Педагогическая поэма

Зак сунул руки в карманы и спокойно пошел рядом со мной. Я хотел побыть один, где-нибудь в лесу посидеть, в тени и тишине. Но сейчас стоит быть аккуратным. Ему может прийти в голову, что будет забавно дать мне и Алексу надежду, а потом все отменить. Но пока что, кажется, он настроен остаться со мной здесь, фактически, наедине, без Алекса, который сильно мешает завладеть моим вниманием. Просто подождать до завтра — делов-то. Просто не умереть ещё сутки. — Ты сейчас такой милый, — уже почти под деревьями Зак взял меня за руку, пришлось остановиться. Сейчас его точно не стоит злить, просто чуть-чуть потерпеть, — сам не знаешь, чего тебе больше хочется, да? Да. Да, блять, да! Я не знаю, хочу ли, чтобы Алекс был подальше отсюда, в безопасности, дома, со своей обожаемой дочуркой. Или я хочу, чтобы он остался здесь, был со мной, каждый день целовал и обнимал меня, мурлыкал свои пошлости мне на ухо. Нет, я точно хочу, чтобы он улетел. Я бы не мог выбрать, чего больше хочу, если бы Зака тут не было, а сейчас не сомневаюсь. Но даже если бы его тут не было, а возможность отправить Алекса домой появилась — я бы воспользовался ей без колебаний. Потому что так лучше. Потому что эту ебаную вселенную не волнует, чего я там хочу или не хочу. Она вручила мне Зака — и теперь мои желания не имеют значения. Ладно, хватит ныть. Со временем я немного научился пользоваться этим инструментом для самопыток, правда, только потому, что он мне позволяет. Чтобы издевательство не вышло на новый виток, мне надо просто сейчас показать немного покорности, но не переусердствовать с попытками подлизаться. — Прости, что я так с тобой, — пробормотал я, отводя взгляд. Конечно, он раскусил мой план ещё в самом начале, но решил подыграть, надо сделать вид, что мне жаль. И, возможно, добровольно коснуться его во время этого разговора, невзначай, как будто неосознанно, он это просто обожает. — Ну, зато я убедился, что твои навыки обмана и тактического мышления стали лучше, — усмехнулся Зак, привлек меня поближе, ласково чмокнул в кончик носа и прижался щекой к моему виску, — не хочешь отблагодарить меня, малыш? Будь у меня в руках что-нибудь острое — отблагодарил бы. Благодарил бы, пока в его мерзком теле оставалась бы хоть капля гнилой черной крови. Его объятия были тёплыми и сильными, как у Алекса, но совсем другими. Может быть, не такими нежными. Может быть, не такими деликатными. Или мне просто всегда хотелось, чтобы Алекс обнимал меня, наверное. Но Зак сейчас намекает на секс — и это проблема. Нет, вернее, я могу, в принципе, легко, просто противно. Как таковые, изнасилования меня уже давно не задевают. Но меня стошнит, если это произойдет, или я не выдержу, начну отбиваться — настроение Зака будет испорчено. Значит, и освобождение Алекса может быть отменено. Поверх плеча Зака я заметил, что главный надзиратель практически вынес несчастную дверь, которая не успела спрятаться в стену, и двинулся к нам, задирая рукав куртки. Нет, нет, нет! Стоять! Только не это! Не сейчас! Но как дать ему понять, тут всего двадцать шагов! Я поднял руки и положил их Заку на спину. Обнял его, успев махнуть Алексу, чтобы не подходил. Он неуверенно остановился, и чудовище в моих руках решило как раз в этот момент притянуть меня к себе ещё ближе. Надо, чтобы у господина Макаренко сейчас нашлось достаточно самообладания. И, чтобы показать, что я сам это все делаю, что меня не держат насильно, я закрыл глаза и уткнулся носом Заку в шею. Вот так, я сам его обнимаю. Мне никогда не нравилось, как он пахнет. Даже без парфюма — просто запах его кожи всегда был мне неприятен. Но сейчас надо потерпеть. Просто потерпеть сейчас, ну и до завтра. А потом можно будет и умереть. Но я и