В поисках того самого

Антон стряхивает пепел с сигареты, задумчиво прислоняясь спиной к холодной стене школы. Утренний зимний ветер кружит рядом, то порывом ероша ему волосы, то нежно касаясь щёк. Иногда улетает дальше — гонять снег по дороге, заглядывать под крылья нахохленным воробьям. Те сердито чирикают на него, но, несмотря на это, не улетают, оставаясь на ветках. Великий путешественник снова возвращается к нему, окутывая запахом хрустящих сияющих просторов. И эти «прикосновения» не обжигают, а даруют тепло, согревая каждую клеточку тела, каждый воспалённый до предела нерв. Ветер наблюдает за ним всегда и сейчас, как никто другой, знает, что ему нужно побыть в одиночестве. Иначе кажется, что зайчик растворится под его невидимыми руками, превратится из человека в белые снежинки, позволит унести себя далеко-далеко. А потом в одночасье осядет каплями воды, за которую невозможно схватиться. Петров выдыхает дым, улыбается чуть скромно и качает головой на его рассказы о том, что смерть иногда это милосердие и освобождение от болей этого мира. Да, конечно, смерть Вовы была в его планах. В этом нет ничего страшного. Просто у мальчика оказалась такая судьба — он был создан для того, чтобы быть принесённым в жертву. Матюхин был лишь инструментом, которым он крутил как хотел. Антон окутал его туманом иллюзии доверия, хотя сам не собирался привязываться к мальчику. Но чёртова человеческая сущность… Будучи Зайчиком он мог убивать легко. Ощущение власти и запах чужого страха опьяняли сильнее любого препарата, приводили в состояние эйфории и позволяли заканчивать дело не рефлексируя ни до, ни после. Для них это воспринималось как наркота, на которую они, будучи зверями, добровольно подсаживались. И вчера должно было быть так же — он буквально за руку привёл мальчика навстречу смерти, но вместо ожидаемого кайфа лишь что-то гадкое и мерзкое шевелилось внутри, словно он проглотил живую змею. Никакого наслаждения не было. Сегодня — вторая ночь. Ночь тишины, когда душа Вовы всё ещё здесь, в лесу, и она привязана к тому, что осталось от тела — к тому, что Хозяин оставил в Кармане. Гараж снова открылся не в тесную железную коробку с бетонным полом, а в другой лес, чужой, где деревья выше, тени гуще, а небо всегда затянуто серой дымкой, и где время течёт иначе. Там, среди корней невиданных деревьев, в тишине и безопасности, покоится то, что было Вовой, и никто — ни лесной падальщик, ни случайный охотник, ни даже сама смерть — не потревожит его сон, пока не наступит третья ночь. Завтра, когда луна встанет высоко и зальёт поляну мертвенным серебром, Хозяин поднимет свою костяную флейту, и звери начнут танец. Круговой, трансовый, выматывающий — они будут кружиться, рычать и выть до тех пор, пока музыка не откроет дверь туда, куда им самим хода нет, и душа наконец не отпустит этот мир, не уйдёт в тот самый рай для несчастных, о котором шепчутся страшилки, но в который никто из живых по-настоящему не верит. И только потом, когда последняя нота стихнет, а воздух станет снова просто морозным воздухом, начнётся пир. Только тогда то, что осталось от Вовы, станет просто мясом. Угощением. Антон знал этот порядок. Знал, что они не убийцы — они проводники. Жестокие, да, но справедливые в рамках того древнего договора, который был заключён задолго до того, как первый человек построил здесь первый дом. Именно поэтому он попросил Хозяина сделать всё быстро, без лишней боли и ужаса, как и обещал Вове в ту ночь, когда держал его за плечи и шептал на ухо успокаивающую ложь. Не из жалости — какой смысл жалеть того, кто всё равно обречён? — а потому что ритуал требовал чистоты. Если жертва умирает в страхе, если душа уходит с криком и сопротивлением, она может застрять, стать призраком, неприкаянной тенью, что будет бродить по лесу и пугать случайных путников. А призраки — это лишнее внимание. Лишние слухи. Лишние охотники и священники, которые могут навредить стае. Зайчик не мог этого допустить. Поэтому быстро. Поэтому почти милосердно. Но сейчас, в этом человеческом теле, Антон всё равно чувствовал — что-то застряло. Может, Вовин смех, который он слышал вчера в кронах деревьев, когда ветер дул особенно сильно и ветки