В поисках того самого

Тишина в классе стояла просто оглушительная. Такая, что, наверное, упади со стола Лилии Павловны маленькая булавка, все могли бы услышать её падение. Следующие несколько секунд казались одними из самых длинных в жизни Антона — как будто время замерло, а они зависли в воздухе. Казалось, даже стрелки тяжёлых часов застыли на месте. Нет, он прекрасно знал, что на самом деле время не замедлялось, но ничего не мог поделать со своим мироощущением. Петров коротко оглядывается, и старт времени неожиданно дают детские сердца, с треском ломая оболочку раннего спокойствия и веселья. Он слышал, как колотится сердце Кати — быстрыми, испуганными толчками, как у птицы, попавшей в силок. Как замерло дыхание Полины — она не дышала несколько долгих секунд, а потом выдохнула, слишком резко, слишком громко. Как Бяша нервно сглотнул, и кадык его дёрнулся, выдавая страх, который он пытался скрыть за наигранным равнодушием. Как сердце Ромы билось не быстрее обычного, но как-то... тяжелее. Глуше. Будто внутри у Волка что-то сворачивалось, сжималось, готовилось к прыжку, но сам он ещё не понимал, куда и зачем. Антон слышал их всех. Каждого по отдельности. Семён не боялся. Антон знал это, даже не глядя в его сторону. Медведь сидел неподвижно, тяжело, как каменная глыба, и его дыхание оставалось ровным, глубоким, почти сонным. Он не притворялся — ему действительно было всё равно. Потому что он знал. Знал, куда ушёл Вова. Знал, что с ним всё в порядке — в том смысле, в каком это вообще возможно для угощения. И это знание делало его спокойным, как спокоен сытый зверь, которому не нужно охотиться. Запах ударил в нос — острый, пьянящий, тот самый, который он помнил по каждой третьей ночи, когда Хозяин поднимал флейту, а душа наконец отпускала этот мир. Здесь, в классе, пахло так же. Страхом. Паникой. Осознанием, что смерть — не далёкая сказка, а нечто, что может постучаться в любую дверь. Антон почти улыбнулся, шаря глазами по лицам, но тут же смиренно опустил голову, будто показывая свою солидарность в ситуации общего горя. Будет глупо, если он сейчас спалится. Но внутри продолжало приятно урчать и греть, будоража рассудок. Заставляя желать большего, вплоть до открытия охоты — настолько атмосфера всеобщей подавленности и повисшего страха ему нравилась. У него от неё почти зависимость. Это как никотиновая или алкогольная у простых людей. И как их ломает, когда они пытаются побороть её, так и его сейчас. Сдерживать себя почти больно, тело рвалось вперёд, и, казалось, ещё несколько секунд — и он правда сорвётся. — Неужели действительно в нашем посёлке завёлся маньяк? — первая подала голос Катя, и блондин искренне обрадовался, услышав её. Ему срочно следовало на что-то отвлечься. — Пока мы ничего вам сказать не можем! Но есть преступник или нет, вы должны чётко помнить о собственной безопасности! — тут же отозвался Тихонов, пытаясь держаться уверенно. Может, в глазах других это и работало, но Петров видит его буквально насквозь. Слышит, как с каждым вздохом старлею становилось всё тяжелее изображать подобное — эти слова он произносил уже явно не в первый раз, но публика всегда была разной. Потому что дети — начиная ещё с самого лета — продолжают пропадать, а стражи порядка бессильны перед похитителем, не оставляющим следов. — Вас бережёт милиция, вас опекают родители и учителя, но в первую очередь защищать себя вы должны сами. Итак… Сейчас я проведу вам небольшую лекцию об этом. Класс возмущённо зашумел — какая уж тут лекция после подобных новостей?! — и это не было просто раздражённым цыканьем и тяжёлыми вздохами — это была самая настоящая, стремительно набирающая обороты, буря. Сначала один, потом другой, ученики вскакивали с мест, тревожно галдели, из-за чего нельзя было разобрать и слова. Кто-то с силой принялся аритмично стучать тетрадкой о поверхность парты, и некоторые также стали повторять за зачинщиком, продолжая гневно вскрикивать. Шумно стали перешёптываться друг с дружкой девочки, вжимаясь в спинки стульев и до побеления сцепляя пальцы на одеждах. От напряжения, мгновенно возникшего в классе, воздух чувствовался наэлектризованным, заставляя ребят тяжело дышать ртом. В посёлке было всего две школы — и в каждой уже доски с расписаниями были увешаны жуткими фотографиями с красными, будто кричащими вместе с ними надписями «Пропал ребёнок!». Да, их школа не была исключением — когда пропаж стало слишком много, некоторые фотографии просто снимали со стенда, чтобы освободить место, куда вешать новые — но если раньше это касалось одноклассников Антона только косвенно, то теперь напрямую. Ведь пропал один из них. Пропал