так уже затянул с ответом на игривое предложение. — Пожалуйста, давай попозже, — прошептал я, стараясь не представлять, что может подумать Алекс. Он поймет. Я ему все объясню, и он поймет, зачем я это делаю. А если и нет — ему будет проще меня забыть. Забыть меня, оставить меня, бросить меня тут одного, — я хочу с ним попрощаться. От мысли о том, что я остаюсь один, снова подкатил ком к горлу, голос по-дурацки задрожал. Зак, вообще-то, не любит мои слезы. Но зато любит меня до них доводить и смотреть, как я сдерживаюсь — чтобы не злить его и не унижать себя. — Бедный мой котенок, — отстранившись, он взял мое лицо в ладони, нежно улыбаясь. Как может быть кто-то столь красивый настолько мерзким и отвратительным, ну почему он такой, — ты снова привязался к тому, кто тебя немного приласкал. Тебе больно его отпускать? — конечно, больно. И он это знает. И хочет, чтобы я сказал, хочет смотреть, как я мучаюсь, больной сукин сын. Так что я кивнул, хотя пришлось поджать губы, чтобы не разреветься. — Ладно, иди в свой замок одиночества, глупышка, только больше не обнимайся с деревьями. Его волнует не мое здоровье, а то, что завтра ему нужно будет единолично контролировать мою боль. И я не должен буду чувствовать физическую боль, чтобы не мог сказать ему, что меня изнасиловали. Но сейчас мне хочется просто навечно прилипнуть к каждому сраному дереву в этом лесу, чтобы только не выполнять его просьбу. Зак поцеловал меня. Мягко, медленно, как всегда, когда у него хорошее настроение. Отлично, он не разозлился. Целует меня, поглаживая за ушами, а я его обнимаю. Идиллия. Лишь бы только не блевануть ему в рот. Когда меня отпустили, я без лишнего промедления отправился в лес. Не стал далеко заходить, в этом нет смысла, сейчас наряды, да и никто не пойдет сюда. В изнеможении опустившись на колени, я прикрыл лицо ладонями. Я справился. Он остался благодушно настроенным, значит, пока все работает. Мы оба знаем, что по его щелчку все отменится, но нет, нет, пока что он в настроении отпустить Алекса и владеть мной единолично. Хорошо. Это хорошо. Я придавил пальцы к глазам сильнее, чтобы оттуда ничего не текло. Не надо сейчас. Не время. Все завтра. Все, что я только захочу — все можно будет сделать завтра, когда Алекс улетит. Но как я хочу? Я так и не успел найти верёвку или что-то в этом роде, а стоит только попасться на глаза Заку завтра — уже до послезавтра из койки не выберусь. В принципе, у деревьев токсичные листья, как и кора, но я не уверен, что от этого точно можно умереть. Утопиться вряд ли получится, это кажется сложным без помощи. Кстати, о помощи. Может, попросить кого-то из местных? Не знаю, как будет менее болезненно, может, удушение? Ой, точно нет, столько раз придушивали, это очень страшно и лёгкие потом ужасно болят. Наверное, лучше всего — свернуть шею. Быстро, просто и явно большинство местных умеет. Да, неплохо. Вздохнув, я убрал руки от лица. Ну вот, успокоился. Как появился план, вернее, пока что просто задумка — так и дышать легче стало. Хорошо. Сейчас все, в принципе, идёт хорошо. Главное — держать себя в руках и играть роль до самого конца. А потом, надеюсь, я стану призраком, и смогу вдоволь посмеяться над Заком, который все же лишился меня и остался в дураках. Хотя нет, не надо призраком, вдруг он тоже — и тогда все, конец. Нервно хихикнув, я обхватил себя руками. Я надеялся, что смогу жить — хотя бы тут. Готовился влачить жалкое существование заключённого. И имел наглость поверить, что смогу жить спокойно и счастливо, наверное, за это и был наказан. Но не понимаю, почему я не могу быть счастлив. Что я такого сделал, что теперь вся моя жизнь, которая ещё осталась, будет с Заком? Шестнадцать лет, половина моей жизни принадлежат ему. И