connected in the deep.

25 апреля 2021 Вороны были великолепными, умными птицами. Ещё будучи маленьким мальчиком, Чанбин однажды пытался научить этих птиц приносить ему блестящие и дорогие вещи в обмен на то, что он будет кормить их хлебом, но это всё привело к тому, что птицы были накормлены, а семья Чанбина — нет. И все усилия были напрасны; птицы ничего ему не приносили, но продолжали возвращаться за хлебом. Они знали, что ради еды им не нужно ничего делать. Когда его мать узнала, почему весь их хлеб продолжает исчезать, она запретила Чанбину когда-либо делать это снова и сама изготовила ветерок, который звонил весь день, потому что их дом был расположен недалеко от горы Пэктусан, и ветер был невероятно сильным, ничто не могло его перекрыть. Она намеревалась держать ворон подальше, что в конечном итоге и произошло. Даже несколько лет спустя, когда сильный шторм разнес ветерок на тысячу частей и в доме стало почти невыносимо тихо, вороны не вернулись, будто помнили о холодном обращении. Отсутствие ворон, окружавших дом Чанбина, не было чем-то необычным, вот почему присутствие одной из них сейчас удивляло. Сначала он даже не заметил птицу. Она сидела на краю их крыши и наблюдала за Чанбином глазами-бусинками. Она не издавала ни звука и не двигалась, но от неё исходили какие-то притягивающие волны, заставившие Чанбина поднять глаза. Он остановился как вкопанный. Чанбин не был дураком. Во время нескольких лет, что он посещал школу, он кое-чему научился. Вороны символизировали смерть. И потому что Чанбин не был дураком, он знал, что это не значило ничего. Птицы были птицами, а не предзнаменованиями чего-то зловещего. Он ещё немного посмотрел на птицу, а потом вошёл в дом. Его мать, Эчжон, сильная женщина, несмотря на её обманчиво худое телосложение, сидела за низким столиком, поджав одну ногу под другую на холодном полу. Она склонилась над записной книжкой — хорошо сохранившейся главной книгой их семьи. Она не подняла глаза, когда Чанбин присоединился к ней на другом конце стола, взял у неё книгу и отметил маленький трёхзначный номер внизу списка. Эчжон ничего не сказала, когда ей пришлось переделать свои расчёты, вычеркнуть несколько цифр и неаккуратно нацарапать последнее число внизу страницы, подчеркнув его одним быстрым движением. — Всё не так плохо, у Кимов всё ещё хуже, — вздохнув, сказала Эчжон, — твой отец будет доволен. Отец Чанбина, Кёнчуль, был шахтёром. Из-за того, что шахты находились довольно далеко, а рабочий день не был достаточно коротким, чтобы ездить туда каждый день из дома, он жил рядом с шахтами вместе с другими рабочими. Они приезжали домой каждые несколько месяцев на пару дней, а потом снова отправлялись в шахты. Его жалованье было мизерным, и они и близко не получали столько пайков, сколько им полагалось. В отсутствие Кёнчуля остальные члены семьи открыли свой собственный бизнес. Конечно, это было совершенно незаконно, но, учитывая, что такими делами занимались почти все, мало что с этим можно было поделать. Восемнадцатилетняя сестра Чанбина, Сохён, встречалась с пограничником. Это означало, что она могла пересекать границу Китая несколько раз в неделю под его защитой и контрабандой ввозить китайские и импортные южнокорейские товары в Северную Корею, которые Чанбин вместе с матерью потом продавали на чёрном рынке. Для них это был прибыльный бизнес, и он стоил любого риска, если это означало, что еда каждый день будет у них на столе. В их тяжёлом положении следовало винить их плохой сонбун — расплывчатую систему аскриптивного статуса, основанную на политическом, социальном и экономическом происхождении. Отец Кёнчуля открыто высказывал своё мнение о суровом режиме Ким Чен Ира, что и привело его в трудовой лагерь для военнопленных, а остальную часть семьи на самый низ общественной жизни. Разделение наказания было большой проблемой в Северной Корее. Они получали меньше пайков, чем остальная часть их деревни, их перспективы трудоустройства были невероятно