Стопудовый граф

- Томми сообщил, что ты хотел меня видеть, - сказал, проходя в комнату Арсения, капитан. Был уже поздний вечер, но свечи не горели, а потому в одном лишь скупом лунном свете Шаст едва сумел разглядеть Арсения, неподвижно лежащего в кровати. Из-под объемного пухового одеяла выглядывала лишь его голова, и, когда Шаст вошел, он даже не посмотрел в его сторону. Он было подумал, что Арсений спит, когда вдруг услышал его хрипловатый голос: - Проходи. Сил в нем совсем не было, и Шаст тут же забеспокоился. - Арсений, ты здоров? – спросил он, уже приближаясь к кровати. - Не знаю. Скорее нет, чем да. - Простудился? Шаст сел на краю кровати, стараясь не причинить беспокойства Арсению, и взволнованно осмотрел его: на лбу скопились капельки пота, а веки были полуопущены от изнеможения. Он долго не отвечал, а затем, продолжая хранить молчание - казалось, ему просто было сложно что-либо говорить – стянул пониже одеяло и оттянул уже распахнутый ворот рубашки так, чтобы стало видно раненое плечо. На нем, прямо поверх раны, были видны пятнышки запекшийся крови, размазанной к тому же и по предплечью. Видимо, о ткань рубашки обтерлась. Поначалу Шаст не мог понять, что все это значит, а затем, с ужасом вновь посмотрев на Арсения, вскочил на ноги. - Как давно у тебя идет кровь? - воскликнул он. - Она уже не идет. - Арсений… Шаст не знал даже, злиться на него за эти бесконечные увиливания или сразу ударить. И даже в таком состоянии тот почувствовал, что Энтони был не на шутку встревожен, а потому все-таки ответил: - Не знаю. С полудня, наверно. - С полудня? Почему ты молчал? Тишина. - Ты обращался ко врачу? - Я собирался... Он замолк, когда Шаст без объяснений приложил ладонь к его мокрому лбу и, нахмурившись, быстро убрал ее. Лоб оказался совсем горячим. - У тебя жар, - сосредоточенно поджав губы, констатировал он. А внутри все бурлило. Ему были знакомы эти симптомы: слабость в теле, озноб и жар - вечные спутники инфекции, охватившей рану. На фронте это было скорее обыденностью, чем редкостью, а потому Шаст знал, что любое промедление здесь каралось последствиями. - У тебя болит или кружится голова? - уточнил, чтобы окончательно убедиться в правильности своей версии, Шаст. - Немного. - Тогда лежи и никуда не уходи. Я скоро вернусь. Арсений из последних сил усмехнулся, издав затем звук, похожий на согласие, и откинул голову на мягкую подушку. Конечно, он никуда сейчас не уйдет. Шаст еще раз взглянул на него, прежде чем выйти, и едва ли не бегом направился к своей комнате. Там у него по привычке, привитой еще со времен училища, хранилась аптечка с бинтами и мазью из березового дегтя. Он так погрузился в сбивавший с ног вихрь эмоций, что едва не забыл приказать Томми принести в спальню Арсения полотенце и тазик с теплой водой, чтобы смыть кровь. А ведь он еще помнил времена, когда не позволял эмоциям брать над собой верх – теперь же Шаст не узнавал самого себя. Чтобы прийти в норму и успокоиться, он на несколько секунд остановился у дверей в покои. Глубокий вдох, счет до десяти, выдох... Дверь распахнулась от его легкого толчка плечом, и вновь он не был встречен приветливым взглядом хозяина комнаты. Шаст сложил битны и мазь на краю кровати и коснулся горячей руки Арсения, чтобы привлечь его внимание. - Мне нужно обработать твою рану, - сообщил он мягким голосом, в ответ на что заметил слабую улыбку, коснувшуюся губ Арсения. - Я начинаю чувствовать себя легкодоступным, - сквозь улыбку пробормотал он. – Ты снова увидишь меня без одежды. - А ты и рад. Усмехнувшись - это все, на что его хватило – Арсений вновь одной лишь силой воли стянул с плеч одеяло и тут же почувствовал всеобъемлющий холод, пронзивший кожу и студящий кровь. Теперь плечо действительно болело, что донимало его с каждым часом посильнее любой горячки. Шаст же, стараясь игнорировать состояние любовника, чтобы не поддаваться панике, осторожно освободил плечо от ткани. Он давно уже не осматривал и не обрабатывал рану, считая, что кожа к этому времени совсем затянулась, однако, очевидно, это было не так. На месте совсем свежего шрама виднелась новая царапина, внутри которой и появился следы гноя. Похоже, Арсений неосторожно задел ее где-то недавно. Чертовы бунты – единственная мысль, родившаяся в тот момент в его голове. Чертовы бунты. Тяжело вздохнув, Шаст смочил тряпку и омыл кожу вокруг раны - от прикосновения к коже теплой ткани Арсений вздрогнул, но ничего не сказал. Далее последовала мазь, которая как ничто другое помогала от воспалений и инфекций, Шаст и сам не раз использовал ее на своих ранах на фронте. Однако Арсений, очевидно, не привык испытывать жгучую боль, неизменно преследующую процесс заживления ран этой чудодейственной мазью: он зашипел сквозь зубы и с легким испугом в потемневших от лихорадки глазах уставился на Шаста, уже накладывавшего новый бинт. - Почему стало еще больнее? - спросил он. В голосе угадывались эмоции человека, которого только что предал самый близкий на всем свете человек. Шаст постарался убедить себя в том, что эти эмоции не имели под собой никакого подкрепления. Это же просто необходимость, нечего тут жалеть. - Это все мазь, - терпеливо объяснил он. - Она должна помочь с инфекцией, но нужно будет потерпеть немного. Эта боль все равно лучше, чем та, которая точно пришла бы позже вместе с усилением заражения. - Нужно было писать Позову раньше, - пробормотал в ответ Арсений и, обняв самого себя обеими руками, перевернулся на другой бок. Шаст привстал, чтобы накрыть его одеялом и поправить подушки. Он уже собирался уходить, когда до него вдруг донесся еле слышный голос Арсения: -Пожалуйста, не уходи. Шаст замер, сомневаясь, не показалось ли ему желаемое действительным, но, быстро отбросив к черту все сомнения, вернулся и осторожно забрался под одеяло к Арсению. Его мгновенно окутало теплом, исходящим от сгорающего в лихорадке тела. Оно казалось приятным несмотря ни на что. Энтони несмело приобнял Арсения так, чтобы не задеть больное плечо, и ощутил ломающую его тело дрожь. Ему все равно было холодно, даже под слоем одеял, и, возможно по этой причине, а может, и по какой-то другой, Арсений прижался плотнее к телу Шаста и обхватил его ладони своими, совсем теперь ледяными. - Я люблю тебя, - на выдохе прошептал он, казалось, сквозь сон. Шаст не поверил своим ушам, но ему ведь не показалось. Приятные мурашки пробежали по спине, когда он осознал, насколько много значат для него эти неожиданно слетевшие с губ Арсения слова, и даже дыхание болезненно сжало грудь. Поборов в себе желание еще крепче сжать его в своих объятиях, Шаст прошептал в ответ, не имея даже малейшей надежды на то, что будет услышан: - Я тоже тебя люблю. Голова Арсения устало опустилась на его грудь, и послышалось тихое сопение. Под ее тяжестью он готов был провести еще целую вечность.