вся оставшаяся тоже принадлежит ему. И я тоже принадлежу ему. Он уже столько раз это доказывал, а я пытался убедить хотя бы себя, что принадлежу только себе, себе одному. Ещё чего. Размечтался. Думал, что смогу жить здесь, в теплом климате, в окружении довольно приятных людей, если не обращать внимание на статьи. С Алексом. С чудесным, заботливым, понимающим Алексом. Страстным, нежным, желающим меня не меньше, чем я его. Идиот. Перестать заниматься самобичеванием меня заставил только сигнал об окончании нарядов. Точно, там столько дел надо было... Ну вот, я подвёл их. Много было срочных документов, Алексу и Джейми пришлось самим все разгребать. И этих документов бы не было, если бы не я. У колонии остался бы отличный рейтинг, Алекс бы увиделся через пару дней со своей дочкой, поздравил бы ее с днём рождения, а через двадцать пять лет, отбыв без нарушений половину срока, который и так сократили вдвое, отправился бы домой. Может, хотя бы то, что он улетит уже завтра, будет положительным итогом моего заключения. Наверное, поздравит ее лично, может быть, успеет, если его родной сектор близко. Надеюсь, у него не возникнет проблем с Максимом, новым партнёром мисс Алины. А я... Останусь на этой планете. Вернее, в этой планете. Не уверен, насколько хорошо здесь разлагается земная органика, но, так или иначе, я буду включен в неспешный оборот химических элементов этой планеты. Звезда однажды взорвется и разбросает мои молекулы по всему сектору, а когда-нибудь, в далеком-далеком будущем, на новой планете из моего углерода будет построена новая жизнь. Надеюсь, нормальная, здоровая и счастливая, без всяких Заков. Даже если это будет простейшее существо, одноклеточное или растение, я тоже буду рад. Я принесу пользу. Потому что в этой жизни я был совершенно никчёмным, бесполезным и несчастным винтиком системы, вращающейся вокруг великого и потрясающего Закари Мейсона. Я зашёл в канцелярию, чтобы извиниться и предложить помощь, если ещё нужно. Конечно, сейчас начинается время прогулки, но, если надо, я лучше поработаю тут, без... Зак сидел у терминала и негромко переговаривался со своим адвокатом, больше не с кем. Почему? Он решил все отменить? Но я ведь сделал все, как полагается! Что-то было не так? Я ошибся? — Не стой в дверях, — я едва не подпрыгнул от неожиданности и поспешно отошёл в сторону, давая Джейми пройти, — босс просил тебя подняться к нему, когда появишься. Ну не надо, не надо про это говорить при Заке! Ох, что делать, если он передумал? Я ведь с ума сойду! Если Алекс будет здесь, я не смогу покончить с собой, я не хочу, чтобы он знал, что я собираюсь умереть. Почему-то кажется, что он посчитает суицид проявлением слабости, ведь сам он просто делал все, что только мог, чтобы хоть когда-нибудь вернуться домой. — Кстати, сэр, — Зак с милой улыбкой подошёл к терминалу Джейми и, как послушный мальчик, сложил руки за спиной, — раз вы переедете сюда, может, я могу переехать в камеру к девяносто девятому? Логично, тридцать седьмой явно будет перманентно находиться здесь, со своим партнёром. И, на самом деле, это меня не пугает. До этого просто не дойдет. Да и какая разница, кто к какой камере будет приписан, я же и так окажусь рядом с ним, ничего нового, снова не смогу высыпаться, потому что он будет обнимать меня. По сравнению с перспективой отмены амнистии Алекса это просто ерунда, не стоящая внимания. — Ты будешь жить в той камере, в которой я скажу, — спокойно и вежливо ответил мистер Ричардс, поднимая взгляд. — Точно? — усмехнулся Зак, явно намекая на возможные последствия. — Точно, — мило улыбнулся Джейми. Конечно, заместитель главного надзирателя — не тот, на кого стоило бы наезжать. Но то же можно сказать и про Зака. Так не