скрипели, будто кто-то невидимый качался на них и веселился. Может, тепло его плеча — то самое, которое он ощущал сквозь одежду, когда они сидели на полу перед телевизором и смотрели дурацкий фильм, названия которого Антон даже не запомнил. Что-то маленькое, колючее, что не исчезнет до завтрашней ночи, до последней ноты флейты, до того самого момента, когда дверь откроется и душа сделает свой последний шаг. Антон знает — эта слабость останется здесь ненадолго и вскоре исчезнет вместе с дымом. Он продолжит жить дальше, продолжит приносить подношения, когда вернётся в лес. А потом воспоминания сотрутся и вернутся лишь когда он снова снимет маску, явившись в первую неделю недочеловеческой жизни бесформенными призраками. Проверено временем. Когда медведь появляется на горизонте, блондин уже более менее спокоен. Петров подносит сигарету к губам, делая глубокую затяжку, но глазами пристально следит за зверем. Бабурин неловко мнётся, не осмеливаясь поднять взора. — Почему ты не предупредил, что Хозяин начал делать маску? — холодно спрашивает Антон, выдыхая дым. Ветер завывает неподалёку, шумит кронами деревьев, отчего их тонкие веточки с налипшими на них кристаллами льда тихо — так тихо, что человеческим слухом и не уловить — перекликаются друг с другом. От волнения по белому от мороза виску Медведя течёт мелкая капля пота, несколько раз нервно дёргается кадык, когда он сглатывает. — Ты знаешь, что когда Хозяин создаёт для нас наши лица, у него на это уходит много сил? А где ему их брать, если угощений нет? — не дождавшись ответа, продолжает Антон, зло туша сигарету об стену. — Ты хоть представляешь себе, что бы было с тобой? А с остальными? — он угрожающе надвигается, и ветер вторит его голосу, сильнее раскачивая деревья взад и вперёд, ломая беззащитные ветки. — Почему вы все молчали? Он замолкает, позволяя звенящей тишине заполнить пространство, будто подчиняя себе время. Антон иногда жалел, что настолько сильно привязан к этим зверятам. Будучи вожаком он должен внимательно следить за каждым, будь то их желания или действия. И, разумеется, зная на собственной шкуре последствия голода Хозяина, он не желал, чтобы те испытывали похожее. Он должен быть сильным и всегда быть начеку, быть готовым к любой непредсказуемой ситуации. А сейчас эту ситуацию чуть не создали они сами! Петров даже вспоминать не желает, что испытал в те мгновения, когда зверята решились показаться перед ним. Мокрые, взъерошенные, в некоторых местах лишённые шерсти, будто после драки. Когти их уже начали крошиться, а глаза выпучились, грозясь выпасть в ближайшие дни, если бы он и дальше продолжал бездействовать. На плечо неожиданно ложится чужая рука в варежке, останавливая. — Ну, ну, ну, Зайчик, не кипятись, — шепчет сладко и маняще возле уха знакомый голос. — Мы не могли тебе сказать. Ведь тогда получилось бы всё совсем иначе, чем Хозяин видел. Антон замирает. Хозяин видел?.. Значит, у Вовы роль тоже заранее определённая была. И Рома станет зверем быстрее, чем он планировал. Вообще всё движется гораздо быстрее, чем он планировал. Если бы всё шло как он задумал, одноклассник умер бы в пятницу, то есть завтра, и в выходные он смог бы следить за домом, чтобы в случае нежданных гостей отвести от себя подозрения. А то мало ли что взрослые там понапридумывают себе! Проблемы с ними, пока он человек, ему нужны в последнюю очередь. А теперь что? Дом без присмотра, нужно выдумывать, почему «родителей» не было дома, но хоть хорошо, что замок — стащенный из чьего-то заброшенного гаража — на дверь повесил. Он, конечно, не гарант безопасности, но хотя бы не должны вломиться. Тот ведь не обжит никак. Сложно будет поверить, что там действительно кто-то живёт. Петров выдыхает раздражённо, ерошит рукой волосы. — Выдыхай, выдыхай, мишка, — Алиса тем временем к до сих пор стоящему столбом Семёну подходит. Берёт того под локоть, устраивая голову на плече. — Зайчик уже не злится. — Я и не злился, — бурчит парень. — Ну, беспокоился, значит. Антон прикрывает глаза, качая головой. — Ладно. Но с угощением не затягивайте больше. Берите детей из другой школы. — Будто мы и без тебя не знали… — тянет игриво лиса, за что получает снежком в плечо.

