connected in the deep.

26 апреля 2021 Иногда Джисон представлял себе, что существует две реальности. Одна, где всё происходило так, как окружающие его люди видели мир, и собственная реальность Джисона, где всё происходило так, как он хотел. Это был своего рода защитный механизм, к которому он пришёл в юном возрасте и который он до сих пор не мог полностью отпустить. В его сознании эти две реальности сосуществовали, и он наблюдал, как они развивались параллельно друг другу. Такая стратегия уберегала его в большинстве случаев от психического срыва, но также она ненадолго заставляла его забывать, что существовало на самом деле. И это было невероятно опасно. Иногда он погружался в свою собственную реальность и на несколько блаженных минут позволял себе поверить, что его мать не умирает. Сейчас он думал о ней. Химиотерапии не было. Никакой рвоты не было. Потери веса не было. Поездок в больницу не было. Она танцевала с Джисоном на его свадьбе, это была смутная концепция, которую он даже не потрудился представить в деталях. Самым важным было то, что она была жива, даже через десять лет в будущем, и это было вполне правдоподобно. — Ты понял часть о нервных импульсах? — прошептала Фахера, наклоняясь, чтобы посмотреть в блокнот Джисона. Джисон моргнул и вернулся в реальность — настоящую — в которой он сейчас находился в аудитории. Он посмотрел на стол. Он не записал не единого слова. Фахера ещё секунду смотрела на его блокнот, а затем снова откинулась назад, качая головой. — Ты можешь списать у меня, — прошептал Раахим с другой стороны от Джисона. Он слегка придвинул свой блокнот, исписанный своим аккуратным почерком. Джисон улыбнулся в знак благодарности. Раахим тоже улыбнулся. Это было красиво, хотя Джисон не был уверен, было ли это потому, что белые зубы Раахима приятно контрастировали с его светло-коричневой кожей, или потому, что улыбка вытянулась к его красивым тёмным глазам. Они были первыми, кто покинул лекционный зал, как только занятие закончилось. Раахим провёл их по оживлённым коридорам Университета Куала-Лумпура, где все они изучали Неврологию. Только Раахим на самом деле не хотел быть здесь; он хотел стать специалистом по судебной медицине, профессии, о которой Джисон никогда не слышал, пока Раахим не упомянул, что это карьера его мечты. Однако он был недостаточно умён для этого, поэтому выбрал Неврологию. А Джисон, закрыв глаза, выбрал специализацию наугад. — Я провалю промежуточный экзамен, — сказала Фахера, плюхаясь на стул в большом зале, который предназначался для совместных занятий небольших групп людей. Как в библиотеке, но без книг и команды вести себя тихо. — Ты знаешь, что этого не будет, — сказал Джисон, — ты говоришь это сейчас, потому что ещё должным образом не изучила материал, но как только ты это сделаешь, ты из всех нас получишь самый высокий балл. — Во всяком случае выше, чем у тебя, — с ухмылкой сказала Фахера. — Это не трудно, — тихо сказал Раахим, затем бросил на Джисона извиняющийся взгляд, когда Фахера громко захихикала. — Раахим становится колючкой. Мне это нравится, — сказала она, подмигнув. Это ужасно расстроило Раахима, который был известен своей добротой и неспособностью обидеть даже муху. — Я вижу твои волосы, — сказал он. Фахера уронила свой карандаш, потрогала свой чёрный хиджаб, но её волосы были надежно спрятаны под ним. Раахим высунул язык. Джисон рассмеялся. Джисон переписал записи Раахима, в то время как он и Фахера обсуждали разницу между гемианопсией и синдромом неглекта (одно было фактической потерей зрения, другое — нейрофизиологическим состоянием, которое влияло на внимание и осознание). Джисон использовал их голоса, чтобы заземлиться. В последние дни он всё чаще и чаще погружался в свои мысли. — Должны ли мы вместе позаниматься на этой неделе? — спросила Фахера, доставая свой ежедневник. — Я не могу в четверг, — немедленно ответил Джисон. Его мать должна была начать планировать свои похороны в четверг вечером, и она хотела, чтобы все были там, чтобы они могли обсудить все возможные варианты. — Без проблем, — легко ответила Фахера, — как насчет пятницы? Они согласились и Джисон поспешно переписал последние заметки Раахима в собственный блокнот. Он надеялся, что сможет позже всё прочитать. Они вышли из зала и пошли по лабиринту университетских коридоров. Они поболтали о предстоящем университетском спортивном дне, обязательном дне, заполненном занятиями, которые никого из них на самом деле не интересовали. Однако им нужны были кредиты, так что им не удастся пропустить это, как было в прошлом году. Фахера и Раахим отправились домой на автобусе, но Джисону в