хочется, чтобы у кого-то опять были из-за меня проблемы! Тем более, у Джейми, он же всегда ко мне хорошо относился. Хотя о чем это я. Через некоторое время у Зака больше не будет причин выпендриваться, может, он и вовсе улетит отсюда, потому что без меня скучно. Чтобы ничего лишнего не ляпнуть и не показать на лице, я тихонько, пользуясь моментом, когда Зак отвлечен, проскользнул по лестнице на второй этаж. Алекс был тут, наводил порядок. Вытащил всю свою пищевую заначку из шкафчика, составил стопкой у стены, видимо, решил, что преемнику она не понадобится, он же не склонен пропускать завтраки. Рядом небрежной кучкой свалил запас смазки, которую выдавали каждую неделю, не спрашивая, есть ли необходимость. Сложил на тумбочке у койки немногочисленные личные вещи: два изображения Алисы, мягкие штаны, в которых спал, и планшет. Так это его? Я думал, просто для главного надзирателя. — Живой? — заметив меня, Алекс повернулся. Он стоял перед окном, и я как никогда четко увидел, насколько у него светлые волосы. И кожа почти белая, теплого оттенка, несмотря на местное солнце. А глаза яркие, голубые, как банально, как небо. Красивый. Высоченный, мускулистый и широкоплечий мужчина с привлекательным лицом. Такие мне всегда и нравились, а уж если имели властный характер — все, прощай, здравый смысл. И за это я до сих пор расплачиваюсь. Я молча подошёл и обнял его. Не так, как Зака — добровольно и крепко. И получил в ответ замечательные, приятные и теплые объятия. Интересно, мог бы я умереть вот так? Просто взять и умереть прямо сейчас, чтобы остаться навсегда в этих сильных руках. — Прости, что я обнимал его, — прошептал я, закрывая глаза. Я так хочу, чтобы он понял. Чтобы не злился на меня, не ревновал, когда мы будем расставаться навсегда. — Ну, я примерно понял, что там было, — вздохнув, Алекс погладил меня по затылку. Хорошо, он не раздражен, я бы этого не вынес, — я хотел поговорить с тобой, но Джейми сказал, что тебе надо побыть одному. Послушай, есть кое-что, что я должен тебе сказать, Макс, — что угодно. Когда он называет меня по имени, я согласен на все. Не то что Зак, который вообще ни разу за все годы мое имя не произнес, одни только клички мне давал, как питомцу, — помнишь, я говорил я люблю тебя? — я дёрнул плечом, потому что похожее, кажется, слышал, даже несколько раз. — Это значит, что я люблю тебя. Нет. Нет, нет, быть не может, только не он! Почему? Почему он тоже со мной так? Я ведь верил ему! Алекс не стал удерживать меня, когда я попятился, но и пошел за мной следом. И в маленьком помещении я слишком быстро наткнулся на стену. Я не хочу! Не надо меня любить! Почему? Ну почему это должно было случиться? От любви никогда не бывает ничего хорошего! Зачем он это мне сейчас сказал? Лучше бы улетел и забрал эти гадкие чувства с собой! Я теперь не смогу вспоминать его с той теплотой, которую все эти полгода испытывал! — Послушай, не паникуй, — мягко, уговаривающе попросил Алекс. Предатель хренов! Как он мог так со мной поступить? И куда мне сейчас бежать? — это не то, что он с тобой делал, успокойся. То, как он мучил тебя, нельзя назвать любовью. — А что тогда? — я отдернул руку, когда Алекс попытался меня коснуться. Я думал, мы партнёры, мы не лезем друг к другу слишком в жизнь и рассказываем только то, что хотим, делаем то, что хотим, зачем, зачем было портить наши доверительные отношения этой блядской любовью? — Это забота, внимание, — Алекс смотрел на меня прямо, не пытался увильнуть, — уважение к чувствам другого, компромиссы. Подумай сам, я понял, что люблю тебя, месяца три назад, но тебе же не было со мной плохо в это время. Уже так давно? Эта мерзость сидит в нем так давно? Три месяца? Примерно с переезда? Но он не пытался запереть