Вова. Вова, который меньше всего заслуживал подобной участи! Теперь мысли о том, что «подобного не может случиться со мной» — даже не возникало. Время показало — может. Может, как случилось со многими другими. — Ну-ка, тихо! — грозно повысила голос Лилия Павловна, хлопая ладонью по столу. — Успокоились! Перед вами два взрослых человека, как вам не стыдно? Одноклассники мгновенно замирают, как олени в свете фар, а затем медленно переглядываются друг с другом. Часть шустро следует приказу, прекращая шептаться и хлопать тетрадями, и садятся прямо. Другие, чуть рассеянно сжимая кулаки, так же возвращаются на места, будто безвольные куклы. Всё-таки с авторитетом Лилии Павловны считался каждый. Но страх из их глаз никуда не исчез, беспокойство тоже. Они смешались друг с другом, разбавленные возбуждением, гневом и обидой, в один огромный необъятный ком. Лейтенант говорит ещё пару успокаивающих слов и, наконец, дождавшись более-менее тихой обстановки, приступает к лекции по безопасности, которую, впрочем, слушали не слишком заинтересованно. — И ещё раз… Если вы заметите в посёлке кого-то подозрительного — неважно, возле школы или на лесной тропинке — сразу сообщайте в милицию. Телефон-то знаете? — Ноль-два, — вразнобой голосят одноклассники. — Спасибо, ребята. Спасибо, Лилия Павловна. — Тихонов останавливается у двери, неловко оглядываясь на детей. Их ажиотаж вокруг новости значительно поутих, но точно будет на слуху ещё некоторое время. Будет гулять по светлым коридорам школы, передаваться из уст в уста сарафанным радио. — И это, кхм… Одноклассника вашего мы найдём. Антон почти улыбается. Найдут. Конечно, найдут. Как находят всех пропавших в этом посёлке — пустоту. Отсутствие. Тишину там, где должен быть ребёнок. Они обыщут лес, прочешут каждый овраг, каждый сугроб, каждый заброшенный дом. И не найдут ничего. Ни следа, ни капли крови, ни клочка одежды. Потому что Гараж не оставляет следов. Потому что Карман забирает всё — и тело, и кровь, и память земли о том, что здесь кто-то умирал. Вова исчезнет так же, как исчезали все до него. Растворится в морозном воздухе, станет частью леса, частью стаи, частью того древнего порядка, который существовал здесь задолго до того, как люди построили свой первый дом. И никто никогда не узнает, что с ним случилось. Потому что узнать это — невозможно. Заяц сдерживается. Опускает голову, изображая скорбь. — До свидания, лейтенант, — прощается Лилия Павловна, бросая на учеников строгий взгляд из-под очков. Но не успела она высказать и часть своего возмущения, которое подготовила для них, как прозвенел звонок, сообщая о конце урока. Женщина фыркает и молча покидает кабинет, цокая каблуками. Антон провожает и её взглядом. Да, Лилия Павловна ему не понравилась ещё с первого дня, но её маска… Её маска была не самой обычной. За серьёзной и строгой личиной классной руководительницы скрывалась мягкость и любовь по отношению к дочери. Да, возможно, она её избаловала, закрывая глаза на проказы и прочие нехорошие действия вроде сплетен и травли окружающих, но она искренне боялась за Катю. Что однажды та также бесследно пропадёт и никто не сможет этому помешать. Ведь Смирнова часто оставалась в школе — порой до самого вечера — терпеливо дожидаясь, пока мать закончит с работой. Антон хмыкает про себя и поднимается с места, принимаясь неторопливо собирать учебники, тем самым дожидаясь, когда остальные ученики покинут класс и не будет такого столпотворения. — Как ты? — подходит к нему Полина, немного грустно улыбаясь. Новость и её вывела из равновесия. Блондин замечает, как её почти незаметно трясёт. — Не знаю… — притворно выдавливает из себя он слова. — Не верится… Нет, он не собирается изображать умирающего от горя лебедя, но и ограничиться простым «нормально» сейчас точно нельзя. Шок от исчезновения Вовы испытали почти все, в конце концов, мальчик был для них не чужой. Кто-то был знаком с ним с первого класса, кто-то чуть позже, пусть и их «дружба» не заходила дальше обычного приветствия или пустой болтовни на переменах. Так что сейчас, как человек, потерявший друга, он должен вести себя несколько иначе. И техника неверия происходящего на данный момент подходит просто идеально. Будто он, приезжий, ещё не сообразил, что если на доску вешают фотографию, то это всё — конечная. Вероятность найти пропавшего почти нулевая, а даже если и удастся, то только по частям, как «Лего». — Взрослые бы не стали врать, — Петров не сдерживается и хмыкает на это высказывание. — Но будем надеяться, что всё обойдётся. — Да… Будем. Ладно, я пойду. Пока. — И, не дожидаясь ответа, быстро уходит, оставляя девочку в одиночестве.

