Педагогическая поэма

— Ладно, пойдем, — вздохнув, Алекс встал, потянул меня за локоть, — надо тебе руки обработать, а то интоксикация будет. Осознав, что обнимался с ядовитым деревом, я почувствовал себя совершенно тупым. Непроходимо, даже не по-детски, а просто немыслимо тупым. Тысячу раз ведь говорили! Даже Пятнышко котят своих научила, они к деревьям и близко не подходят, а я что? Обо всем забыл, что ли, стоило только Заку появиться в поле зрения? Цыкнув, я хотел почесать затылок, но главный надзиратель придержал мою руку. И тихо засмеялся, когда я вздохнул с разочарованием в себе, сам взъерошил мне волосы, мягко почесывая. И у меня даже получилось выдавить ответную улыбку. Немного полегчало. Меня сперва накрыло паникой, но теперь уже лучше. Может, потому, что получилось выговориться, может, из-за обещания помощи, не знаю. Или просто случилось то, чего я боялся и непроизвольно ожидал, вот, первая волна удивления прошла, теперь уже могу успокоиться. И заметить, что покрасневшую от токсина кожу на ладонях ощутимо жжет. Но ноги меня не держали. Колени дрожали так, будто я пробежал километров двадцать, да и в животе немного крутило, слабость какая-то напала. Алекс несколько секунд наблюдал, как я спотыкаюсь, а потом подхватил на руки. Я обхватил его талию ногами, больше рефлекторно, придерживаясь за плечи и стараясь не прикасаться к нему ладонями. — Увидят же, — пробормотал я, по непонятной причине смущаясь. — А то кто-то не в курсе, — хмыкнул блондин, размеренно шагая назад, к территории колонии. Я поджал губы и прижался к нему поближе, положил голову на плечо. Акт собственничества. Он показывает свое право прикасаться ко мне, показывает, что я ему доверяю — и далеко не всем. Только одному человеку. Мне не нравится. И его не стоит провоцировать. Я не вещь и не переходящий трофей, чтобы мной размахивать перед носом у предыдущего владельца, показывая язык. Вздохнув, я только поближе прижался и уткнулся носом в теплую шею. Я не совсем прав. Алекс просто помогает мне, потому что я не могу идти сам. А несёт меня именно так потому, что мы давно близки и знаем тактильные привычки друг друга. В целом, он меня и трахал даже в такой позе, у стены. И не раз. Голоса вокруг подсказывали, что мы уже во дворе. И мне почему-то стало неловко, даже стыдно. Как-то привык уже, что не афишируем отношения, хоть и не скрываем. И теперь такая демонстрация, открытая, почти наглая. Хотя, наверное, меня бы это не волновало, если бы... Если бы не было заключённого номер сто. Чтобы не думать о плохом, я постарался сосредоточиться на ощущениях. Крепкие плечи, теплое плотное тело, сильные руки. Я ощущал его целиком, всем торсом, и это было приятно. Дышал Алекс спокойно, будто не нес на руках немаленького накачанного мужчину. — Господин майор, а что это у вас за милый питомец? — я даже вздрогнул, услышав рядом голос Зака, невольно прижался крепче к Алексу, на мгновение испугавшись, что он отдаст меня ему, просто передаст из рук в руки. Но, кстати, это что, славянский язык? Звучание похожее, как мне показалось, но... — Если ты хотел меня впечатлить, сотый, то у тебя не вышло, — спокойно, сдержанно, холодно ответил главный надзиратель, как всегда общался с заключёнными, — не господин майор, а товарищ майор, да и акцент ужасен. Значит, это точно был его родной язык. Но откуда Зак узнал? Как он узнал, что я с Алексом? Ведь нет никакой связи, кроме как через командование, а им такие мелочи не интересны и в отчеты не попадают! Откуда? У него здесь есть шпион? Он присматривал за мной? Смотрел за мной, да? Нет, нет, надо думать рационально. Дело, думаю, не во мне, он готовился либо использовать главу колонии, либо подмять под себя, это ведь Зак, ему везде надо руководить. Да, точно, дело не во мне, не в наших отношениях, все хорошо, все нормально, спокойно, Макс, спокойно, все хорошо. — Что ты дрожишь? — негромко спросил Алекс, погладил меня по спине. И, после звука открывания двери, куда жёстче приказал: — Исчезни, быстро. Санчасть была единственным местом, где поддерживалась прохлада. Так что мы, по идее, должны быть скрыты от чужих глаз. По крайней мере, от холодного воздуха, может, будет