Педагогическая поэма

Алексу пришлось встать раньше обычного, поэтому он был довольно ворчлив. Ещё и предстояла проверка, но, учитывая местонахождение Зака, он был спокоен. И зря. Я бы ожидал от него всего, причем в любой момент, он всегда все делает так, как нужно ему, где бы ни был. Даже тот жуткий карцер ему не помешает. На построении главный надзиратель, как всегда, пообещал самые страшные кары тем, кто посмеет сделать что-то не так. Я же от волнения едва мог стоять на месте — казалось, что все будет не так, вообще все. Мотив для этого у Зака имеется, причем неслабый. Ладно, все будет хорошо. Все будет хорошо, все будет хорошо. Поскольку это была годовая проверка, командование должно было проверять камеры. Сразу перед проверкой Алекс и Джейми прошлись по камерам, раздали указания, но, в целом, у всех был порядок. Да и сложно не соблюдать порядок, когда из вещей только то, что на себе, и одеяло с подушкой. Нас построили в коридоре у дверей камер. Ждать было скучно, но зато я смог потихоньку расспросить Майка о самочувствии. Удар был не настолько сильным, как мне показалось, так что он отделался только синяком. И я все равно извинился, потому что, если бы не моя очередная нелепая попытка побега, этого бы не случилось. Но разве я не должен был попытаться? Не должен был защитить себя? Я ведь даже подумать не мог, что этот фанатично повернутый на семье и своей мафиозной деятельности человек сможет отказаться от всего. От влияния, денег, вкусной еды и женщин, в конце концов. Не верю, что он правда собрался провести остаток жизни здесь. Наверное, через пару месяцев, как всегда, выкрутится и вернётся домой. Но ведь срок уже назначили, пусть не окончательный, а сократить тысячи лет до пары месяцев будет непросто даже ему и его адвокату. Так раздражает ожидание. Но я могу только ждать, не более. Ждать, чтобы посмотреть, что он предпримет, не в силах помешать. И ждать, чтобы узнать, сработает ли мой план, довольно примитивный. А если он уже меня раскусил и специально сделает наоборот? Нет, такая лакомая возможность поиздеваться — ни за что не упустит. Ведь заставлять людей самих себя мучить — его любимый аттракцион. Когда дверь открылась, мгновенно стихли все переговоры. Надзиратели вытянулись, заключённые тоже подобрались. Мы с Майком свои койки идеально заправили, так что проблем быть не должно. После нашей камеры главный надзиратель перешёл в камеру напротив, там жили восемьдесят первый и девяностый. — Посторонний предмет? — Алекс повернул голову, глядя на виртуального собеседника. — Невозможно, их же досматривают при отправке. Да, конечно. Откинув подушку восемьдесят первого, он явственно сглотнул. Даже мне со своего места было видно, что там что-то лежит. Действительно, невозможно! Даже такое маленькое. Что это, изображение? Алекс поднял пластиковый прямоугольник и застыл. Буквально окаменел всем телом, я видел, как напряглась его шея. Шагнув в коридор, он без единого слова свалил восемьдесят первого на пол, прижал коленом и с коротким замахом прямо при комиссии, не снимая очков, ударил по лицу. Причем кулаком, чего ещё ни разу не делал. Из разбитого носа брызнула кровь, заключённый взвыл и тут же замолчал, получив ещё один ужасный удар прямо по рту. Джейми здесь не было, чтобы помочь, другие надзиратели явно боялись соваться под горячую руку, не говоря уже о заключённых, а его локоть продолжал работать, размеренно и неумолимо, как поршень. Он просто молча избивал заключённого перед комиссией во время проверки! Понадеявшись на нашу связь, я сам попытался оттащить Алекса. И задохнулся, когда следующий удар пришелся мне в солнечное сплетение. Главный надзиратель, не отпуская моего плеча, плавно встал, впечатал меня в стену. В его глазах с предельно суженными зрачками не было ничего от того человека, которого я знал, в них вообще ничего не было. — Точно, — низко и глухо сказал он, — этот твой придурок. Отшвырнув меня, Алекс пошел на выход. Я не устоял и свалился на пол, прямо рядом с восемьдесят