***

Пятница с утра встретила шумом. Антон к этому уже почти привык. Привык к бесчисленному потоку событий и звуков, привык к тому, что все вокруг болтают без умолку — все они теперь создавали беспокойную, но такую привычную атмосферу, от которой он чаще всего отгораживался. Чужие эмоции буквально кололи, что было не самым приятным ощущением на свете, особенно в таком количестве, но и это блондин привык игнорировать. Они кололи, как иглы, как мелкие льдинки, забивающиеся под одежду, — страх, паника, возбуждение, какое-то стыдное, тщательно скрываемое любопытство. Антон чувствовал их все, каждую по отдельности, и раскладывал по полочкам в своей памяти. Кто боится искренне. Кто притворяется. Кто уже забыл и просто наслаждается суматохой. Вся эта информация оседала в нём, становясь частью большой карты. В конце концов, объектом слухов был не он. Под гомон учеников он переодевается в раздевалке; гомон сопровождает его в пролётах коридора и лестницы до самого класса, пока он наконец не абстрагируется от него, захлопывая дверь. Приветливо кивает, когда Полина ему неуверенно машет рукой, и направляется к своему месту, время от времени смотря под ноги, чтобы не стать жертвой «такой смешной» подножки. Подобный трюк проворачивали Семён и Рома редко, но у него не было желания подыгрывать им. Так что вскоре они перестали пытаться его подловить, но он всё равно на всякий случай был начеку. Чаще всего он был просто объектом гневного взгляда Пятифана. Он и сейчас волком пялился, сжав челюсть, отчего желваки выраженно ходили туда-сюда на лице. Видимо, пока шумиха с Вовой чуть не поутихнет — трогать его не будут. Петров прищуривается, скидывая на парту учебники, и садится на стул, ссутуливаясь. Чистый лист и ручка будто сами по себе материализуются в руках, и блондин подпирает ладонью щёку, в задумчивости принимаясь выводить различные линии. За время пока он проводил спасательную операцию от голода Хозяина и зверят, он предпочёл полностью сосредоточить своё внимание на Матюхине, чтобы тот не сорвался с крючка раньше времени, из-за чего не смог толком следить за Волком. Но, кажется, это и не было нужно — он заранее сумел достаточно привлечь внимание Ромы, чтобы тот так быстро отстал от него в случае игнорирования. Только теперь, в сложившейся ситуации, было до чёртиков интересно, о чём он думает. Существует ли вероятность, что он уже обо всём догадался? В нём же есть звериная чуйка, он должен был понять, заподозрить, что с ним что-то не так. А если нет, то, может, дело в Полине? Она ведь ему нравится, и он уже доходчиво объяснил, что будет, если Антон и дальше продолжит с ней общаться. А Петров, несомненно, продолжал. Блондин недовольно сводит брови, искренне не понимая, что сейчас может твориться в башке у Волка. Но это непонимание не раздражало — оно разжигало азарт. Как на охоте, когда дичь ведёт себя не так, как ты ожидал, и приходится перестраиваться на ходу, подбирать новые ключи, искать новые лазейки. Антон любил это чувство. Оно напоминало ему, зачем он здесь. Вова был простым. Читаемым. Предсказуемым. Антон раскусил его в первый же день и с тех пор просто вёл по проложенному маршруту, не встречая сопротивления. С Ромой так не выйдет. Волк прятал свои мысли глубоко, и это... интриговало. Давно Антону не попадалась дичь, ради которой хотелось бы задержаться в человеческой шкуре подольше, хотя она уже начинала зудеть, натирать, требовать, чтобы её сняли. Но, так или иначе, скоро всё решится. Он чувствует. В любом из случаев, рано или поздно, Рома бросит ему вызов. Слова — явно не его сильная сторона. Он узнаёт соперников по тому, как они держатся в бою. А Антон пока себя в этом направлении не показывал. Так же Пятифан явно не был идиотом. За свои годы он сто процентов пережил не одну схватку, где зачинщиком