не так жечь руки. Каким же надо было быть идиотом, чтобы обниматься с деревом? Мужчина усадил меня на койку, открыл несколько ящиков в поисках чего-то, а потом бросил на покрывало рядом со мной несколько упаковок смазки. Сейчас? Серьезно? А как же мои ожоги? И я вообще не хочу. Сейчас — не хочу. Если в нем проснулся инстинкт и надо срочно пометить то, что считает своим, то я бы сказал, что это только его проблема, уж точно не с Заком поблизости и вообще после первой за долгое время встречи с ним трахаться с кем-то ещё. Даже если это Алекс. Нет, я не могу. — Что бы значило это выражение лица? — хмыкнул Алекс, садясь рядом и распечатывая одноразовую антибактериальную салфетку. — Методом проб и ошибок мы выяснили, что смазка лучше всего помогает при ожогах от коры, — ох, вот как... Ну, не думаю, что мог догадаться, это не самый очевидный способ лечения. Он взял меня за локоть, поднял немного мою руку и осторожно, едва ощутимо прикоснулся, протирая салфеткой покрасневшую кожу, — она дезинфицирует, снимает воспаление и охлаждает, пленка не пропускает загрязнения. — Прости, — пробормотал я, потому что опять плохо о нем подумал без видимой причины. И ещё, пожалуй, стоит извиниться за другое, — и за то, что он прилетел, прости. Я не... — Ты не должен извиняться, — спокойно перебил главный надзиратель, покачал головой, — такому, как он, самое место в тюрьме, не просто так же ему дали восемнадцать тысяч лет, — какая-то совершенно невероятная цифра, не укладывается в голове, — а то, что он тебя преследует... Ну, если он — маниакальный ублюдок, не понимающий отказов, то тебя только пожалеть можно. Поджав губы, я отвёл взгляд. Наверное. Я уже давно привык считать, что сам во всем виноват, что все делал не так. Родился не таким, улыбался ему слишком искренне, дал ему заинтересоваться собой. Может быть, Алекс и прав, я ведь отказывал, прогонял, говорил, что ненавижу, убегал — просто он не слушал. Осторожно протерев мне ладони, Алекс немного задрал рукава комбинезона, проверил, чтобы не были задеты предплечья. Хорошо что я не закатывал их, а то вымазался бы в ядовитом веществе по локти. — А на ткани не осталось? — уточнил я, думая, что надо бы просто снять поскорее эту одежду. — Эта хрень летучая, так что, думаю, нет, — он расстегнул комбинезон, стащил рукава вниз, помог мне аккуратно высвободить руки, — болит? — Немного, — буркнул я, пытаясь расслабить пальцы. Кожа горела и пощипывала, особенно при движениях, так что их стоило минимизировать. Все же, какой дурак, зачем было трогать дерево? Алекс очень осторожно выдавливал понемногу смазку мне на ладонь, кончиком пальца распределял, явно пытаясь сформировать нечто вроде перчатки. Правда, на тыльной стороне так не усердствовал, там все было и так нормально. Ладони, пальцы, между пальцами, запястья — он терпеливо и методично обработал все. Пока заканчивал со второй рукой, я уже чувствовал, как проявляется плёночный эффект на первой. Пленка тонкая, гибкая, но прочная, ее почти нереально прорвать, не прилагая для этого усилий специально. В конце концов, ее предназначение очень серьезное — контрацепция и защита от инфекций. — Так, а теперь ложись, — Алекс отодвинулся и похлопал по своему бедру. Зачем? Куда ложиться? А как же руки? Смазка должна застыть, — похоже, ты пытался пробить дерево лбом. Фыркнув от неловкости, я неуклюже, держа кисти на весу, развернулся и откинулся назад. Он подхватил, помог лечь плавно. Наверное, то, что я так ему доверяю — ошибка. Но иначе с ним и не выйдет. Он терпеливый, настойчивый, достаточно тщательно бдит свое личное пространство — поэтому с ним комфортно. Но из-за личного пространства мы друг о друге ничего не знаем. Правда, теперь он знает о моем худшем кошмаре, наверное, я могу узнать его? Хотя ответ мне и так известен — то, во что превратилась его жизнь из-за защиты девушки на улице. — Расскажешь мне про свои самые длинные отношения? — попросил я, закрывая глаза, чтобы не видеть, если он будет очень недоволен. Алекс хмыкнул, протирая мне лоб и висок мокрой, холодной и остро пахнущей салфеткой. — Ты ведь знаешь про мои. — И ты называешь это отношениями? — желчно фыркнул