определённые дни, чтобы избежать задержек, было позволено использовать машину, поэтому он попрощался со своими друзьями на автобусной остановке перед университетом и пошёл на парковку. Дорога домой была пронизана тревожным постукиванием, сбивчивым пением и попытками не думать о гробах и его матери, лежащей в одном их них. Конечно, попытка была провальная. Тревога лишь слегка утихла, когда он припарковался перед знакомым с детства домом, но вновь вспыхнула, когда дверь открылась, и его мать медленно вышла на улицу, обмотав голову платком и держа худой рукой сумку. Она выглядела так, словно ей уже было место в гробу, и это заставило Джисона почувствовать себя виноватым даже за то, что он так подумал. Ему оставалось провести с ней всего несколько месяцев. Он не должен думать о таких вещах. Он открыл свою дверь, чтобы выйти и открыть пассажирскую дверь для своей матери, но она отмахнулась от него. — Здравствуй, моя любовь, — сказала Хава, садясь в машину и положив сумку на ноги Хава была красивой женщиной, несмотря на то, что рак и химиотерапия стерли многое из этого. Не осталось ничего, что указывало бы на тип и цвет её волос, а от её когда-то пышущей здоровьем фигуры теперь остались кожа да кости. Её пухлые розовые щечки впали, кожа стала почти прозрачной, а круги под глазами были темнее, чем настоящий цвет её глаз. Но огонь в них ещё не был потушен. Она всё ещё была жива, даже если не выглядела таковой. — Привет, мам. Как ты себя чувствуешь? — О, ты знаешь... — сказала она и замолкла. Хава не любила лгать, больше всего своим детям, но это не значило, что она хотела говорить правду. Всё было хорошо. Джисон увидел правду на её лице. Она была уставшей. Измученной. Джисон сглотнул и кивнул. — Я надеюсь, что пробок будет немного. Джисон всегда отвозил свою мать на приём в больницу. Его отец работал в течение дня, и у его сестры, Миры, ещё не было водительских прав. У Хавы больше не было возможности самостоятельно водить машину, кроме того, отправляться одной было кошмаром. Джисон представлял, что его мать сидела одна в приёмной, готовясь к вызову доктором Кханом, чтобы тот сказал, как быстро её состояние ухудшалось. Нет, Джисон преданно ходил со своей матерью на каждый проклятый приём, даже если он ненавидел каждую его секунду. — Как занятия? — спросила Хава. Джисон пытался вспомнить то, что он выучил — или скорее то, что он успел запомнить при переписывании конспекта Раахима. Его мать изучала Мандаринский язык и Китайскую культуру и работала переводчицей. Она была умна, задавала ему вопросы о неврологии и заболеваниях, и Джисону приходилось напрягать мозг, чтобы отвечать на них. Как он желал иметь больше усидчивости на занятиях. Хава заполнила пробелы в запутанном объяснении Джисона психоневрологических расстройств и завершила историю; она быстро всё схватывала. Большинство вещей. Не всё. — На выходных выходит новый фильм от Марвел, — сказала Хава, и Джисон знал к чему идёт этот разговор. Он не ответил, выглядя незаинтересованным, притворившись, что его внимание отвлечено дорогой. — Было бы неплохо, если вы с отцом его посмотрите? Ты был так занят учёбой, что заслуживаешь отдых. Ты знаешь это, правда? — Я знаю, — тихо ответил он, — но мне больше не нравятся фильмы Марвел. Последние несколько фильмов были де- чушью, — сказал он, помня о правиле не ругаться перед матерью. Это была ложь. На самом деле он бы с радостью посмотрел на последние новинки Вселенной Марвел. Он просто не хотел делать это с отцом. — Джисон, — сказала Хава с тихим вздохом, понимая, что он ей солгал, — я не знаю, что произошло между вами, но мне это не нравится. Джисон бросил на неё взгляд. Её губы дрожали. — Когда я умру, вам нужно будет поддерживать друг друга. Быть здесь для друг друга. А то, как всё сейчас идёт — я просто боюсь, что ты так отдалишься, что больше не будешь с ним общаться, — она всхлипнула, используя рукав как салфетку, — он старается, Джисон. Он правда старается. — Старается сделать что? — нагло спросил он. Он знал, что ему не стоило этого делать. Он на самом деле знал, что пытался сделать его отец. Аман и Джисон были довольно близки. Аман научил Джисона, как готовить роти джала, когда тот был маленьким, научил Джисона ездить на велосипеде. Несмотря на сильную связь с матерью, Аман был первым человеком, которому Джисон рассказал о своей симпатии и к девочкам, и к мальчикам, и его отец тогда сел с ним за кухонный стол после ужина и рассказал, что стоит делать, если кто-то начнёт унижать его из-за ориентации. — Он пытается всё исправить, — сказала Хава. Джисон почти усмехнулся. Она понятия не имела, что он сделал. Их семья два