаков внимания. Подумал, это очень удобно, если я буду свободен от них и в браке. - Почему она тогда согласилась? – не понял Шаст. - Наши интересы каким-то чудом именно в тот момент совпали. Отец Кэтрин прочил ей в мужья лорда Фейрли из-за его немалого состояния, которое, по задумке, должно было исправить материальное положение всей семьи. А ты уже знаешь, каким был Фейрли. Да все знали, а потому Кэтрин, чтобы избежать брака с ним, вышла замуж за меня. - Радикально. - Она никогда не мелочилась. Оба усмехнулись, когда прозвенел третий звонок, оповещавший о начале спектакля. Шаст лишь рад был, что они успели все прояснить, иначе Арсений переключил бы свое внимание на сцену, как сделал это сейчас, а он так до конца и сидел бы, утопая в собственных глупых сомнениях. Теперь же Шаст тоже зааплодировал артистам, появившимся из-за раздвинутого занавеса, и с радостью погрузился в действо. Спектакль оказался, как и ожидалось, очень хорош, Шиллер не подвел. Шаст даже вслух признал это, хотя прежде ему мало нравилось бывать в театре. Не то что бы ему выпадало много шансов, но те, что выпадали, впечатляли мало. Однажды ему пришлось даже отсидеть полтора часа на опере, где пожилая, но очень знатная дама пела всему офицерскому составу британской армии*. Кажется, так она благодарила военных за защиту их общей родины, однако благодарностью это было сомнительной, потому что дама пела на удивление бездарно. Капитан пожалел тогда, что не выпил заранее пару стаканов скотча, как добрая половина его сослуживцев – вот, кто действительно прекрасно провел тот вечер. Но в этот раз спектакль его немало впечатлил. Шаст не понимал, было ли дело в содержательных пояснениях Арсения или в его присутствии в принципе, но отрицать очевидное было невозможно – касания их рук, пока никто не видит, стали лучшей частью этого вечера. Шаст решил тогда для себя, что самой тяжелой частью их отношений для него была невозможность кричать о них всей чертовой Англии. Кто-то сказал бы, что эти отношения почти идеальны, но когда они находились на людях, их будто разделяла бездна: смотрели они украдкой, скрывали прикосновения и улыбались-то друг другу лишь когда никто не видел. Шаст родителям даже сказать не мог, что наконец нашел того, с кем хотелось бы теперь провести остаток жизни. Они приняли бы любой его выбор – красавица, уродина, с приданым и без, невоспитанная, глупая… Так Шаст считал раньше. Но если она вдруг окажется мужчиной, этого не простит ребенку даже самый снисходительный родитель. И вот, пока на сцене разворачивались сценарии заговоров и политических переворотов, Шаст раздумывал над тем, существует ли для них с Арсением реалистичный сценарий со счастливым концом? И когда они аплодировали актерам стоя, Шаст тоже об этом думал. И когда они выходили из театра, а Арсений экспрессивно рассказывал о своих впечатлениях, размахивая руками даже, Шаст думал. Он даже за дорогой перестал следить и не знал, сколько они успели пройти под началом Арсения, когда впереди внезапно показалась толпа людей. Было уже темно, а небо привычно заслонял густой смог, как вдруг глаза порезал яркий рыжий свет. Факела. Они были повсюду, чуть ли не у каждого в руках – а толпа собралась невыразимо огромная. С высоты своего роста Шаст мог видеть лишь бесконечно дальнее полотно из людских голов, которое стремительно приближалось к ним. Поначалу оба застыли, широко раскрывшимися от удивления глазами смотря в никуда – в толпу точнее, конечно, но отделить одного человека от другого в ней было невозможно. Рабочие выходили на бунты в ночи при свете факелов многотысячными толпами – неуправляемыми, почти безумными – и просто шли по улицам города. Так было в прошлом месяце и в начале этого, но… Черт, Шаст совсем не ожидал, что это может случиться вновь, он ведь был почти уверен, что все закончилось. Лишить бы его за это погон. Быстро