был не он сам. А значит, знал, когда его берут на «слабо». Но продолжение общения с Морозовой он явно никогда так просто не проглотит, даже если это невольная попытка ткнуть побольнее. Вообще, заставить злиться обычных людей — проще простого. Пробуждать злость в Роме — почти искусство. Это интересно и увлекательно, но имеется огромное количество мелких моментов и нюансов, как если бы Антон настраивал радио на нужную частоту. Уроки проходят спокойно. Антону было уютно глядеть на заснеженную улицу, где друг его, ветер, игрался со снежинками; уютно слушать, как шепчутся по углам одноклассники. Такая атмосфера нравилась ему гораздо больше. Будто внутри пробуждалось что-то даже для него детское. Давно забытое — ещё когда он не был вожаком. Иногда ребята подходили к нему, но, к удивлению зайчика, не для того, чтобы попросить нарисовать их, а для того, чтобы как-то поддержать. Теперь они сами навязывались, тянулись к нему, втягивая в игры или разговоры. Видимо, его задумчивость приняли за скорбь и теперь пытались расшевелить, чтобы он не впал в апатию или, того хуже, депрессию. Их старания казались ему забавными. Но Антон позволял себя втянуть — хоть и чувствовал себя взрослым в детской песочнице. Иногда фоном он улавливал взгляды: улыбчивый Полины, хитрый Кати, недовольный Ромы и ожидающий чего-то Медведя.

***

Антон Петров Рому бесил. Парень даже не мог сказать, чем именно, но один только вид блондина буквально выводил из себя — слишком смазливый, слишком наглый, слишком нахальный. Антон не желает подчиняться силе, не желает следовать приказам, не желает, чтобы его контролировали, но при этом он, на удивление, умудряется остаться нормальным. Обыкновенным. Неинтересным. Антон не любит риск, не любит драться, не любит встревать в переделки. Он хилый, слабый физически, и всё время зависает в своих каракулях. А если и открывает рот, то только чтобы сказать что-то вежливое и пустое. Будто за словами у него ничего нет. Будто он и не человек вовсе, а кукла, которая повторяет заученные фразы. И после того, как Рома немного изучил его и обнаружил все недостатки, то думал о нём крайне редко. Вот только случай, произошедший на конце первой недели, заставил его понять, насколько же его оценка, блядь, поверхностная. Семён в тот день решился «случайно» облить очкарика компотом. Антон, что до этого все дни проявлял себя весьма вяло — да и вообще выглядел внешне скорее мёртвым, чем живым — внезапно вскинулся, когда жидкость окатила его, а глаза блеснули сталью. И эти несколько секунд перевернули в Роме всё. Ведь взгляд, которым их наградили, был страшен: в нём перемешались ледяная пустота и дикая жажда крови, словно перед ними был не человек, а дикий зверь. Но это не продлилось долго. Петров практически тут же вернулся в своё обычное «мягкое» состояние, а вся его злоба будто ввинтилась куда-то вглубь зрачков, сверкнув хвостом напоследок. Но Рома успел увидеть. И не то чтобы парень им сразу очаровался, но теперь блондина хотелось узнать ближе. Растормошить, взбесить, содрать с его лица маску хорошего мальчика. Заглянуть под неё, удостовериться, так ли страшен чёрт, как он его малюет. Это сложно, блондин всегда искусно прятал на людях как можно дальше любой отголосок эмоции — даже улыбался как-то серо, будто не было ничего за этой улыбкой. Ни мыслей, ни эмоций. Ни-че-го. Будто он и не улыбается вовсе. Но иногда Пятифану удавалось различить хоть что-то. Теперь, при их пересечениях, во взгляде его всё чаще мелькали азарт, как у охотника, и любопытство исследователя. На остальных блондин смотрел иначе. Если он смотрел на Вову — в глазах его была напускная радость и некая отстранённость; на Катю — безразличие и затаённое ожидание; на Полину — заинтересованность; на Бяшу — узнавание, граничащее со смесью не то благодарности, не