мрачными (почти отсутствовали), их считали политически нелояльными до конца жизни, даже если они сами никогда публично не произносили плохого слова о Великих Лидерах. Единственным преимуществом их плохого сонбуна было то, что Чанбин и Сохён были освобождены от службы в армии, что спасало их от физического и умственного истощения. — Мы с ним где-нибудь встречаемся? — спросил Чанбин, закрывая записную книжку и убирая её от посторонних глаз под расшатанную половицу. — Я не уверена когда именно он вернётся, так что нет смысла его ждать. В конце концов он знает, где живёт. Кёнчуль должен был вернуться домой после шести месяцев отсутствия, что было самым долгим временем, когда он когда-либо проводил в шахте. Всё больше и больше людей таинственным образом исчезали — дезертирство, казни и тюремное заключение были наиболее распространенной причиной — поэтому Кёнчулю и остальным приходилось работать дольше, чтобы уложиться в минимальные требуемые от провинции объемы. Чанбин и его мать немного побродили по дому, ожидая, когда придёт время ужина, чтобы приступить к готовке. Теперь, когда они продали все имеющиеся товары, нужно было ждать, пока Сохён не совершит переход через реку Ялуцзян в Китай. В этих местах весна ещё толком не наступила, а это означало, что река всё ещё была достаточно замёрзшей, чтобы её можно было перейти. И, если пограничники смотрели в другую сторону, путешествие в Китай было легко совершить. Сохён пришла домой раньше обычного. Несмотря на нежелание Чанбина верить, что ворона предвещала нечто зловещее, он нисколько не удивился, когда она принесла плохие новости. — Сеён порвал со мной, — сказала она, не утруждая себя приветствием. Сеён был её парнем — раньше был её парнем — и был пагубной частью их контрабандного бизнеса. Без Сеёна не было никаких шансов пересечь границу и вернуться обратно. — Что произошло? Как мы теперь будем получать наши продукты? — поспешно спросила Эчжон. Если Сохён была расстроена тем, что мать была больше озабочена их бизнесом, чем счастьем дочери, она этого не показывала. — Он встретил другую. Дочь сержанта или что-то вроде этого. Он сказал, что любит меня, но она была лучшим выбором, если он хотел продвижения по службе, — сказала она обиженно, — я спросила, продолжит ли он помогать нам, но он переезжает в Пхеньян, чтобы жениться на ней. — Я не могу его за это винить, — вяло ответил Чанбин. — Да, спасибо тебе, Чанбин, за твоё гениальное дополнение. Я и так знаю, что ни один парень никогда не предпочёл бы меня буквально кому-то другому. — О, не беспокойся об этом, ты будешь мертва до того, как появится другой сногсшибательный парень. Мы все будем. — Чанбин! — заругала его мать, отвесив подзатыльник, — не говори такие вещи! — Ну, это правда! Если мы не сможем попасть в Китай, нам нечего будет потом продавать. Я видел цифры, мама. У нас осталось несколько недель, прежде чем у нас не останется денег, и мы снова будем зависеть от отцовского пайка. — Мы обсудим это как семья, когда твой отец завтра вернётся, — предостерегающе сказала Эчжон, — до тех пор я ничего не хочу об этом слушать. Мойте руки и начинайте готовить ужин. Ужин прошёл в тишине. Эчжон ничего не сказала о меньших порциях, что приготовили Чанбин и Сохён, но убедилась в том, чтобы каждый получил по яблоку — молчаливое возражение их молчаливому заявлению. Чанбин демонстративно помыл его, а затем положил обратно, когда мать ушла на своё дополнительное собрание по самоанализу — принудительное еженедельное собрание для всех вне зависимости от их сонбуна. Эчжон ходила туда несколько раз в неделю, чтобы мнение о них среди соседей улучшилось, и это пока работало. Чанбин и Сохён сидели на улице в свитерах, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца. Сохён отдала половину своего яблока брату, который принял его и тихо её поблагодарил. Они молча ели свой десерт, оба глубоко задумавшись о будущем их семьи. — Мне жаль, что Сеён расстался с тобой, — сказал Чанбин, потому что