схватив непонимающего Арсения за руку, Шаст побежал в сторону ближайшего здания, но было поздно – толпа уже нахлынула, и у них лишь чудом получалось держаться вместе в сносящем с ног людском шторме. Энтони сжимал запястье Арсения так сильно, что неизбежно должен был оставить синяки, но в конце концов и это не помогло. Пальцы разжались, когда кто-то врезался в капитана с такой силой, что выбил из груди весь воздух и голова закружилась. Он едва сумел устоять на ногах, уносимый течением все дальше от Арсения, а пальцы все пытались по привычке нащупать его руку. Обернувшись наконец, Шаст уже не сумел различить головы мужчины среди прочих, и вот тогда здравый рассудок застелила плотная пелена страха, а уши наполнились яростными криками, сливающимися в один невыносимый гомон. Он расталкивал людей, едва ли контролируя силу, когда пытался выбраться из толпы, будто из течения, неизбежно затягивающего все глубже в море и уносящего все дальше от суши – бежал, отчаянно гребя руками, куда-то вбок. Ориентирами ему служили лишь похожие одно на другое серые здания, но в панике Шаст и без их помощи справлялся. Он просто бежал обратно так быстро, как мог, и не отрываясь всматривался в лица людей. Все бесполезно – его уже унесло слишком далеко, а Арсений мог еще даже не выбраться из толпы. Его могли затолкать, затоптать, да что угодно – люди ведь сходят с ума, смешиваясь в единую неразличимую массу. Тошнота подкатывала к горлу и ноги слабели, когда секунда за секундой и минута за минутой Арсений не появлялся, а Шаст все шел наперекор, часто сильно ударяясь плечами о движущихся навстречу людей. Боли парень уже не чувствовал. Где он? Где он. Где он… Слева, где-то между зданий, вдруг загорелся одинокий факел, и Шаст едва ли не интуитивно обернулся в его сторону. Там стояло две фигуры, разглядеть которые издалека было сложно, но почему-то Шаст побежал. Прямо к ним, забыв про толпу и про слабость в ногах, пока лишь желтые отблески факелов на сыром асфальте освещали ему дорогу. С приближением он понял сначала, что это было двое мужчин, а затем и то, что один из них обеими руками душил другого. Сердце пропустило удар. Шаст подбежал к ним так быстро, что перед глазами даже все поплыло, а в следующий момент уже до дрожи крепко сжал пальцы в кулак, замахнулся и прямо так, не останавливаясь, с силой ударил одного из мужчин в грудь. И вновь боли не было. Рабочий только отлетел к стене, ударившись о голый кирпич спиной, и осел на землю, скорчившись. А ярость все нарастала. Шаст подошел к нему и попытался поднять, а потом еще успел ударить куда-то в челюсть или скулу. Куда – все равно. Его костяшки успели покрыться черной кровью – и чужой, и собственной, наверно – когда чьи-то руки насильно оттащили его от обездвиженной уже жертвы, а сил выпутываться не осталось. Он не сразу понял, что это были руки Арсения, а когда понял, то сразу крепко сжал его в своих объятиях, будто кто-то снова мог его отобрать. Но Арсений его неожиданно оттолкнул, и тогда показалось, что целый мир рухнул. Шаст смотрел непонимающе в его широкие, полные ужаса глаза и снова неосознанно протянул руки навстречу, на что Арсений только сделал шаг назад. Он отшатнулся от него, жадно и тяжело дыша, а Энтони наконец понял: эти глаза смотрели с ужасом на него самого. Он потерял контроль, сорвался, но Арсений… Он был его всем. Энтони не мог снова потерять его спустя лишь несколько минут после того, как отыскал, а потому тоже сделал шаг, только вперед. Отныне всегда только навстречу - один раз он уже убежал, но теперь не позволит себе делать этого впредь. И снова крепкие объятия, из которых Арсений уже не намерен был вырываться. Он обмяк в его руках, не понимая даже, что дрожит всем телом вовсе не от холода. - Я не прощу никого, кто посмеет тебе навредить, - тихо прошептал Энтони ему на ухо, и этот шепот согревал сильнее всего прочего.