меня, влиять на меня, не мешал мне общаться с другими заключёнными, не насаждал ничего в сексе. Мне кажется, вообще за эти полгода его отношение ко мне практически не менялось, разве что, он только лучше узнавал меня, мое тело, подстраивался. Разве это любовь? Так она тоже выражается? — Мне не нравится, — пробормотал я, пытаясь отодвинуться ещё, но он схватил меня за плечи, — отпусти. — Только не убегай, — попросил Алекс, все же отпуская меня и даже отступая на шаг, — я не говорил, потому что ты вообще на все, касающееся привязанностей, резко реагируешь, — потому что ни разу в жизни я не получил ничего хорошего от привязанностей людей! — но то, что я люблю тебя, на самом деле, тебя вообще не касается, — что? Почему? Я не понимаю, — это то, что я испытываю к тебе, а не то, что ты должен делать, — что? Это что за... У него... Я не... — любовь вот тут, — он взял меня за руку, прижал мою ладонь к своей груди, — и больше нигде. Я и через футболку чувствовал, какой он теплый. Мужчина моей мечты, наверное. И даже он — любит меня. Ужасно. Зачем он признался? Но я не хочу наш последний вечер провести в страхе. Он прав, в последние три месяца мне было с ним хорошо. Просто надо попытаться забыть, что он это сказал. — Не говори так больше, — прямо попросил я, пересиливая себя и снова обнимая его. Это мой Алекс, добрый и нежный, смешливый и суровый, просто партнёр, с которым нам взаимно хорошо — и таким я хочу его запомнить. — Вот поэтому я и молчал, — вздохнув, он привычным жестом зарылся пальцами мне в волосы, — прости, не хотел тебя нервировать, но не мог не сказать перед отъездом, — я просто угукнул, не открывая глаз. Лучше бы не говорил, — прости меня, Макс. Я обещал тебя не бросать, а сам сбегаю, как только подвернулась возможность. Он прямой и честный, мне это в нем очень нравится. С ним можно быть уверенным, что он думает ровно то, что говорит, это так комфортно и приятно. — Это его любимый аттракцион, — вздохнув, я уткнулся носом в шею Алексу. Вот он приятно пахнет, едва-едва, но совсем не отталкивающе, — ничего, все так делали. — И теперь я чувствую себя последним куском дерьма, — проворчал он, недовольно куснул меня за шею, — мне было бы легче, если бы ты злился, наверное. Ну да, тогда было бы проще думать, что он виноват. А сейчас, когда я считаю, что поступил правильно, он, думаю, уверен, что в своем праве, но при этом мучается совестью, потому что бросает меня здесь. А я вот тоже думаю, что сделал всё правильно, но при этом так расстроен. Может быть, я бы хотел, чтобы он отказался улетать. Ради меня. Чтобы хотя бы кто-то, хоть раз в жизни выбрал меня. Не "может быть", я так этого хочу! Хочу, чтобы я был для кого-то важным. Нужным. Но, если бы он правда решил остаться, я бы своими руками его придушил. — Не хочу злиться, — я немного отодвинулся и заглянул ему в лицо, — и ты не злись. У нас осталось не так много времени. — Это точно, — пробормотал Алекс, целуя меня. У нас остались сутки, может, меньше. То есть, совсем ничего не осталось. Я проснулся ночью, открыл глаза. И первым, что увидел, был Алекс, ярко освещенный луной. Ему идёт этот голубоватый бледный свет. Наверное, уже очень поздно, если он тоже спит. Шов комбинезона отдавил мне бок, но двигаться не хотелось. Мы с ним целовались, вроде, добрались до койки, но совсем не шло. Ни у меня, ни у него не было настроения на прощальный секс. Да и какое уж тут настроение? Поэтому мы просто молча обнимались, молча проигнорировали сигнал к ужину. И я умудрился заснуть. Я хотел не спать всю ночь, чтобы провести с ним побольше времени, а заснул, когда ещё даже солнце не село. Я коснулся его волос, приглаживая взъерошенную прядь. Он вернётся домой. Не через двадцать лет, и не через