думал, что сказать это будет правильно, — я знаю, что он тебе нравился. Сохён пожала плечами. — Он хорошо ко мне относился. Не обещал свадьбу или что-то вроде этого, но он понимал меня. Нас. Нашу семью. Он никогда не говорил, что я использую его, хотя иногда так и было. Ну, больше, чем иногда. Чанбин молчал, обдумывая это. Он не мог винить свою сестру за то, что она использовала Сеёна или Сеёна за то, что он бросил её ради кого-то с лучшим сонбуном. Любовь была политической и социальной игрой. Таким людям, как они, она не была дозволена. Он взял её за руку и сжал. — Мы что-нибудь придумаем. И всё сработает. — Мы не можем вернуться в Китай, — сказала она ровным тоном, но он почувствовал её страх. — Нет, мы не можем, — тихо согласился Чанбин. Шансы пробраться в Китай и так были небольшими, но возвращение обратно в Хесан было другим моментом. Без Сеёна у них не было шансов безопасного перехода. Он всегда подкупал других охранников, притворялся, что выводит Сохён погулять. Если охранники когда-нибудь что-то и подозревали, то держали рот на замке. Теперь помощь Сеёна была недоступна, и у них не было выбора. Переправляться в одиночку было невозможно. Не теперь. Джэхван переправлялся в одиночку. Он и Чанбин ходили в одну и ту же школу, прогуливались вместе, делились историями о доме и семье. У Джэхвана тоже был член семьи, дядя, который был в тюрьме за неверность по отношению к режиму, так что их сонбун был на одинаково плохом уровне. Джэхван начал заниматься этим бизнесом примерно в то же время, что и Чанбин и его семья начали, и они обменивались советами о том, как и где лучше пересекать реку. И у него не было бойфренда-защитника, чтобы помочь. Несколько недель назад Джэхвана схватили глубокой ночью, когда он возвращался в Северную Корею, его сумка была набита дорогой южнокорейской косметикой. Он подкупил не того человека, и они ждали его. Очевидно, что его отправили в трудовой лагерь, и после этого его семья быстро «уехала». Чанбин не хотел думать о том, что они сделали с семьей Джэхвана, и уж точно не хотел думать о том, что никогда больше не увидит своего лучшего друга. Как только человек попадал в трудовой лагерь, шансы выбраться оттуда сводились к нулю. И поскольку Джэхвана поймали при пересечении границы, шансов выбраться абсолютно не было.

***

Кёнчуль принёс с собой ещё больше плохих новостей. Это был последний его возможный визит домой. Количество работников на шахте стало минимальным, так что начальники больше не могут позволить себе отправлять шахтеров домой. Кёнчуль не называл точных цифр, но он думал, что ему придётся пробыть там следующие два года. Как минимум. Чанбин посмотрел на отца, как тот сидел на полу за столом, как была согнута его спина и как у него дрожали руки. Этому человеку не продержаться два года в шахтах. Чанбин дал бы своему отцу год, прежде чем его тело подведет его и им придётся самим отправиться в шахты, чтобы забрать его тело, прежде чем оно начнёт разлагаться. Эчжон также это понимала. Она начала слегка шмыгать носом, чего никогда не делала в присутствии своих детей. Она рассказала мужу об их текущей ситуации, и он побледнел, услышав, что всего через несколько недель у них закончатся их скудные сбережения. У них и раньше были тяжелые времени, и в теории, текущая ситуация не должна от них отличаться. Но на самом деле сейчас всё было по-другому. Чанбин и Сохён больше не были маленькими детьми. Эчжон и Кёнчуль старели, их тела понемногу предавали их, и годы беспокойства также оставляли свой след. Оглядывая комнату, Чанбин думал, что, конечно, они размышляют об одном и том же. Эчжон провела рукой по записной книжке, зажала бумагу между пальцами. Кёнчуль пересчитывал их сбережения с особой тщательностью, следя за тем, чтобы ничего не упустить. Глаза Сохён блуждали по их крошечному дому, центральной комнате, которая служила одновременно общей спальней, столовой и гостиной. Они все думали об одном и том же. Чанбин произнес это вслух. — Нам надо бежать.