первым. Дышать было нечем, но от одного взгляда на него меня ещё и вывернуло наизнанку. На лице не было живого места, челюсть неестественно свесилась набок, а посреди лба была здоровенная вмятина. Что ж, теперь, с горящим от боли нутром и этим зрелищем перед глазами, я понял, почему он никогда не бил никого руками. Джейми был в бешенстве. Это оказалось первым, что я узнал, когда немного перевел дух и дополз до канцелярии. Естественно, проверка пройдена не была. Очки повредили, когда заместитель на полпути к карцеру поймал своего начальника и был вынужден скрутить, хотя особого сопротивления не было. Восемьдесят первый скончался — кажется, когда его ещё даже не закончили бить. А Алекс сидел наверху и даже не собирался спускаться и хоть как-то объясняться. — Есть предположения, откуда это? — поинтересовался он почему-то у меня, вручив два изображения. На них, одинаковых, была милая девчушка лет восьми в цветастом просторном платьице. Она явно старше, чем на тех фото, что я видел, но узнать легко. Хорошенькая голубоглазая блондинка, только цветотипом и похожая на отца. Теперь я понял. Как просто. Восемьдесят первый отбывал наказание за множественные преступления, связанные с педофилией, изнасилованиями, убийствами и недоказанным каннибализмом. Сразу ясно, почему Алекс так взбесился — подумать страшно, какие мысли были в голове у этого мерзкого человека при виде этой милашки. Впрочем, Алекс сразу понял, откуда. "Этот твой придурок" — конечно же, Зак. К сожалению, правда мой, раз уж из-за меня тут оказался и начал наводить свои порядки. — Сотый, — вздохнув, я убрал изображения в карман. Джейми скептически приподнял бровь, — он может все, я предупреждал, но Алекс меня не послушал. У кого они ещё были? — У сорок девятого и шестьдесят пятого, — мистер Ричардс брезгливо поморщился, — одному оказалась слишком взрослая, другой предпочитает мальчиков — так они мне сказали. Поднимись к нему, у нас теперь куча дел. Если бы эти двое сразу принесли посторонние предметы сюда, этого всего бы не случилось. И третий бы тоже нашли быстро, уж точно не во время проверки. Вздохнув, я все же пошел на второй этаж. Надо извиниться, ведь это все из-за меня. Теперь у Алекса отберут возможность связаться с дочкой. Даже голосовой связи не будет, не говоря уже об обещанном расширении канала. Так жаль, мне так жаль! Я не хотел этого! Алекс лежал на койке, свернувшись комком. Прямо в куртке, в ботинках. И самым бессмысленным взглядом смотрел на Алису. Наверное, грустно, что какие-то извращенцы увидели, как она подросла, раньше родного и любящего отца. Думаю, он и сам понимает, что своими руками лишил себя возможности ее услышать и увидеть. Вернее, думает, что своими руками. Это любимая тактика Зака — вынуждать, чтобы человек потом винил себя. И больше всего он любит почти доводить до сумасшествия, немного отпускать, давать прийти в себя, а потом снова загонять в такую ситуацию, что единственный выход видится только в окне. Я присел на край койки, но он даже не обратил на меня внимание. Коснулся его плеча — даже не моргнул. И я хорошо знал этот пустой взгляд, много раз его видел. Он сломал Алекса. Играючи, почти не приложив усилий, как соломинку. Решил не церемониться, значит. Сразу, без прелюдий ударил по самому больному, причем с размаху, так ещё и дважды одним ударом. И все из-за меня. Нет, нет, не надо так думать. Ему захочется доломать — и меня, и Алекса. Значит, мой план, думаю, сработает. И да, меня это точно добьет, но это уже не столь важно, от моей жизни почти ничего не осталось. Лишь бы с Алексом все было хорошо. Правая рука у него была свободна, так что я осторожно протер ее от крови салфеткой. Кожа местами была содрана, и под ней... Что это? Уж точно не плоть и кости, да? Я наклонился поближе. Под кожей было что-то белое, твердое и гладкое, как строительный пластик. Это протез? Наверное, и длинный шрам от запястья до подмышки тоже от этого. Выглядит довольно жутко и болезненно. То-то же мне казалось, что ну уж очень эта