***

Нос Антона непроизвольно чуть дёргается, когда он вдыхает воздух, в котором ощутимо пахнет ежевикой. От подобной привычки избавиться сложно, и, похоже, за оставшиеся ему человеческие дни от неё точно никуда не деться. Будучи зайчиком это действие выглядело естественно, сейчас же — нелепо. — Привет, Антон. Вовы опять нет? — обладательница запаха приземляется рядом, с интересом рассматривая рисунок, который он рисовал. — До звонка ещё минут пятнадцать, — косясь на настенные часы, отвечает парень, едва размыкая губы, — может, придёт ещё. Очередная ложь даётся легко. Отвращение — скрывается, хоть и каждый вдох аромата сжатым азотом, углекислым газом, чем-то ядовитым разливается привкусом по языку, растягивается по телу. Для всех остальных, наверное, этот запах приятен. Но только не ему — горечь полыни, скрытая в сочной ежевике, оседает в лёгких плотным слоем пыльцы, отчего желание, чтобы девушка убралась куда подальше, растёт в геометрической прогрессии. — Странно, он обычно приходит чуть ли не самый первый, — но Полина как назло придвигается ещё ближе, отчего их локти соприкасаются. Антон улыбается, пожимая плечами, а затем, обхватив стул руками, слегка приподнимается, отодвигаясь от неё в сторону. — Может, проспал, — как ни в чём не бывало продолжает он диалог. Он прикидывается наивным, стеснительным дурачком, его ложь — игра, и ему нравится вплетать в неё различные детали. Ему доставляет особое удовольствие то, что он не может решить проблемы одним взглядом, нравится ломать голову над трудностями и над тем, как извернуться в очередной раз для победы. Исполнять настолько хитрые ходы, которых никто почти не замечает, не ожидает, но которые определённо сыграют свою роль в будущем. За две недели он уже разузнал про каждого в классе, увидел функции, что они играют. Например, Рома. Он король — хоть и не самый лучший. У него почти нет ограничений: он может отбирать у младшеклассников деньги, огрызаться на учителей, но при этом свою территорию защищает, держит всех в узде. Мысли и поступки его просты и максимально понятны. Катя — ворона. Она разносит слухи по ушам и сплетничает за спинами, притом в лицо говорит иногда приятные вещи. Она дочь Лилии Павловны, которой не решались перечить. Учительница держала класс в ежовых рукавицах, не позволяя хулиганству твориться на её уроках и переменах. Тем не менее, ехидные замечания Кати и её сценки она пропускала мимо ушей, что развязывало девочке руки. Вова — некогда связывающее всех звено. Он подстраивался под всех, объединяя, что позволяло одноклассникам мирно сосуществовать и взаимодействовать друг с другом. Приводил в действие хреново, но работающий механизм. Все остальные — массовка. Кто-то шестёрки Пятифана — тот же Бяша, — кто-то сам по себе, кто-то друзья Кати и Полины. Но особой роли в жизни класса они не выполняли, будто были созданы лишь для того, чтобы заполнить пустое место. И только роль Морозовой оставалась неоднозначной. С одной стороны она — дама. Как в картах. Стоит выше всех и ближе к королю. С другой стороны — приз. Лучшая и самая красивая девочка в школе, кому не захочется заполучить её себе? И только пока Рома держит свою позицию, к ней близко никто из мальчишек не смеет подбираться. Вот только она сама иногда подходит. Меняет королей, проверяя их на прочность, а если вдруг случается неприятность, сразу пропадает с поля видимости, оказываясь на расстоянии безопасно-далёком. Её сущность, скорее всего, раскроется вскоре, когда Антон спутает все карты и вступит в игру, заявляя право на то, что должно принадлежать ему. — Ладно, я пойду, — машет ему Полина, когда замечает, что разговор у них явно не клеится. Антон кивает, наконец облегчённо вдыхая полной грудью. Запах, конечно, всё ещё витает в воздухе, проходясь режущим песком по лёгким, но всяко лучше, чем когда девочка сидела рядом. Он возвращается к прерванному занятию, выводя ручкой по клетчатому листу различные силуэты. Действие помогает разобраться в своей голове, приводит мысли в порядок. Он продумывает следующий ход, ведь теперь, когда Вова устранён, он должен занять пустующую роль, помочь заранее посеянным семенам проклюнуться. Петров размышляет об этом до самого звонка.