пятьдесят. Самое позднее — через неделю. Не знаю, как в славянском секторе с жизнью у тех, кто был в колонии, но у него есть семья, думаю, все будет нормально. В любом случае, ему там будет лучше, чем здесь. А я, наконец, освобожусь, избавлюсь от своего проклятого бремени и больше не буду ничего чувствовать. Почему я? Всегда было интересно, почему именно я понравился Заку. Предполагалось, что ему нравилось наблюдать за моими метаниями и ломать меня, каждый день принуждать делать такой выбор, какой он считал нужным. Не удивлюсь, если и мой план был на самом деле его планом. Почему я был таким глупым в юности? Почему не сделал вид, что восхищаюсь им, как и все? Сейчас он уже не поверит, слишком хорошо меня знает, он все обо мне знает. А я тогда не знал, что именно от этого ему становится скучно. Бедный Макс Миллер из прошлого, сколько раз я думал, что он тупой, наивный, сколько раз я думал, что ненавижу его. А ведь именно он больше всех и пострадал. Примерно до двадцати пяти моя жизнь была сущим кошмаром, я боялся каждый день, постоянно попадал под действие новых издевательств. А потом что, привык, очерствел, да и арсенал мучений у Зака не бесконечный, начал повторяться. Но, оказалось, он всё ещё в состоянии меня удивить и заставить паниковать. Ну ничего. Мы ещё посмотрим. Да, мне жалко умирать, я не хочу терять все, что у меня могло бы ещё быть. Но, с другой стороны, хорошего там и не было бы. Только Зак. Повсюду был бы только он. А так я смогу ему отомстить, лишить его навсегда любимой игрушки. И уж на мертвом мне он точно не женится. Осталось только найти среди заключённых настолько тупого, чтобы не мог думать наперед и догадаться, что за мое убийство Зак ему самому голову открутит. И вот тогда все точно будет хорошо. На удивление, Алекс проснулся очень рано, ещё до подъёма. Ну и меня разбудил, когда вставал. Мне не хотелось снова зря тратить время, так что я решил, что прилипну к нему на остаток его срока. Кто знает, когда его заберут, через час или вечером. Мы вместе приняли душ, и я не отказал себе в удовольствии пообниматься с ним, мокрым и обнаженным. Прекрасным, как идеал мужчины. А он просто обнимал меня и гладил по шее, совсем ничего не говорил. Грустный, конечно. Винит себя. Мне жаль, что он будет ещё долго думать, что виноват, бросил меня и все такое прочее. Но еще это значит, что он будет помнить меня. Пусть помнит меня. Кроме него и Зака меня и помнить-то некому, разве что, тридцать седьмой ещё будет иногда вспоминать. Почему-то мне кажется, что я просто исчезну, если меня забудут. — Уж тебя я точно никогда не забуду, — невесело усмехнулся Алекс. Я осознал, что произнес последнюю мысль вслух, смущённо отвернулся, — у меня никогда не было настолько идеально подходящего партнёра, да и не думаю, что будет потом. Спасибо, что не выдал снова жуткое признание. Я не хочу слышать эти ужасные слова от него, только не от него. — Ростом вот только не вышел, да? — поддел я, чтобы хоть чуть-чуть развеселить его. Чтобы улыбнулся мне. Разумеется, я обожаю видеть его хмурым и суровым, но хочу, чтобы в последние часы он больше улыбался, причем именно мне. — Ну, разве что, немного, — как я и хотел, он слабо улыбнулся, поцеловал меня. После душа и бритья Алекс натянул униформу этапируемого. Так... Выходит, сейчас? Не вечером, не в полдень — уже сейчас? Но я... Я не успел, я... Главный надзиратель вдруг шарахнул кулаком в стену. И ещё раз, со всей силы, оставляя кровавые следы. Я рефлекторно схватил его за руку, он рывком повернулся ко мне, бледный от бешенства. — Я не хочу! — прорычал он, вцепляясь мне в плечи. — Почему все должно быть так?! Вот как, все же прорвало. Неудивительно, он темпераментный и вспыльчивый, а тут вдруг так спокойно на все