рука жёсткая. Слишком много событий на сегодня, а ведь ещё даже не обед. Я не буду сейчас его спрашивать, явно не до меня. Не знаю, как быть. Есть люди, которым нужно отвлечься, а есть те, кому надо переварить такое наедине с собой. Как понять, какой он? Это никогда не совпадало с моими ожиданиями. Алекс казался несгибаемым, серьезным и сильным, но хватило лишь отобрать у него Алису — и все его моральные силы кончились. Ладно, стоит попробовать дать ему немного времени. Я объяснил Джейми ситуацию, предложил свою помощь в работе, но он отправил меня следить за ситуацией в колонии. Если заключённые и даже надзиратели почувствуют, что главный запугивающий фактор отсутствует, может начаться анархия и бунт. Джейми они тоже побаиваются, но тут уже вопрос авторитета, один он со всеми не справится. Так что мы с Майком послушно шатались по территории и подслушивали. Пока что все было спокойно. Плодились слухи о причине срыва Макаренко, многие высказывали свое недовольство этим инцидентом, потому что теперь снизится количество и качество еды, о смазке и регулярной смене одежды можно будет забыть. Понижение рейтинга колонии скажется на всех, это верно. Было бы неплохо, если бы они узнали, что это все вина Зака, объединились против него и больше с ним не связывались. Это идеальный вариант, недостижимый, потому что он — личность знаменитая, только из уважения ему многое спустят с рук, да и постоять за себя он может. Но зато, по крайней мере, никто не собирался в группы больше пяти человек, как обычно, и не был настроен агрессивно. К вечеру Алекс совсем не оттаял. Кажется, даже положение не изменил. Глаза у него покраснели, потому что он, видимо, почти не моргал, но хотя бы взглянул на меня, когда я пришел звать его на ужин. — Прости, — еле слышно прошептал он, прикрыл глаза, — я всегда все порчу. И засмеялся. Тихо, надтреснуто и с отчётливыми истерическими нотками. Кошмар. Это смех душевнобольного. Больше он ничего не говорил, снова перестал меня слушать. Только смотрел, как заворожённый, на изображение Алисы. На его пальцах были узкие синяки — вцеплялся в плотный пластик так сильно, что порезался бы, не будь кромка округлой. На мое предложение пойти на ужин никак не отреагировал, так что я достал из его запасов один паек, распечатал и оставил у койки. Больно смотреть. Он мучается, винит себя. Наверное, и меня тоже. Он же так сильно скучал по дочке, часто смотрел на нее, она была для него всем. Ему так плохо, а я ничего не могу сделать, потому что он даже не реагирует на меня. Может, остаться с ним? Или оставить его одного? На ужине в меня не влезло ни кусочка. Настроения вокруг немного сменились, поползли слухи о том, что мистер Макаренко в каком-то не таком состоянии. Что с ним — никто не знал и не угадал, но они уже поняли. Это плохо. Я, конечно, передам Джейми, но с этим нужно что-то делать. Мне было так лень шевелиться. Лень куда-то идти, лень мыться, одеваться. Хотелось только прилечь рядом с Алексом и жалеть его. Или хотя бы присматривать, чтобы он точно ничего с собой не сделал. А то мало ли, до какого отчаяния он сам себя накрутил. А ещё завтра Зака выпустят из карцера. Конечно, он будет доволен произведенным эффектом, но какими будут его дальнейшие действия? Будет ли он сразу что-то предпринимать? Или подождёт, пока жертва немного придет в себя, как обычно? Да, он обычно последовательно издевается, но бывало, что людям, которые его хорошенько разозлили, он ломал жизнь сразу. Каждый день происходило по событию, он не давал им передохнуть, поверить, что все нормализуется, просто уничтожал за неделю. Такие кончали жизнь самоубийством ещё до того, как его многоступенчатый план был исполнен до конца. Не уверен, что Алекс способен на самоубийство, и не хочу проверять. Хочу, чтобы мой план сработал. Тогда все будет хорошо. И я тоже смогу освободиться, как и хотел до совершения преступления. Когда я вернулся в канцелярию после душа, главный надзиратель спал. Все так же, свернувшись клубком и вздрагивая. Он