раза разваливалась на части. Первый раз, три года назад, когда Хаве диагностировали рак груди, следующий, несколько месяцев назад, когда стало ясно, что никакая больница не в силах помочь с этим. Но Хава и Мира не знали, что на самом деле их семья развалилась на часть третий раз. Это произошло несколько недель назад, когда Джисон узнал, что Аман изменял своей жене. Определенно, он и не думал узнать об этом. Он был бы наверное счастлив, если бы никогда не знал, как сильно его отец предал их семью. Но Джисон знал, и держать это в секрете хоть и казалось ему предательством, но также и единственно правильным поступком. Это был обычный пятничный полдень, когда Джисон всё узнал. Аман, признанный профессиональный шеф-повар, немногое знал о современных технологиях, поэтому попросил сына обновить что-то в своём телефоне. Сообщение пришло, когда Джисон над этим работал. Его родители всегда давали ему личное пространство, так что он решил поступить также со своим отцом, даже если ему было очень любопытно о содержании сообщения, которое включало красное сердечко в конце. Он свайпнул его, правда сделал это, но случайно на весь экран открылся чат. Джисон уже собирался выйти из переписки, когда заметил множество сердечек, страх наполнил его желудок ещё до того, как он прочитал какое-либо сообщение. Он прочитал всё. Женщину, с которой у его отца была интрижка, звали Сения. Она была красивой женщиной, с милыми глазами, восхитительными чёрными волосами и румяными щёчками. Она была похожа на Хаву, потому что была её младшей сестрой. Они начали эту интрижку сразу после того, как Хава получила свой первый диагноз. Сообщения были самой пошлой вещью, что Джисон когда-либо читал, не только потому что его отец максимально детально описывал то, что он хочет с ней сделать, но также потому что Сения говорила, как ей его жаль, ведь он проходит через такие сложные вещи, как ему было при этом грустно. После этого открытия он ничего не сказал. Ни Аману, ни Мире, и, конечно, ни Хаве. Он никогда не говорил об этом своей матери. Его отец заметил, что что-то не так. Джисон больше не готовил с ним, и у них больше не было ежедневных ночных киномарафонов. — Что-то не так? — спросил Аман одним утром, пока они готовили завтрак. Дома были только они. Мира уже была на занятиях, а Хава была в больнице. Джисон сначала его проигнорировал. Напряжение и злость поднимались внутри, такие сильные, что ему было трудно находиться в одной комнате с отцом. Когда он был рядом, Джисону хотелось начать ругаться или ударить что-то. Аман вздохнул. — В общем, когда ты будешь готов, тогда и поговорим. А, ты сможешь забрать свою мать после обеда? У Сении снова проблемы с посудомойкой, я собираюсь поехать и помочь с этим. Джисон больше не мог держать себя в руках. Он положил свою тарелку в раковину с большей силой, чем необходимо, что заставило его отца остановиться и повернуться к нему. — Я не знаю, что происходит, но в этом доме мы не ломаем вещи. Если ты расстроен чем-то, то скажи, — Аман положил сумку и облокотился о стойку, выглядя суровым. — Как же можно себя чувствовать, зная, что твоя жена борется за свою жизнь в больнице, пока ты спишь с её сестрой? — рот Амана открылся, на языке уже было отрицание, но Джисон ещё не закончил, — ты поэтому стал спать с Сенией? Потому что решил, что жена уже не такая привлекательная, как раньше? Потому что она должна выглядеть как Сения? Тебя не привлекает худая и изможденная жена, так что ты решил трахаться с той, что выглядит как её полностью здоровая версия!? — Ты лазил по моим вещам! — обвинил Аман. Джисон засмеялся, но его смех был далёк до весёлого. — Если ты не хотел, чтобы кто-нибудь узнал о твоей интрижке, то может тебе не стоило каждый чёртов день заниматься секстингом со своей свояченицей. Сения прислала тебе признание в любви, пока я обновлял на нём некоторые программы. Аман все ещё был шокирован, чтобы что-то сказать. Он даже не осадил ругательства Джисона, хотя ему не позволено было это делать. Аман побледнел. Пот начал образовываться на лбу. — Ты не можешь рассказать матери об этом, — тихо сказал он. Джисон взял свой рюкзак и ключи и прошёл мимо отца. Аман крепко схватил Джисона, потянув его назад. — Ты самый отвратительный и мерзкий человек, которого я когда-либо встречал, — выпали Джисон со слезами на глазах, — изменять своей жене, пока она умирает. Ты жалок. Он ушёл и после этого не говорил со своим отцом. — Пожалуйста, Джисон, — сказала Хава, нежно держа руку Джисона, когда он свернул на парковку больницы, — ради меня. Джисон улыбнулся и поцеловал её руку. Он не сказал больше ничего. Его мать также молчала.