Педагогическая поэма

Я проснулся от рявка сигнала к подъему. Алекс, как всегда, только поморщился, приоткрыл глаза и сразу же закрыл их. Мне вставать тоже не особенно хотелось, в последнюю неделю мы активно собирали все файлы к проверке, доделывали то, что должно было быть сделано уже давно, я с непривычки устал, ну и заключённые тоже получали больше обычного. А ещё снилась всякая тревожная муть, до утра почти ворочался, не выспался. Я сел, потянулся, широко зевнул. Тяжёлая мускулистая рука непреклонно плюхнулась мне поперек бедер, Алекс заворчал, хмурясь в полусне. Пришлось наклоняться к нему, целовать в висок, гладить по волосам и просить отпустить меня. — Не уходи, котик, — пробормотал он, поглаживая меня по бедру очень близко к заднице, — давай ещё полежим. — Тогда тебе придется сделать мне выговор за нарушение распорядка, — напомнил я, дёрнул его за ухо, — верно, господин главный надзиратель, сэр? — Законопослушный, как пиздец, — недовольно зевнуло начальство, но я все же получил свою свободу. Несмотря на недосып, у меня было прекрасное настроение. Я с аппетитом позавтракал, на прогулке поиграл с подросшими малышами. Полночь меня больше всех любила, черная, как ее папа, а подушечки на лапках розовые, крошечные такие. Я с огромным удовольствием тискал ее, а она даже каталась у меня на плече, хотя Пятнышко всегда шипела на нее за это. Милая Пятнышко вообще любила, чтобы потомство было рядом, не отпускала их от себя и котов не подпускала, хотя насчёт игр Черепахи с котятами ничего против не имела. После обеда я сразу отправился за свой терминал. Работы предстояло немало, нудной, несложной и уже серьезно мне надоевшей. Ну ничего, ещё только пара дней, всего пара дней — и мы закончим. А после проверки, когда подтвердится, что в колонии идеальный порядок, Алекс получит возможность увидеться с дочерью. Меня это так волновало — в хорошем смысле. Он по ней очевидно скучал, иногда так нежно улыбался, рассматривая ее портрет, так мило мурлыкал с ней. Мне почему-то очень нравилось, что он хороший отец, заботливый и привязанный к дочке, может быть, потому, что мой отец таким не был. — Миллер, зайди ко мне, — потребовал тот, о ком я только что думал. Я без сопротивления выполнил приказ, не забыв и заблокировать за собой дверь, — что там с ведомостью, готово? — Да, сэр, — вежливо ответил я, официально сцепляя руки за спиной. — Какой ты сегодня церемонный, — усмехнулся главный надзиратель, похлопал себя по колену. А мне только этого и надо, я с удовольствием оседлал его мощные бедра, подставился под поцелуи в шею. В последние дни мне все время так его хочется, хочется его прикосновений. Да и разве можно его не хотеть? Алекс расстегнул на мне комбинезон и усадил меня на стол, задрал футболку, наклонился, целуя мой живот. Уже на взводе, тяжело дышит — невозможно красивый, когда возбуждён. — Что это ты? — пробормотал я, ерзая, чтобы помочь ему стащить форму к коленям. — Может, меня заводит, когда ты называешь меня "сэр", — с лукавым прищуром предположил он, широко и с нажимом провел языком по моему члену через белье, глядя прямо мне в глаза. Я прикусил губу, даже пальцы на ногах невольно в ботинках поджались, — такой хороший мальчик. Застонав, я сдался и откинулся назад, упёрся локтем в терминал. Алекс тихо смеялся, гладя мурашки на моих бедрах, как будто не он завел привычку специально меня дразнить похвалой в разных вариантах. А потом — медленно и со вкусом растягивать. Прикусив губу, я зарылся пальцами в его мягкие волосы. Как только он может одним лишь ртом сводить меня с ума? Или дело в его взгляде? Я попытался двинуть тазом, потому что минет начинался мучительно неторопливо, но блондин требовательно