занял всю койку, а будить мне его совсем не хотелось, ему самое то будет поспать, чтобы время быстрее прошло. Я хотел накрыть его, но тогда он, наверное, проснулся бы, так что я просто тихонько ушел. Майк, как всегда, был тактичен и ничего не сказал по поводу моей неожиданной ночёвки на положенном месте. Он вообще всегда каким-то сверхъестественным способом чувствовал, о чем я не хочу говорить, и мы просто молчали. И даже помогал иногда мне или другим, переводя общий разговор с нежеланной темы на другую. Он чудесный, если не считать излишней самоуверенности и попыток обогатиться за чужой счёт. Я удобно лег, прижался спиной к стене, но все равно не мог заснуть. Беспокоился об Алексе, о будущем. Сработает ли мой план? Справится ли Алекс с таким психологическим давлением? Справлюсь ли я? Сейчас я чувствую себя вполне стабильным, но знаю, что от некоторых поступков, которые для меня работают как триггер, могу за минуту превратиться в амебу, желающую только покоя и выполняющую любой приказ. И Зак мои триггеры прекрасно знает, все до единого, иногда даже новые находит, о которых я не знал. Но пользоваться этим влиянием ему не нравится; ему нравится, когда я брыкаюсь и сопротивляюсь, когда я живой и активный. Послушным я ему быстро надоедаю. Пусть только у меня все получится, я на все готов, лишь бы получилось, но от меня ничего не зависит. Я должен лишь дождаться. За завтраком я с трудом поел немного каши. Мне нужны силы, чтобы бороться. Не победить, а просто побороться ещё немного, я давно бросил наивный оптимизм. И вся эта каша едва не полезла из меня обратно, когда явился Зак. Волосы мокрые, значит, только из душевой. Лицо немного осунулось, видимо, от недостатка воды, но довольное. Он улыбался, явно был в курсе, какой эффект произвел на своего соперника. Ну, он думает, что Алекс ему соперник. На самом деле, и близко не стоял. Зак — нечто неотвратимое, пугающее, преследующее. А Алекса я выбрал сам, он мне нравится, он для меня является партнёром, желанным умелым любовником и человеком, о котором я хотел бы заботиться. Я собирался перед построением зайти к Алексу. Раньше не стоило, он мог ещё спать. Надеюсь, он выспался и с утра увидит, что не все так страшно. Ну, конечно, страшно, ведь это только мне известно, что план по борьбе с Заком существует. Стоило только о нем подумать, как монстр собственной персоной образовался поблизости, оседлал лавку рядом со мной. Было не по себе даже взглянуть на него, но и не смотреть было страшно. — Доброе утро, малыш, — лучезарно улыбнулся он, опираясь локтем на стол, — тут не колония, а курорт! Я так хорошо в темноте и тишине помедитировал, да и интервальное голодание для кишечника полезно. Как у тебя делишки? — я только поджал губы. Знал же, что не будет ему ничего от карцера, хоть на неделю сажай. — Иногда ты такой импульсивный, прямо как игривый котенок, — я не понял, что он сказал, но это явно был славянский. И я это уже где-то... — ум, постой, скользко, — я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом, ледяные мурашки побежали по спине и пояснице. Это же... — повернись, ну что за вид, ах, быстрее... Он менял интонацию и высоту голоса, в ролях озвучивая наш с Алексом секс в душевой. После отбоя. Когда должен был сидеть в карцере. Да, там тонкая стена и хорошая слышимость, но... Теплая рука легла мне на колено, ласково погладила и двинулась по бедру выше. Я смотрел на нее, крепкую, белую, такую яркую на фоне зелёной униформы. Этого не может быть. Не может быть. — Давно я не слышал твоих стонов, — проурчал Зак, пристроив подбородок у меня на плече, — так хорошо кончил вместе с тобой. По крайней мере, теперь я спокоен, на эти полгода без хорошего секса ты не остался. Хотя после воздержания ты всегда особенно чувствительный. Он лизнул меня в щеку и встал. Я растерянно коснулся мокрого места. Он не был в карцере. Он сейчас трогал меня. Он не был в карцере. Он подслушивал мои стоны. Он не был в карцере. Он уже владеет этим местом, всем, даже Алексом. Может