реагировал. Значит, сдерживался из последних сил — и они все же кончились. Мне бы тоже хотелось рвать и метать, но я никогда так не умел, да и зачем? Только мучить его и себя, радовать Зака. Пусть улетает домой спокойным. — Ничего, — я притянул его к себе, и он сгорбился, уткнулся лбом мне в плечо, тяжело дыша, — все нормально, все нормально. — Нет, не нормально! — зло фыркнул Алекс, обнимая меня ещё крепче. — Почему ты такой спокойный? Я с ума схожу от того, что он может с тобой сделать! — Не нужно, не думай об этом, — я мягко погладил его по затылку, пропуская через пальцы светлые волосы. Если у его дочери они точно такого же цвета, если изображения не врут, то она точно вырастет неотразимой красавицей. Вырастет, и он будет это видеть, будет гонять ее ухажёров и ворчать, чтобы она была дома к десяти, — он мне ничего не сделает. Он набрал в грудь воздуха, видимо, хотел сказать что-то ещё, но просто выдохнул и поднял голову. Смотрел на меня с таким потрясением и недоверием, что я сразу понял — он разгадал мой план. Да и что тут гадать, я же ему уже говорил, что хотел из-за Зака покончить с собой. — Нет, нет, черт, нет, Макс! — прошептал он, прижимая меня к себе и целуя в макушку. Ладно, пусть говорит, что хочет. Я не буду его сейчас переубеждать, может, даже лучше будет, если он улетит, думая, что я останусь жив. — Блять, это просто... Хорошо, я понял. Конечно, ты не должен больше терпеть, — он понизил голос до шёпота, и, кажется, легко принял мои причины. Это хорошо. Все же, мы уже неплохо друг друга понимаем даже без слов, — просто сделай это так, чтобы не мучиться слишком долго. И не ешь листву, она не смертельная. Ну вот, не зря я тоже отмел этот вариант. — Я планировал попросить кого-нибудь свернуть мне шею, — поделился я, поглаживая его по спине. — Да, это, наверное, самый лучший способ, — вздохнул он, сжал меня вдруг так сильно, что, кажется, что-то хрустнуло, — поверить, блять, не могу, что мы обсуждаем, как тебе убить себя! Я тоже осознал нереалистичность ситуации и не мог не засмеяться. Алекс отстранился, вымученно улыбнулся, хотел что-то сказать, но за окном хлопнул перепад давления. Пора? Уже? Не хочу сейчас. Понятно, что час-другой ничем не помогут, но просто не хочу сейчас! Уже нужно было торопиться, но он потратил немного времени на прощальный поцелуй. Медленный, глубокий и такой нежный, что мне только от этого захотелось разреветься. Но ещё рано. Я не успокоюсь, пока не увижу, как стартует челнок с моим уже бывшим партнёром на борту. Во дворе уже было полное построение. Я поспешно занял свое место, пока Алекс пожимал руку новому главному надзирателю и обменивался с ним несколькими фразами на прощание. — Что, речи ждёте? — хмыкнул он, оглядев строй заключённых. — Нихера я не буду по вам скучать, придурки. И пошел мимо строя к посадочной площадке, нам за спины. Туда, где он сядет в челнок и улетит отсюда. От меня. От Зака. Домой. Разве не чудесно? Я просто хочу, чтобы он попал домой. — Понимаю, вам не терпится, господин Макаренко, но позвольте мне сказать пару слов моему клиенту, пока я здесь, — гладкая речь, приятный поставленный голос. Я поднял глаза. Передо мной стоял адвокат Зака, которого я точно меньше всего ожидал здесь увидеть, — мистер Миллер, приветствую. Есть кое-какие детали, касающиеся вашего приговора, которые я должен был сообщить лично. — Доброе утро, — пробормотал я, не понимая, что за хрень вообще... О, нет. Нет, нет, нет-нет-нет! Так быстро? Зак решил так быстро освободиться и вытащить меня тоже? Я не успею! А там у меня точно не получится, там будет охрана! Да что же это такое, когда кончатся сюрпризы! — Не буду скрывать, ваше существование меня давно раздражает, — э-э-э... Что? — и не подумайте, что