прижал меня к столу и недовольно глянул — у меня даже живот поджался. — Куда-то торопишься? — проурчал он, самым целомудренным образом целуя головку и даже трогательно прикрывая глаза. Нет, я никуда не торопился. Я просто боялся сойти с ума, вот и все. Теплые пальцы с холодной смазкой в заднице двигались возмутительно неторопливо, я уже готов был заскулить и запротестовать, потому что растягивать меня долго нет необходимости. Но Алекс все же сжалился, встал, отпихнув свое кресло подальше. Стащить комбинезон через ботинки не представлялось возможным, так что он перевернул меня на живот. Я едва успел подставить руки и все равно чуть не клацнул зубами по столу. И дотянулся до панели блокировки, чтобы не отправить нечаянно командованию невнятное послание "на терминале занимались сексом и жали все подряд". — Тебе так идёт этот ракурс, — промурлыкал главный надзиратель, задирая на мне футболку. Я приподнялся на локте, чтобы сильнее прогнуться в спине, оглянулся на него через плечо, — а такой — ещё больше. Я охнул, сжался, когда он вставил. Движение было резким, даже слишком, как и всегда, когда он не хочет особенно нежничать, я придержал его за бедро, не давая насадить меня до конца и причинить боль. Алекс сбавил напор, дал мне двигаться самому. Я подался назад, цепляясь за край стола, жмурясь и невольно постанывая от ощущения неторопливого проникновения горячего члена. Прикусив край футболки, я без спешки, без большого размаха покачивался, вполне довольный почти активной ролью. Мы с Алексом хорошо совпадали, мне нравилось, как он вел себя в постели, но двигаться в точности так, как мне хотелось самому и в данный момент, оказалось охуенно. — Будь здесь игрушки, я мог бы часами смотреть, как ты себя трахаешь для меня, — прошептал мужчина, наклоняясь надо мной и властно прижимая мои руки к столу над головой, — выглядит шикарно, тебе идёт быть жадным до членов. Ну, пожалуй, он меня похвалил, судя по тону. И ещё по тому, что он стоял неподвижно, позволяя мне все делать самому. Правда, опыт подсказывает, что долго темпераментный и страстный мистер Макаренко так не продержится, но и я уже разогрелся, мне уже хотелось, чтобы он взял все в свои руки. Повернув голову, я бросил на него взгляд через плечо, как ему нравилось, облизнул пересохшие губы и, снявшись с члена, потерся задницей о жёсткие бедра. — О, так ты дразнишь меня, Миллер? — ухмыльнулся он, игриво прищурился и придержал меня свободной рукой за талию. — Самонадеянно. Разгоряченный Алекс сразу взял хороший темп, наклонился ко мне, не отпуская руки, прикусил за загривок. И властно не давал двинуться, словно отыгрываясь за начало. И все его проявления власти полны нежности, внимания, такие надёжные, что ими оставалось только наслаждаться, обожать их. Даже замирая перед ним, как перед опасностью, я чувствовал себя защищенным и спокойным. Несдержанно кусаясь, Алекс вжал меня в стол, зажал мне рот ладонью, приглушая немного стоны. Мне приходилось напрягаться, чтобы без рук удержаться ровно, но из-за этого только ярче ощущался каждый мелкий и сильный толчок. — Что, нравится? — хрипло спросил он, лизнул меня в ухо своим излюбленным жестом, прикусил мочку. — Ты такой милый даже когда совершенно блядски стонешь и подмахиваешь, как это работает? — Как насчёт... Пары уроков языка? — попросил я, едва ухватив немного воздуха. — Нет уж, тогда ты узнаешь мои самые грязные стороны, — тихо засмеялся бессовестный славянин, куснул меня за заднюю сторону шеи и ещё крепче вставил, — я бы признался тебе в любви, но ты же опять будешь сам себя с потрохами есть, пусть пока все будет так. Звучало интимно, так ещё и его шикарным низким голосом, похотливо севшим — великолепно. Но мне кажется, или он даже не запыхался? Хотя темп хороший, мне хватает, но ему-то самому нормально? Может, поза неудобная? — Ты там отлыниваешь, что ли? — я с подозрением оглянулся. Алекс расхохотался, выпрямился, даже отпустил мои руки. Но его горячая, взмокшая ладонь легла мне между лопаток, безапелляционно придавила меня к терминалу, едва давая вздохнуть. — Ты же знаешь, что меня дразнить опасно, Макс, — мягко протянул он, перекатив мое имя на языке. Я знал, да. И, возможно, провокация была самую малость намеренной. Но как же прекрасно было потом отходить от крышесносного, почти невыносимого оргазма. Мне даже казалось, что я ненадолго потерял сознание. Алекс дал мне посидеть у него на коленях, гладил меня по спине, мягко целовал в висок, в щеку, в шею. Эти его касания губ только ради самого прикосновения, как ощупывание, такие приятные. Нас заставил встать только сигнал к построению. Точно, точно, сегодня же прилетает новенький, юбилейный, номер сто. Его поселят в камеру, которую занимал раньше тот ублюдок, убивший Белого, но Джейми уже недоволен и напряжен, потому что он использовал привилегии своего служебного положения, чтобы жить одному в камере, а камеры для надзирателей с непрозрачными дверями. Если будет ещё один заключённый, ему придется объединиться с кем-то, значит, они с Майком потеряют удобное место. Всю прошлую неделю Джейми потратил на составление плана более интенсивных работ над строительством нового корпуса, на днях они должны были с главным надзирателем его обсудить. Мне не хотелось одеваться, не хотелось стоять на жаре. Хотелось ещё поваляться с чудесным мужчиной, чтобы он приласкал меня, погладил. Целоваться, болтать о чем-нибудь, обниматься. Мне нравится его тип тактильности, его кожа, температура тела. Вздохнув, я выпрямился, чтобы не выбиваться из строя. Соберись, Макс, соберись, совсем поплыл! Подумаешь, задница ноет от идеального секса с идеальным мужчиной, это не повод терять концентрацию. — Внимание, уроды, — спокойно окликнул главный надзиратель, пригладил волосы, — у нас новенький, ведите себя достойно — это первое. Второе — мы увеличиваем часы нарядов на строительстве нового корпуса, — по рядам строя прокатился вздох, будто они забыли, что проявляют недовольство там, где должны были иметь пять свободных часов в сутки и тратить их на сон, — недовольные уже с завтрашнего дня могут начинать жить в камерах по четверо, или вы, сукины дети, забыли, что не на курорте? Разойтись, идиоты! Грозный рык напомнил заключённым, перед кем они стоят, и настала тишина. В этой тишине были слышны только шаги расходящихся преступников. Я решил немного постоять на месте, чтобы не толкаться с ними, пойду потом заканчивать документацию к проверке. — Да уж, он точно такой грубиян, как я слышал, — мягко усмехнулся за спиной голос, от которого у меня шевельнулись волосы на затылке и побежали по телу наимерзейшие ледяные мурашки, — привет, малыш. Я осторожно обернулся, просто чтобы проверить, не кажется ли мне. Нет, не кажется. Зак. Закари Мейсон собственной персоной, великий и ужасный. В форме этапируемого заключённого. Здесь. Он здесь. Я попятился, и он с улыбкой сделал столько же шагов вперёд. Он нашел меня. Догнал. Что делать? Что я могу сделать? Бежать? Да, надо бежать, бежать! Ноги сами понесли меня подальше, через площадку, за склад, в лес. Да, да, в лесу я смогу спрятаться? Среди деревьев, в пещерке, в кустах? Оказавшись на берегу, я увидел перед собой только море. Бескрайнее море, до самого горизонта, которое словно говорило мне, что бежать некуда. Некуда, просто некуда! Нигде не спрятаться! Привалившись к стволу дерева, я обнял его, чтобы удержаться на дрожащих ногах, и