быть, Джейми тоже. Он не был в карцере. Он не был в карцере. Он не был в карцере. Не был. Теперь никогда нельзя точно знать, где он. Никогда. Он не был в карцере. Он даже не был в карцере. Меня встряхнули за плечо, я неосознанно поднял голову. Джейми. Это Джейми. Он что-то говорил, но я не слышал. Можно ли ему доверять? Это он встречает новых заключённых, может, он помог пронести изображения? Зак не был в карцере. Не был в карцере, не был. Снова оставшись один, я положил руки на стол и опустил на них голову. Вот так, в темноте, я могу представить, что нахожусь где-то в другом месте. Как Зак той ночью. Как будто я умер. Как будто меня нет. Меня нет, и никогда никто не сможет меня найти, не сможет больше мучить. Наверное, и правда, нет другого пути. Больше никак не освободиться. От сигнала я вздрогнул. Построение. Уже не успею к Алексу. Если его сегодня не будет, заключённые могут что-то заподозрить. Я с трудом дошел до площадки, занял свое место. Рядом с Заком. Стараясь смотреть под ноги, я просто сложил руки за спиной и не поднимал головы. Исчезнуть бы. Просто взять и исчезнуть с этой планеты. — Итак, сукины дети, — твердо и достаточно громко произнес Алекс. Я невольно вскинул голову, — проверку мы не прошли, потому что у нас тут многовато конченных, которые гадят там, где живут, — в форме, с синяками под глазами, небритый, но взгляд все тот же, уверенный и серьезный, — если не будете косячить, то за пару лет колонии вернут рейтинг, а значит — вернут и все поощрительные поставки. И после вчерашнего всем до обеда наряд вне очереди, разойтись! Ворчать и вздыхать никто не стал. Мне хотелось сразу подойти к нему, спросить, как он, выспался ли, но они с Джейми ушли на склад, чтобы подсчитать запасы. Пришлось идти в канцелярию и садиться за свой терминал. Уже висело множество задач, но я не представлял, как их правильно выполнить, поэтому занялся обычным заполнением личных дел после утреннего обхода. Алекс вернулся почти через час и сразу пошел на второй этаж. — Пойдем, Миллер, — позвал он, и я поторопился за ним. В своей комнате он сразу же сбросил с плеч куртку, размял шею, — прости меня за эту истерику, ладно? — Ничего, — я смотрел на него, снова привычно подвижного и внушительного, и не мог хоть немного порадоваться. Если мой план скорее не будет исполнен, издевательства продолжатся, а я не хочу этого для него, — как ты? — Как кусок дерьма, — нервно усмехнулся Алекс, мягко меня обнял и поцеловал в висок, — но Джейми дал мне пинка, вытряхнул из койки и сказал, что, пока я валяюсь и жалею себя, над тобой издевается чудовищный бывший, — невесело хмыкнув, я прикусил губу. Наверное, и правда чудовищный, хорошее слово, — очень, знаешь ли, отрезвляет. Отпустив меня, он отправился в душевую, но оставил дверь открытой. Умылся, бросил в рот очищающую пастилку и принялся за бритьё. Видимо, в каком виде лежал, в таком и на построение пошел. И щетина у него неожиданно темная, русая, хотя волосы светлые до желтизны. — Я хотел перевязать тебе руку, но не знал, стоит ли, — предупредил я, чтобы он знал, что я видел. Да и сложно было не увидеть, чудо, что на построении вся колония не увидела, что у него под кожей пластик. — А, это, — взглянув на содранные костяшки, он пошевелил пальцами, — экспериментальная штука, мне ее поставили в обмен на снятие половины срока, — половины? Если у него сто три года по приговору и осталось пятьдесят с хвостиком, то... То через двадцать с лишним лет он мог бы претендовать на досрочное освобождение за хорошее поведение, если бы не убил заключённого вчера прямо при комиссии, — только не говори никому, она из нашего сектора и не декларирована, потому что секретная. Контрабанда, значит. Причем опасная, потому что прошла все досмотры, да? И ладно. Меня это мало касается. Хотя... Если это правая, то касалась она меня очень часто, ещё и в интимных местах. Но это оказалось так легко. Я просто сказал — и он просто ответил. Он доверяет мне. Остался спокойным, значит, уверен, что я не побежал