***

Разумеется, Вова так и не приходит. Не врывается в класс на уроке ни на втором, ни третьем, сбито извиняясь за опоздание. Когда Лилия Павловна спрашивает у Петрова, где его друг, он так же отвечает, что не знает. Волнения среди одноклассников пока нет, хотя некоторые подходили к нему с тем же вопросом, что и учительница. Уроки теперь проходят, кажется, ещё скучнее, чем до исчезновения Матюхина. Никто не дышит рядом или не шепчется, взывая к диалогу. Теперь лишь монотонные голоса учителей и ребят, и сухое тиканье часов проходятся болезненным эхом в голове и подсознании, заставляя морщить нос и хмуриться. На самой длинной по времени перемене Антон выходит на улицу. Это немного странно, так как подобное делали лишь те, кто хотел покурить не в туалете, чтобы не спалиться. Но у него другая причина. Странное предчувствие встречи зовёт его. Будто он должен быть здесь, хоть и не знает, зачем именно. — Антон! — зовёт его чужой женский голос. Блондин оглядывается, ища источник звука. Быстро замечает возле входа в школу женщину, что жестом подзывает его к себе. Петров послушно подходит ближе, не сразу узнавая в незнакомке мать Матюхина. — Антон, здравствуй. Скажи, ты Вову не видел? — сразу спрашивает женщина, едва он успевает подойти к ней. Её голос звучит крайне взволнованно, с толикой неуверенности. Вот только помимо этого он слышит в вопросе некую мольбу, видит в глазах напротив не страх, а что-то другое, непонятное, скрытое. — Здравствуйте. Нет, не видел. А что? — он говорит максимально невинно, как ребёнок его возраста, заглядывает взрослому в глаза, строя непонимание. Он же всё-таки друг её сына. Такая реакция на подобные вопросы вполне нормальна. — А дома у тебя его нет? Или в школе? — оставляя его вопрос без ответа, снова спрашивает женщина. — Нет… А почему вы спрашиваете? — Да так, просто… — уголки её губ чуть дрожат при ответе, но потом растягиваются в улыбку. — Ладно, иди обратно. Ты, кстати, чего вышел? — Вас в окне увидел, — лжёт парень, — думал, может, Вова опять заболел и вы пришли сообщить об этом учительнице. Женщина кивает, а затем, попрощавшись, быстро покидает территорию школы. Антон выдыхает облачко тёплого пара, прикрывая глаза. Взрослые тоже носили маски. Вот только конкретно эта особа превзошла многих. Конечно, она не единственная, кто строил фальшивое переживание за собственного ребёнка, но неприятный осадок от этого очередного лицемерия никуда не исчезал. И кто из них после подобного больше считается монстром?.. Петров качает головой, щёлкая языком. Что ж… Либо завтра, либо уже сегодня им стоит ожидать поселкового участкового.