зажмурился. Что делать? Как быть, куда прятаться? Он снова рядом, снова будет меня мучить, меня и тех, кто стал мне близок за эти полгода. И Алекса. Конечно же, он не простит мне, что я был с ним, ни за что не простит, заметит, что я привязался, будет издеваться над ним, чтобы я страдал. Поверить не могу. Может, я сплю? Это просто кошмар, я проснусь, да, проснусь, и Алекс будет ворчать, что я пинался и своровал у него даже второе одеяло, просто я сейчас проснусь... — Деревья ядовитые, — мягко напомнил мне голос, который я и хотел услышать. Плевать, пусть так, я лучше умру прямо сейчас! — Макс, отпусти, — главный надзиратель отодрал меня от спасительного тонкого ствола и усадил на траву, сел рядом, — это из-за него ты здесь? Да, наверное, он все понял. И изнасилования упоминал, и мои табу знал, все видел. Даже то, что убийство мое было постановочным. — Я не знал, что мне делать еще, кроме как прятаться, понимаешь? — пробормотал я, пытаясь закрыться от него руками. — Не трогай лицо теперь, — предупредил Алекс, ухватил меня за запястья и опустил руки. Наверное, я расскажу ему. Может, он тоже будет испытывать ко мне презрение, как все остальные, так будет даже лучше, разойдемся, он не пострадает. — Мне было семнадцать, когда ко мне подкатил парень постарше, — сглотнув ком в горле, я смотрел строго вперёд, скрестил ноги, — он был милым, все было довольно весело. На втором свидании он потащил меня в отель, мне казалось, что это слишком быстро, но он мне так нравился, и... Он сказал, что я бревно, — рядом хмыкнули. Ну, теперь-то я знаю, что дело в том, кого ты хочешь, а не хочешь ли ты просто секса, потому что подросток, — я расстроился, конечно. А вместо расставания или, не знаю, курсов эротического массажа он позвал свою охрану. Меня пустили по кругу шесть здоровых мужиков, а я даже поверить в это не мог. Мне было страшно, больно, я рыдал и умолял, а он просто смотрел, и все. Потом, когда все устали, я уже вообще шевелиться не мог, он моей головой сделал себе горловой и сказал, что так гораздо лучше, — сейчас это звучало даже сюрреалистично. Я помню, как плакал, но уже не помню, почему мне было так страшно. Сейчас меня абсолютно не беспокоит сексуальное насилие, лишь бы боль не причиняли, — копы заявление мое не приняли, потому что я даже подумать не мог, что Зак окажется наследником межгалактической мафиозной семьи. Я пытался прятаться от него, — усмехнувшись, я почесал нос о плечо, отвернувшись ненадолго от Алекса ещё сильнее. Стыдно немного от того, что я такой... Использованный. Будто он начал отношения со старой и побитой жизнью проституткой, — но он всегда меня находил. И сам никогда не насиловал, или отдавал своим парням, или шантажом заставлял меня согласиться. Он вызнал обо мне все, вплоть до вкусов, хобби, всегда подкидывал мне то, что должно было понравиться, а потом называл неблагодарным, — меня смущали и потом даже раздражали его дорогие подарки, потому что он вызнавал все у третьих лиц, я чувствовал себя как под круглосуточным наблюдением, — из-за него меня чудом не выгнали из колледжа, потому что ему не понравилось, как я набрал массу, худым я нравился ему больше. Один раз я не послушался его, и он прямо у меня на глазах убил мою собаку. Ему нравился мой нос, он часто говорил, что он красивый и благородный, а я был дураком, ну и молодым еще, задиристым, сделал пластику. За это он пытками и изнасилованиями довел мою сестру до самоубийства. Мама с ума сходила, потому что, когда я был маленьким, отец тоже покончил с собой, а он ей сказал, что это была моя идея и просьба издеваться над Моникой. Она меня ненавидела, ненавидела до самой смерти, даже в предсмертной записке написала, что