разносить всем новую информацию. Наверное, мне даже приятно. — Думаю, нужно объяснить, — посвежевший и мгновенно ставший куда более опрятным главный надзиратель вышел из душевой и пригладил волосы, — вчера я... Хм... В общем, у меня тоже ПТСР. После одной из операций я стал... У меня появились яростные вспышки, во время которых я себя не контролирую. Обычно для этого нужно сильно разозлиться, но... В общем, мы с Алиной решили, что я больше не могу с ними жить, мало ли что, — так вот в чем причина развода. Потому что мне сложно было ее представить, если они друзья и воспитывали любимую дочь вместе, — и когда я тех придурков в вашем секторе убил — было то же. Я так понимаю, восемьдесят первый все? — я кивнул. Он был "все" ещё пока его били. — Похоронили уже? — я снова кивнул, потому что вчера Джейми об этом распорядился. И цветов, как на могиле Белого, никто сажать не захотел. — Хорошо, одним делом меньше. Взглянув на изображения на тумбочке, он невесело усмехнулся. Наверное, ещё не отпустило. Просто насильно выдернули из того состояния, может, он снова вернётся к этой апатии через время. Но, по крайней мере, он ожил, этого мне достаточно. А ещё это означает, что следующий удар Зака не за горами. Опустившись на край койки, Алекс похлопал по ней рядом с собой. Я послушно сел, обнял его, чувствуя, как он обнимает меня. Вот оно. Наверное, это то, что я искал половину своей жизни. Человек, от которого я не буду подсознательно ожидать плохого, который будет просто... Просто будет со мной. Которому можно доверять, и который доверяет мне. Заслужил ли я это? Простит ли он меня за те мучения, которые пришлось и ещё придется из-за меня пережить? — У Алисы через неделю день рождения, — тихо сообщил Алекс, прижимаясь щекой к моей макушке, — я так хотел ее увидеть, думал, она так обрадуется. — Ничего, ещё увидишь, — я закрыл глаза и погладил его по бедру. — Вряд ли мне ещё раз такое предложат, — желчно хмыкнул он. Нет. Он увидит ее. Обнимет, поцелует, будет смотреть, как она растет и взрослеет. Уже скоро, я думаю. Осталось потерпеть меньше, чем уже прошло. Скоро все будет хорошо. Все будет хорошо. Приподняв мое лицо, Алекс поцеловал меня. Мягко, ненавязчиво, как будто ожидал, что я откажу. Но я ни за что ему не откажу, особенно в поцелуе. Мне тоже это нужно. Почувствовать его рядом. А если рядом не только он? Если Зак снова здесь, под дверью? Мистера Ричардса не было внизу, он может прийти и... И плевать. Пусть слушает. Мне не так уж много осталось. Я только пересел к партнеру на колени верхом, чтобы повернуться спиной к двери. И так я смог прижаться к нему всем телом, он крепко обнял меня. Заболел ушиб, но мне было все равно. Он целовал меня, обнимал, позволял обнимать себя. Я помог ему выпутать себя из рукавов комбинезона, поднял руки, давая снять футболку. Хотел снова прижаться поближе, снять верх и с него, но Алекс придержал меня. Он смотрел прямо на синяк под грудиной, большой, всех оттенков фиолетового и багрового. Все же, этот пластиковый кулак — не шутка. — Это... Это я сделал? — еле слышно выдавил он, поднимая на меня ошарашенные и испуганные глаза. Я только отвёл взгляд, не желая сообщать неприятное. Видимо, он во время вспышек не только себя не контролирует, но и не запоминает, что делал. — Я не... Я... — Я знаю, — я прижал его голову к груди, притерся щекой к светловолосой макушке, — было видно, что ты — не ты, все хорошо. — Нет, не хорошо, — сглотнув, он осторожно погладил меня по спине, — это... Я... Я не хотел, правда... Конечно, он не хотел. Просто я полез, куда не стоило. Может быть, не зря он решил оставить свою семью. Отдать ее кому-то другому, уехать от них аж в другой сектор — чтобы случайно не навредить. Я-то привык к побоям, да и мышцы немного прикрывают органы, а хрупкая женщина или, того хуже, маленькая девочка просто умерли бы на месте от такого удара. К слову, об ударах. Раз он явно растерял настрой, я скажу ему. Он должен быть готов, хотя бы просто ожидать, чтобы не было непредвиденного. — Тебе