***

Как и ожидал мальчик, милиционер заявляется в класс в тот же день, на седьмом уроке. Входит при параде, вслед за учительницей. Высокий, с пронзительным взглядом. Он долго и тяжело осматривал всех, так же остановившись глазами и на Антоне, отчего тот слегка ссутулился. Блондин невольно принюхивается, когда до него доходит запах дешёвого одеколона, мороза и тревоги. — Кхм… Здрасьте, — наконец закончив осмотр, устало произнёс лейтенант. — Здравствуйте! — хором отвечают одноклассники, вставая с мест. — Садитесь, — проходя к столу, командует Лилия Павловна. — Познакомьтесь — это старший лейтенант Константин Владимирович Тихонов. Он задаст вам несколько вопросов и проведёт небольшую лекцию по безопасности. Класс оживился: для них лекция от милиционера была всяко лучше, чем последний урок. — Кто-нибудь из вас видел вчера Вову Матюхина? — игнорируя выкрики детей, задал первый вопрос старлей. Все ребята подняли руки, Петров повторил за ними. Вероятно, они думали о школе, и, будто в подтверждение его мыслей, именно это и произносит один из одноклассников. — А после школы, вечером? — на этот вопрос лес рук исчезает. Все в недоумении переглядываются друг с другом. — А вы Петрова спросите! Они с Вовой вроде как друзья… — подаёт голос Катя. — Петров? Кто из вас Петров? — Тихонов оглядывает класс взглядом, выискивая владельца фамилии, и Антон послушно вновь поднимает руку с парты. — Я. Карие глаза впиваются в него, вновь оглядывая. Лейтенант неторопливо подходит к нему ближе, и в тишине тяжёлые берцы стучат по полу особенно громко, оставляя за собой следы. Одноклассники во все глаза следят за его фигурой, едва ли не сворачивая шеи. — Встань, Петров! — командует учительница, и мальчик слушается, отклеиваясь от стула, почти услышав треск суставов. — Что-то я тебя раньше в посёлке не видел… — милиционер произнёс это так, словно уже был уверен в том, что нашёл виноватого. Антон сглатывает, поджимая губы. Не нравилось ему такое давление. Но вместе с тем где-то глубоко внутри, в той самой звериной части, что никогда не спала до конца, шевелилось что-то похожее на азарт. Этот лейтенант с его пронзительным взглядом и дешёвым одеколоном был не просто угрозой — он был вызовом. Первым за долгое время человеком, который смотрел на него не как на жертву, не как на пустое место, а как на потенциального хищника. И пусть он ошибался в деталях, пусть не понимал истинной природы того, с чем столкнулся, но сам факт того, что его чутьё работало в верном направлении, вызывал у Антона невольное уважение. Жаль, что этот человек никогда не узнает правды. А если узнает — не проживёт достаточно долго, чтобы рассказать другим. Хозяин не любит свидетелей, а Зайчик — не любит оставлять следы. А вообще интересно, что случится, если его раскроют раньше? Что случится, если поймают быстрее, чем он успеет вернуться в лес к Хозяину? И что с ним будет в тюрьме или детской колонии? Вопросы, конечно, интересные, но навряд ли он хочет знать на них ответ. — Мы с семьёй недели две назад приехали, — врёт он старлею в глаза. — Вот как… А живёте где? — На краю посёлка. В деревянном двухэтажном доме, — голос не дрожал, чётко отвечая на вопросы. — Так он же заброшен. Одноклассники навострили уши, жадно наблюдая за этим допросом. Даже писатели на портретах, что висели на стенах, будто бы подозрительно сощурились. Особенно внимательно следил Рома, заметно нахмурившись, когда услышал последнее предложение. — Был, — кивает Антон, возвращая взор на взрослого. Сейчас стоило расставить все точки над «i», чтобы в будущем это не принесло проблем. — Мы вернулись. — Вот как… — Тихонов хмыкает на его ответ. — Хорошо. Теперь по делу. Ты про Вову что-нибудь слышал? — Ну… Его мама подходила ко мне сегодня… Спрашивала, не знаю ли я, где он. Я ответил, что ничего не знаю. И Вову я со вчерашнего дня, как закончилось учебное время, не видел. — Мгм… И больше ничего? Он ничего не рассказывал? Ни с кем в ссоре не был? Антон вновь косится мимолётно на Рому. Тот смотрит в ответ так, что если бы глазами можно было пускать молнии, от блондина и мокрого места бы не осталось. Ха… Забавно. — Нет, Вова со всеми хорошо ладил и за время нашего знакомства я ни разу не видел, чтобы он с кем-то ругался, — чеканит Петров, как по бумажке. Ему крупно повезло, вчера его действительно никто из банды Ромы не задирал, так что Вове не пришлось исполнять обещанное. Так что сейчас он почти не соврал. — Простите. Он не знает, зачем добавляет извинение в конце, но он же был другом Вовы. Наверное, окажись на его месте любой другой, тому было бы стыдно за то, что он не может никак посодействовать милиции. — Хорошо, — Тихонов отходит обратно к доске. — Боюсь, у меня для вас всех плохие новости. С этими словами он достаёт из внутреннего кармана униформы небольшую чёрно-белую фотографию с сжатым лицом, прикрепляя ту магнитиком. На одноклассников, глядя в объектив, но будто на них, сквозь бумагу, улыбался Вова, обнимая полосатую кошку.