он. — Ну, вообще-то, самые длинные отношения у меня с тобой, — я от удивления взглянул на него. Блондин мягко улыбался, — я редко встречался с кем-то дольше пары месяцев, а с тобой у нас скоро уже полгода. Но ты, видимо, имел в виду мой брак, — закрыв глаза, я кивнул. Даже не верится, что мы... И что у него не было ничего серьезного, и что он не считает брак отношениями, и что мы уже так давно вместе — все это удивительно, — мы с Алиной дружили с детства, — он впервые назвал ее при мне по имени, надо же, — сколько себя помню, мы были вместе. Она меня... Не то чтобы она меня уравновешивала, тоже оторва, но хотя бы контролировала. Я был самоуверенным, хорошо дрался, нравился всем, а потому регулярно влипал в неприятности, — хочу увидеть юного Алекса, подростка, до смерти хочу, потому что не могу его таким представить, — один раз я перестарался со своими шалостями, и меня поставили перед выбором — или колония для несовершеннолетних, или учебка, — ничего себе, вот это "шалости" у него были... Сложно представить требовательного в плане порядка и дисциплины мистера Макаренко хулиганом, — так я с родной планеты и улетел. Потом меня распределили в часть, и, представь, Алина уже была там. Отучилась на военного психиатра, ее тоже распределили. Мы не виделись четыре года, повзрослели немного, я вдруг увидел, какая она красивая, так что наша дружба... Обрела горизонтальные привилегии, если ты понимаешь, о чем я, — я понимал, а потому кивнул. Даже мило, что он женился на подруге детства, понятно, почему не считает это отношениями, — у нас все было тихо и спокойно, мы снова дружили, только ещё и трахались периодически, а потом меня перевели в другую часть, даже на другую планету. Терять то, что у нас сложилось, не хотелось, так что мы по-быстрому поженились, и ее перевели вместе со мной. Мы друг друга не любили, это надо понимать, у нас не было романтики или ещё каких-то милых штук, просто нам было приятно общаться, комфортно жить рядом, мы попадали в типажи друг друга, — нет, я не могу представить, как можно жить с кем-то, считать другом и... Нет, нет, это бред, — я не жадный, не возражал бы, если бы она захотела завести себе кого-то, кого любила бы, но никак не складывалось. Я быстро продвигался по службе, у нее тоже все было хорошо, а в один вечер она меня взяла за ухо, — он даже продемонстрировал, щипнув меня за край уха, — и сказала: "Сашка, я хочу ребенка". И замолчал. Я приоткрыл глаза, прищурился, словно успел отвыкнуть от света. Алекс так мягко улыбался, что я сразу понял, о чем это было. — Она была беременна? — предположил я. — Хотела забеременеть, — поправил он, снова проводя салфеткой по моему лбу, — я подумал, что это неплохая мысль, к тому же, у женщин с детьми множество льгот и пособий, зарплату бы подняли, налог на бездетность сняли, в общем, у нашего желания было и практическое подкрепление, — не понимаю, как двое друзей могут завести общего ребенка. Не укладывается в голове, — беременность была сложная, но, когда я впервые взял на руки Алису, такую крошечную и хрупкую... — вздохнув, он самым нежным образом улыбнулся, это было так красиво. — Непередаваемое чувство, правда. Видимо, тогда в нем и проснулись эти сильные отцовские чувства. Мой отец не был таким внимательным и трепетным ни ко мне, ни к сестре. Да и к себе тоже, в принципе. Приятно знать, что где-то существуют... Или существовали такие крепкие и, не побоюсь этого слова, дружные семьи. — Очень мило, — пробормотал я, осторожно трогая пальцы. Кажется, уже сформировалась пленка, — и имя символичное, красиво получилось. — В смысле? — Алекс немного наклонил голову к плечу и так же мягко потрогал мой лоб. Я совсем не чувствовал там жжение, наверное, ненадолго прислонился этим местом, уже и не вспомню. Я даже плохо помню, как оказался на берегу, не говоря уже о деталях пути. — Ну, Алина и Саша, — пояснил я, не понимая, почему именно я об этом говорю, а не он мне рассказывает, — Али-са. Алекс засмеялся. Просто в голос заржал и хлопнул себя по свободному от моей головы колену. — Ничего себе! Я и не додумался! — наклонившись, он сочно чмокнул меня в губы. — Вот это да! Расскажу девочкам, когда