то чего-то непонятного. Но парень ещё с первого дня, как только заметил этот взгляд, узнал у друга, не встречались ли они уже однажды. И ответом было удивлённое — нет. Рома подмечал любую мелочь, потому что ему жизненно необходимо было урвать хотя бы крошечный кусочек информации, хотя бы что-то. В погоне за своим желанием он определённо начал творить какую-то херню — доставал одноклассников больше обычного, не удерживался от язвительных комментариев, когда они проходили мимо и, как в завершение спектакля, не стал останавливать нападение на Вову и даже сам добавил — но какая разница, если это приносило такие ощущения? Он чувствовал почти потребность в том, чтобы Антон спустил свой поводок, разорвал стальную цепь, что сдерживала его ограничители. В попытке вывести на эмоции он бьёт Петрова в живот. Внутри почти кричит: «Давай, каменное изваяние! Хорош притворяться!». Ему хотелось снова увидеть тот взгляд, он был согласен заплатить за это даже парой ссадин, если бы драка случилась. Но блондин на удар не ответил, среагировал на боль как обычный человек. Это… Разочаровывает. Но вместе с этим странное предчувствие не даёт Роме покоя. Будто он сделал что-то, чего явно не стоило. Но в чём именно дело? Отчего сердце так бешено заходится в груди, в горле пересыхает, а в висках стучит, точно кто-то бил молотком по голове? Отчего неприятное предчувствие разливалось ядом внутри? И тот ещё непонятный сон укореняет опасения. Ему и до этого — после события с гаражом — всякая ересь снилась — что ни сон, то кровавое месиво в снежном тумане. Могильный зов леса и бурана, заметающего следы. Иногда ему снились дети в масках — они стояли по краям поляны и смотрели на него, не двигаясь, не говоря ни слова, и от их взглядов хотелось проснуться с криком. Но он не мог. Сон держал крепко, как держит зыбучий песок, — чем больше дёргаешься, тем глубже увязаешь. От лица Вовы на фотографии иголочки рассыпаются по затылку и к низу, в загривок; мурашки проникают прямиком под кожу, вспарывают точно лезвия. За весь допрос мусора он почти не спускал с Антона взгляда и, когда фотку вывесили на всеобщее обозрение, так же на него украдкой оглянулся — Петров тогда в ответ не смотрел, предпочитая прожигать омутами за стёклами окуляров объявление. Но внутренним чутьём Рома понял — своей цели он добился. Растормошил. Открыл чёртов ящик Пандоры. Потому что глаза у блондина въедливые, острые, несмотря на то, что он даже не изменился в лице. Очи его мертвенно-мутные, а радужка полыхает непонятной эмоцией. Пятифан взгляд в парту опускает, рукой в короткие волосы зарывается, сжимая до боли. Даже если он сейчас что-то и скажет, выскажет свою догадку, мысли, ему никто не поверит — внешность Антона и его близкие отношения с Вовой гарантируют ему некоторую безопасность. Да и Рома пока сам не уверен в достоверности своих выводов — может, Петров действительно никого не убил, а это он просто навязал себе, что тот — самый настоящий монстр, не знающий пощады и человечности. Навыдумывал, что всякая улыбка на его лице — ложь и обман. Но воображение упорно продолжало рисовать блондина с маниакальной улыбкой на губах и сжимающего в руке окровавленный нож. И глаза его — обязательно красные, налитые кровью и безумием. Рома на секунду вновь задумывается, пытается перенести образ в реальность, понять, как бы это выглядело в жизни, но тогда глаза почему-то кажутся ему дырками от пуль, какими их показывают в боевиках, что смотрели они с Бяшей. Пятифан выдыхает шумно, косясь на друга. Сам кашу заварил — самому и справляться. Он уже настолько завяз в опасности, что не оставалось ничего, кроме как лишь поддаться ей — другого выхода он не видел. Осталось лишь найти вескую причину, чтобы бросить Петрову вызов. И наконец понять, кто он такой. Свой или чужой?..