травит себя из-за того, что не может дышать со мной одним воздухом, — я сам не заметил, как начал тараторить, и попытался говорить медленнее, перевел дух. Я так давно никому не рассказывал об этом, да и никогда не рассказывал всю историю целиком, — Зак ошибся в том, что мне стало нечего терять. Я ни с кем не сближался, иногда только мог найти партнера на ночь, не более, потому что он просто с ума сходил, если меня трахал кто-то другой, мучил и убивал этих парней, мне такого для них не хотелось. Я переехал на другую планету, но в пределах сектора ему принадлежало все, а в другие сектора меня не выпускала таможня, потому что он оформил на меня кредит, который невозможно было выплатить даже за две жизни. Когда он встал во главе семьи, мне начали отказывать в работе. Вообще в любой, потому что он хотел, чтобы я пришел к нему. Тогда я начал продавать свое тело, чтобы хотя бы заработать на еду, ну и его побесить, конечно. Я думал, он меня убьет, — усмехнувшись от воспоминаний о его бессильной злобе, я сжал зубы покрепче. Наверное, зря я это сказал своему партнеру, мы предохраняемся, но только во время анального секса, он целует меня, отсасывает мне, один раз у меня треснула губа, так он зализывал ее после поцелуев, контактировал с моей кровью, — мне больше ничего не оставалось, кроме как бесить его. Он снял запрет на работу, и я подал заявление в миссию освоения, хотел улететь куда-нибудь на замшелый аванпост, хоть кем там работать, ну, думаю, ты понимаешь, отказ пришел за день до вылета. Иногда я уставал убегать и сопротивляться, даже жил с ним, делал все, что он хочет. Но это злило меня, я не хотел быть слабаком, не хотел подчиняться, его тоже не хотел. И с ним так просто не договоришься, под него нельзя подстроиться, он никогда не делает все одинаково, поэтому я даже за абсолютное послушание мог получить по морде, — я поежился от воспоминаний о постоянном напряжении, постоянном чувстве страха, постоянном ожидании его возвращения домой. Я так его боялся, что толком ничего не мог делать, потому что не знал, придет он добрым и ласковым или будет срывать на мне злость за всех сразу. Может, Алекс подумает, что я молчал, вот мне никто и не помог? Я скажу ему, скажу, что кричал об этом на каждом углу, писал заявления, рассказывал, а получал только презрение и обвинения в ответ, — но хуже всего было то, что мне никто не верил, понимаешь? Я поначалу жаловался, но мне говорили, что я должен радоваться вниманию такого мужика, что ему надо больше секса, а я не даю, вот он и бесится, что можно было бы и смириться уже. А почему я должен был смириться? — меня так бесили эти слова о смирении. Я не раб, не ребенок и имел свои права и свободы, ведь так? — Любовь — это тяжелый ежедневный труд, как мне говорили. А почему я должен трудиться, если он мучает меня, мою семью, вынуждает меня отказываться от всего, что мне нравится? Типа, он нормальный, просто я специально его злю, а все проблемы в наших отношениях только от того, что я не хочу подстроиться под него, понять, учитывать его потребности. Ну да, я со своими проблемами и нюансами человек, но я же живой человек, а не секс-дроид, чтобы всегда все только ему было! — разозлившись, как всегда, я хлопнул себя по коленям. Ублюдское отношение ко мне как к его игрушке было у всех только потому, что он от рождения был богаче, наделён властью, а я был простым парнем. Но это не давало ему права покупать мою жизнь. — Вроде как, он грубый от природы, но не избивает же меня до больницы. И я сам его специально довожу, а все, что в ответ — просто реакция на провокации, понимаешь? А если мне не оставалось ничего, кроме этих провокаций, чтобы хоть немного власть над собственной