нужно понять, что это все — Зак, — прямо сказал я, перебирая его волосы, — он все это подстроил и наслаждается. Даст нам немного перевести дух и снова что-нибудь сделает. И будет последовательно мучить, пока не доведет до сумасшествия, ты понимаешь? — Теперь — понимаю, — глухо вздохнул Алекс, потерся носом о мою шею, — и чего дальше ждать? — Не знаю, — честно ответил я, — чего угодно. Он может все. Пока не буду говорить, что он может и из карцера выйти подышать свежим воздухом. Пока что он не будет это повторять. Он даст мне помучиться подозрениями и ожиданием, а когда я немного забуду и перестану оглядываться — сделает это снова. До этого время ещё есть. Но мне стало лучше. Я убедился, что Алекс немного пришел в себя, и успокоился сам. Даже смог нормально пообедать, к слову, одним из последних нормальных обедов. Осталось просто подождать. Теперь хотя бы все события не будут сбиваться в ком безнадёжности, уже можно будет немного отдохнуть и морально подготовиться к следующему выпаду. А то слишком много всего произошло после проверки. Во время наряда я помогал разбираться с оформлением всех нужных документов для понижения рейтинга колонии. Оба главных надзирателя были недовольны, но, по крайней мере, Джейми не высказывал Алексу претензий. Или просто я этого не застал. Не хотелось бы, чтобы они поссорились из-за меня. Терминал в углу вдруг подал сигнал, Алекс подошёл и принял вызов. Может, что-то насчёт результатов проверки или о документации? — Майор Макаренко! — рявкнул передатчик. — Я! — Алекс мгновенно выпрямился, вскинул было ладонь к виску, но сразу же неуверенно ее опустил. — Товарищ генерал-лейтенант? — Соскучился, небось, по родной речи? — усмехнулся собеседник. Вот оно. Это славянский. Не ожидал, что сообщение будет прямо от них, но... Да. Да, отлично. Получилось. — Ещё как, товарищ генерал-лейтенант! — отчеканил Алекс. — Ну тогда пакуй чемоданы, мы, наконец, смогли отбить тебя у этих хреновых бюрократов, — мой партнёр, кажется, уже бывший, медленно попятился и прислонился к терминалу. Это оно, оно, да? — завтра вылетаешь. У нас тут есть одна тюрьма, где не помешал бы надзиратель с твердой рукой, если ты понимаешь, о чем я, — Алекс открыл рот, закрыл его. И снова. Как рыба, лишившаяся воды. Я не понимал ни слова, но это должно быть оно. Осознав, что с напряжением жду, даже не дышу, я медленно разжал кулаки, протер о комбинезон вспотевшие ладони, — я не слышу твоей радости, майор. — Та... Так точно, товарищ генерал-лейтенант! — почти крикнул он. Вот оно. Да, это оно. Сработало. Получилось. Только почему же мне хочется залезть под стол и поплакать? Дальше я уже не слушал. Сохранил результаты работы и встал. Хочу побыть один немного. Алекс повернулся, неуверенно улыбаясь. Выглядел он огорошенным. Значит, и правда, все получилось. — Когда? — поинтересовался я. Голос дрогнул. Наверное, если бы я сказал ещё хоть слово — точно бы разревелся. Я не хочу при нем. Не хочу больше оставаться один, но сам все для этого сделал. Подумать только. Потрясающе. — Завтра, — Алекс нахмурился. Нет, не хочу. Пусть он улыбается, пока я ещё могу это видеть, — ты знал? — Зак может все, — я выдавил то, что, надеюсь, было похоже на улыбку, чтобы он знал, что я рад за него, — а я могу им манипулировать, потому что он любит меня. Чувствуя лишнюю влагу в глазах, я все же поторопился на выход. Пойду посижу в лесу. Только не стоит больше обнимать деревья. Нет, я знал, что это случится, но не думал, что так скоро. Почему прямо сегодня? Выходит, он торопился. Не выдержал свою обычную паузу для передышки. Видимо, ревновал, не хотел, чтобы я был счастлив не с ним ещё хоть один день. Уложил свой план по доведению меня до самоубийства в три дня — рекорд. Зак ждал. Стоял за дверью, сунув руки в карманы, и широко улыбался. Он знал. Знал, что я именно это задумал. И все равно сделал это. Для меня. И для себя. План сработал. Алекс полетит домой. А я остаюсь здесь. Один. С ним. Навсегда. Опять. Ничего уже не будет хорошо.