в следующий раз свяжемся, это же охуенно! Приятно было видеть его таким радостным. Приятно, что я смог его развеселить. И, поскольку прозвучал сигнал к обеду, нам пришлось покинуть прохладный медицинский пункт. Алекс связал мне рукава комбинезона на поясе, чтобы не висели до земли, но я все равно чувствовал себя донельзя нелепо, держа руки перед собой полусогнутыми. Дать что-то в них — и будет вылитый бурундук или белка. Я невольно сглотнул, когда понял, что Зак стоял, подпирая плечом стену жилого блока. Ждал, когда мы выйдем? Он улыбнулся мне, и по плечам и спине побежали ледяные мурашки. Что же делать? Что мне теперь делать? Как я буду от него прятаться? Ведь бороться невозможно! Главный надзиратель придержал меня за плечо и остановил. Пока очередь медленно втягивалась в приземистое здание столовой, мы просто стояли рядом. Под холодным взглядом Зака, от которого у меня тряслись поджилки. Он накажет меня. Накажет Алекса. И накажет его так, чтобы я тоже страдал от чувства вины. Может, просто пойти уже и утопиться? Или на стройплощадке поискать, должна же быть какая-то веревка или леска, да? — Послушай меня, Макс, — едва различимым шепотом попросил Алекс, глядя на меня прямо и очень мягко, даже непривычно, — я с тобой. И я буду с тобой, пока мы оба этого хотим, никто мне не помешает, ты понимаешь? — сглотнув, я кивнул. Не факт, что это к лучшему для нас обоих, но обнадёживает. — Я хочу целовать тебя, Макс, — ещё тише сообщил он, наклоняясь к моему уху, — каждый вечер, каждое утро. Обнимать тебя, говорить с тобой, смотреть на тебя за работой. Не бойся, он не заставит меня бросить тебя, — прошептал он, ласково куснул меня за ухо. Я невольно вздрогнул. Не от укуса, знакомого, мягкого, интимного. А от того, что Алекс понял. Люди уходили от меня, не выдерживая давления Зака, сдавались, бросали меня одного. И я так рад слышать, что мистер Макаренко твердо намерен быть со мной, несмотря ни на что. Но ведь... Ведь это отличная идея, да? В столовой мы разошлись, Алекс пошел к своему небольшому столу, который делил с Джейми, я же присоединился к своей обычной компании. Семьдесят третий, сорок девятый и тридцать седьмой даже взяли для меня порцию, раз я опоздал. И хохотали над моей беспомощностью, вызванной ожогами большой степени тупости. Чтобы не смущаться лишний раз, я уткнулся в паек и осторожно пошевелил пальцами, пытаясь придумать, как поудобнее взяться за приборы. — Не мучайся, я помогу, — почти простонал тридцать седьмой, утирая слезу и накрывая ладонью мою ложку. — Я присоединюсь? — я вздрогнул от раздавшегося совсем рядом мягкого голоса, непроизвольно втянул голову в плечи. — Нет, мы привыкли сидеть так, — все ещё весело, но неожиданно твердо отказал Майк. Я сглотнул. Нельзя с ним спорить. Прямо он почти никогда не вступает в конфликт, но вот нагадить исподтишка и чужими руками умеет превосходно. — Ты, кажется, не понял, вопрос был риторический, — с улыбкой в голосе, но заметно холодно уточнил Зак. — Нет, это ты не понял, — совсем уж сладко усмехнулся тридцать седьмой. Я потянулся к нему, осторожно коснулся запястья. Не надо. Не надо ради меня. Он все равно получит, что хочет, зачем кто-то снова должен страдать? — Слышь, новенький, съеби от него, — лениво окликнул один из здоровяков за соседним столом, — нам Ричардс геноцид устроит, если доведешь его куклу до слез. Прозвучало грубо, противно, но, возможно, вполне правдиво. Джейми всегда на стороне Майка. — Мы к этому вернёмся, — дружелюбно пообещал Зак, все же отходя в сторону. Это плохо кончится. Это все очень плохо кончится! — Ты как, нормально? — заботливо спросил сорок девятый. Я попытался что-то из себя выдавить, но не получилось, горло будто сдавило. Надо бы поблагодарить. Сказать, чтобы не вмешивались, иначе будет только хуже. И мне, и им. Но что же делать? Как им объяснить? — Ты белый, как будто уже мертвый, — доверчиво сообщил тридцать седьмой. Остальные за столом синхронно фыркнули, видимо, зная настоящий оттенок кожи трупа, — давай, поешь, потом расскажешь. Нет, это плохо кончится. Он будет их мучить, наказывая, и от этого буду мучиться я. Для всех будет лучше, если я скорее умру.