жизнью почувствовать, что тогда? — сейчас я понимаю, как был наивен и глуп, сейчас понимаю, что надо было терпеть. Но не хочу терпеть и сейчас тоже, а тогда это было невыносимо, мне хотелось из кожи вывернуться, физически было плохо от его присутствия и улыбок. — Когда я боялся или уставал бунтовать, он сам всегда говорил, что мне, похоже, просто нравится, когда меня бьют и унижают, получил порцию — и успокоился. А он сильный мира всего, ему положено доминировать, мне же положено ноги ему вылизывать и благодарить на каждом выдохе за оказанную мне честь! Повезло со внешностью, значит, должен расплачиваться за нее своим телом вечно, да? Да и вообще, если у меня встал — значит, я хочу, все остальное его не волновало, — вздохнув, я поджал губы. Алекс тогда сказал, что не хочет знать подробности моих изнасилований, но... Раз уж я начал, надо и закончить. Рассказать все. Хотя полноценное "все" заняло бы много часов, у меня накопилось много обид, — он пичкал меня афродизиаками, наркотиками, еще хрен знает чем, добивался стояка и трахал, считая себя в своем праве и вообще благодетелем, потому что доставляет мне удовольствие. Чтобы хоть как-то избежать этого, в последние пару лет я начал имитировать психологические расстройства, типа, мне неприятен секс, все такое. Пришлось отказаться и от других партнеров, но зато он ко мне меньше лез, жалел меня, твердил, что любит. Иногда срывался, а потом я же еще был виноват, потому что у нас секса нет, а он же мужчина, ему надо, у него стресс и перестрелки. И мне еще доставалось от его и моего окружения, потому что взрослый человек с расстройствами сексуального поведения или просто не желающий затащить в койку такого богатого и влиятельного красавчика, по их мнению, какой-то больной, урод, которому нужно лечение, — усмехнувшись, я прищурился на солнце. Пожалуй, мне просто не повезло с людьми, которых я знал, — я ненавидел себя, ненавидел свое тело, ненавидел его, но мне никогда не хватало сил покончить с собой. Я боялся, наверное, а еще не хотел порадовать его тем, что все же сломался, держался из последних сил. Хотя иногда казалось, что это будет отличным способом побесить его хорошенько. Мне все говорили, что я дурак, сам виноват, мог бы подстроить его под себя и веревки вить, виляя задницей. А я не хотел, — почему-то слезы навернулись на глаза. Я не ревел уже очень давно, а тут вдруг проняло старой обидой, — я просто не хотел быть с ним, вот и все, почему я должен был? Никто не мог мне помочь, наоборот, мне завидовали, выдавали ему, если я пытался спрятаться, потому что бедный, бедный Зак, у него такой взбалмошный возлюбленный, только и делает, что дразнит и выводит. Блять, да никто даже не хотел меня пожалеть, потому что я обязан был смириться, подчиниться и полюбить его. А если и не любить, то молчать и улыбаться, как игрушка какая-то, — в целом, игрушкой меня и воспринимали. Он сам, его семья и подчинённые, его друзья, такие же богатые и больные, — когда он объявил, что женится на мне, даже не спросив моего мнения толком, я запаниковал. Я бы точно больше никогда не смог сбежать, никогда бы не избавился от него. Поэтому я сделал вид, что заинтересовался маньяками, за минет выпросил у него базу и выбрал себе давно умершего преступника, которому дали сто пятьдесят лет. Сроки ужесточились, я проверил, так что мне точно должны были дать пожизненное. Если бы меня просто посадили, он бы сделал так, что моя камера была бы в его поместье, не иначе, — может быть, не нужно рассказывать об убийстве. Если Алекс будет считать меня таким же мерзким отбросом, как всех остальных? Если он оставит меня из-за того, что я сам с собой сделал, а не из-за того, что со мной