я сделал это ради вас, мистер Миллер. Вся семья прощала молодому господину непонятную одержимость вами, но в этот раз он перешёл черту, — что? Когда освободил Алекса? И вот он, молодой господин, о котором речь, стоит прямо рядом, в шаге от нас, но адвокат на него даже не взглянул, — чтобы присоединиться к вам в турне по этой милой планете, он выдал полиции и суду столько информации, что наша семья едва выстояла благодаря мастеру Уильяму, — тот самый срок в восемнадцать тысяч лет неспроста появился, понятное дело. А Уильям — младший брат Зака, такой же ублюдок и манипулятор, значит, стал его преемником, — и даже после этого у молодого господина хватало наглости что-то требовать. Поэтому я позволил себе проявить инициативу и ходатайствовать о повторном рассмотрении вашего дела в свете новых фактов, мистер Миллер. В связи с доказанными многочисленными эпизодами психологического, физического и сексуального насилия суд постановил, что вы совершили убийство в состоянии аффекта, — что? Суд постановил что? — ваше наказание изменено на пять лет колонии общего режима. Поскольку вы уже отбыли полгода в колонии особого режима, срок составит два года колонии общего режима. Чтобы убедиться, что вы более не будете связаны с нашей семьёй, мы отправим вас в конкретную колонию, где вы будете в безопасности, а после освобождения поспособствуем в переезде в любой сектор на ваш выбор. Ну а молодой господин... — юрист хищно улыбнулся и отвернулся, неторопливо шествуя обратно на посадочную площадку. — Молодой господин теперь имеет достаточно времени, чтобы подумать о своем поведении без отвлекающих факторов в лице мистера Миллера и болевого датчика. Он говорил не со мной. Все это время он говорил с Заком, но даже не глянул на него. Видимо, требование освободить Алекса стало последней каплей. Я не могу... Не могу поверить, я что, тоже сейчас могу улететь отсюда? И потом они меня просто вышвырнут из сектора, то есть, я смогу навсегда оставить позади все, что связано с этой чертовой мафиозной семьёй? — Эй, погоди, что ты!.. — начал было Зак, но осекся. — Ну-ну, сотый, — ласково протянул Джейми, успевший ухватить его локтем за шею, — куда из построения? Мы с тобой остаёмся тут вдвоем, слышал? Меня пихнули в спину, и я невольно сделал шаг вперёд. Вперёд, туда, где меня ждал Алекс, с явным трудом сдерживающий улыбку. И челнок. И свобода. Не могу поверить. Адвокат больше не сказал мне ни слова, да и не смотрел на меня. Он прилетал поиздеваться над бывшим хозяином, а не на меня полюбоваться, так что это понятно. И не то чтобы я хочу с ним мило ворковать. При стыковке с орбитальной базой Алекс попытался встать раньше времени, нас тряхнуло, он не устоял и чуть не свалился на меня. — Квадрант одиннадцать, округ девятнадцать, бета Горького, Макаренко Александр Николаевич, — негромко, но отчётливо пробормотал он, а потом выпрямился, — всего пара лет, Миллер. Подмигнув, он проскользнул в люк. Это... Это адрес его планеты в славянском секторе. Это что, приглашение? Долгий и мучительный перелет с тремя перегрузками за сутки меня невозможно вымотал. Поэтому, когда меня довели до камеры, уже местной ночью, и указали на койку, я просто рухнул в нее лицом. Да, это не слишком вежливо, сокамерники могут запомнить, но здесь почти у всех должны быть либо экономические преступления, либо причинение травм, не больше. — Я свободен! — простонал я, потому что пытался осознать это всю дорогу. Опять я так думаю, но, в этот раз, наверное, совсем свободен. Вряд ли это был спектакль. Осталось всего два года — и я буду свободен окончательно. Но насчёт приглашения ещё стоит подумать, раз уж выяснилось, что Алекс меня любит. — Чува-ак, ты в тюрьме, — расслабленно напомнили с соседней койки.