сделал Зак, я, наверное, сразу и умру. Но и открыться нужно, он был для меня заботливым и мягким партнёром, он заслужил знать всю правду, — мне было жалко убивать человека, но я решил, что моя жизнь мне дороже. Следующим планом было покончить с собой, но я боялся, что не смогу, дам слабину и снова окажусь в его руках. Эта мысль меня с ума сводила. Я дождался, пока он уедет на неделю, выбрал старого наркомана, у которого не было ни семьи, ни жилья, убил его так, как было в материалах дела, чтобы точно получилась нужная степень жестокости. Когда мне было противно расчленять его, я вспоминал Зака и, знаешь, это придавало сил. Правда, я не рассчитал, пришлось ждать патруль почти три часа, чтобы меня точно застали на месте преступления, иначе его адвокаты бы нашли другого виновного. Убивать копа мне не хотелось, так что я ранил его в ногу, вроде бы, он еще до приговора вернулся на службу. Я все время твердил, что это я, рассказал все подробности, отказывался от его дорогого адвоката, и... Ну, и вот я здесь, — криво улыбнувшись, я прищурился на яркие блики на мелких волнах, — я чувствовал себя таким свободным и счастливым, а теперь... — мне снова захотелось заплакать. Не просто полились слезы, а именно захотелось. Больше от безысходности, как над окровавленным телом Маки. Моя маленькая Маки в жизни даже не рыкнула ни на кого, всем виляла хвостом. Я тогда рыдал, понимая, что не смогу вернуть ее. И тогда же я понял, что никогда не смогу вернуть себе свою жизнь. Все мои надежды на это опять пошли прахом. — Теперь я с ним здесь навсегда. Даже подумать не мог, что он все бросит, если честно, — а еще я должен побеспокоиться о том, кто помог мне стать счастливее. Я просто обязан, — наверное, нам лучше все прекратить, прости. Алекс молчал. Мне было не по себе от этого. Наверное, он злится, мы старались не лезть друг другу в прошлое, а я вывалил всю свою жизнь перед ним, не самую приятную. Страшно повернуться и посмотреть, страшно узнать, что он сделает так, как я предложил. Но я ведь решил, что буду храбрым, да? Алекс смотрел на меня с жалостью. С состраданием. Он жалел меня. Хоть кто-то пожалел меня, а не сказал, что я сам дурак, да неужели? Может быть, дело действительно не во мне? — Ты думаешь, что я его боюсь? — тихо, но твердо спросил он. Сглотнув, я отвернулся. Думаю, что нет. А стоило бы. — Все равно мы здесь надолго, давай я помогу тебе. — Он убьет тебя, — прошептал я, пытаясь закрыть лицо руками, но он в который раз перехватил их и опустил, — или похуже, превратит твою жизнь в ад. — Мне тут это каждый второй обещал, — хмыкнул Алекс. Могу ли я так с ним поступить? Взвалить на него это? Ведь все равно в конце я сдамся и приду к Заку, он обязательно сделает так, чтобы я пришел сам, по своей воле. Но, может быть, я могу ещё немного побыть с Алексом? Все равно ведь начнется месть, этот невыносимый собственник не простит мне своеволие, это убийство, эти полгода без него. И воздействовать прямо на меня вряд ли будет, это не в его стиле. Он уничтожит меня, размажет, лишит всякой силы воли — как и раньше. Может быть, поэтому ему со мной до сих пор весело — потому что я трепыхался и сопротивлялся, не давал себя сломать. Может, стоило подчиниться и все? Ему бы наскучило? Но тогда во мне не осталось бы ничего от меня самого. Хотя не уверен, что сейчас во мне есть многое от того Макса Миллера, с которым он познакомился почти семнадцать лет назад. Половина моей жизни прошла под гнетом Зака, надо же, вот так новость. Протяну ли я ещё хотя бы год? Чтобы не задаваться лишний раз этими вопросами и ответить на предложение Алекса, я просто привалился плечом к его плечу и закрыл глаза. Моя жизнь в очередной раз кончена.