Между двух церквей

Тонкая электроника умирает в первые два-три года после Падения. Это, конечно, не относится к некоторым терминалам и научному оборудованию, их постарались сохранить, как объекты особой важности, но всякие там плееры, смартфоны, даже магнитофоны, прости Господи, в этот список не вошли. В результате в мире после Апокалипсиса самым надёжным носителем музыки оказались пластинки, вот только почти ничего современного на них записано не было, так что человечество медленно умирало под классику и джаз. Хакон даже находил это в какой-то мере поэтичным. Бережно хранимые граммофоны были в Рыбьем глазе и на Базаре, один точно уволок себе Хуан — он же заботился и о том, что стоял в Глазе, всё-таки мудак умел проявлять нежность, пусть только к диковинкам Старого мира. А потом кто-то из базарных окончательно двинулся умом и притащил в церковь музыкальный автомат. Автомат стоит у задней стенки, возле лазаретных ширм, и вокруг него мелкой злой акулкой вьётся Барни. Гадёныш любит музыку, но ту музыку, которую любит Барни, не любит весь остальной Базар. Огни генераторов блестят на хромированных дугах автомата, Альберто вдохновился настолько, что даже восстановил разбитые лампы подсветки. Кусочек очень старого мира, привязанный к нынешнему проводами генераторов, является достаточным поводом для праздника — на Базаре в целом любят праздники и танцы. Эйдена он находит на галерее. Ради этого приходится немного пролезть по стенам и стропилам, лестница сюда обвалилась две недели назад, и пока никто её не чинил. От таких упражнений шрамы ноют и скрипят коркой, Хакон вынужден тратить спирт и протирать их каждый вечер, а всё остальное время держаться так, как будто его грудь не распахало шипами кастета. Проклятый Лукас, ублюдочный Вальц. Пилигрим сидит, пробросив ноги сквозь перила, и лениво качает в руке бутылку какого-то пойла. Хакон приглядывается — слава богу, не от Беббина, на бутылке нет его фирменной этикетки. — Отлично проводишь вечер? Эйден поворачивается на звук, и Хакон не понимает, мутные у него глаза от алкоголя или от усталости. Но он машет рукой, предлагая сесть рядом, так что всё в порядке. Часть постапокалиптического этикета состоит в том, чтобы не спрашивать, почему человек сумрачно забивается в самый тёмный угол и сидит там с алкоголем. Постапокалиптический этикет вообще прост — беги от того, что бьёт тебя, не можешь бежать — бей в ответ, не можешь бить — умри, но лучше как-нибудь надёжно и без последствий. — Удивлён, что мне ещё не нашли нового дела, — Эйден широким жестом вскидывает бутылку и пьёт — пара капель стекает по подбородку и падает в шарф. Всё-таки пьян. — Ну, малыш, все мы заслуживаем праздников, — Хакон осторожно принимает протянутую тару, взвешивает в руке — едва ли треть, Эйден знатно надрался. Горлышко всё ещё теплое, когда он подносит бутылку к губам. Ммм, первосортный горлодёр, не иначе, кто-то в благодарность дал. — От кого маленькие радости жизни? — Выполнил заказ на микросхемы для Винченцо, они пытаются допаять новую защитную систему, кажется… Не знаю, — Эйден пьян и от того непривычно расслаблен. Хакон смотрит, как он мотает головой, и капюшон ползёт вниз, обнажая встрёпанный затылок. — Что будет, если Барни доберётся до автомата? — В основном, ничего хорошего, но сегодня ему не позволят, я герой вечера. И музыка моя, — он красуется? Он определённо красуется. — Что ты сделал? — тревога в голосе Эйдена приятна. Пожалуй, в последний раз о нём беспокоились… Третья жена? Лоан? Это было давно и неправда, в любом случае. — Просто нашёл в одной тёмной зоне новых пластинок. Представь, хозяин настолько верен своему делу, что даже после смерти не покинул магазин, клянусь, когда я пришёл, он протирал пыль, — пилигрим глухо смеётся. — У меня был чертовски сложный выбор, вынести ящик металлолома или пластинки, и, как видишь, просьбы Винченцо выполнял ты. Толпа под ними — хотя какая там толпа, пара десятков человек, но сейчас и это много, — неровно качается под вечный блюз, неутомимый Барни затаскивает Софи в танец и галопом проносит через всю площадку, толкая людей — за ними остаётся прореженная полоса. — Блюз так не танцуют, — Хакон тоже, вероятно, слишком расслабился, если на язык лезут воспоминания о несбыточном. — А как танцуют? — Ох, парень, это надо видеть. Раньше здесь проводили летний фестиваль, парк, открытая сцена, никто не пытается тебя сожрать, ретро-музыка, и ретро-костюмы, и блюз, конечно, — картинка в памяти очень мутная, он лучше помнит, как неприятно чувствовался лак на волосах и хлестала по коленям широкая юбка его тогдашней девушки. Сары? Клары? Синтии? Неважно. Внизу начинает играть бессмертное I don't want to set the world on fire. Музыка возносится к потолку, из-за акустики всё в церкви приобретает неуловимый оттенок священных песнопений. Эйден медленно поводит головой в такт и глубже уходит в тени и полумрак. Что бы его сюда ни загнало, Хакон слишком ревнив к вниманию. — Давай потанцуем, я давно не танцевал, и, малыш, ты не хочешь мне сказать, что я лез сюда просто так. — Ну, зачем-то же лез… Я не умею танцевать. — Это неважно, нас всё равно никто не увидит здесь, и я хороший учитель, знаешь ли. Пилигрим смотрит на него настороженно, но поднимается на ноги — как всегда, поддерживая идею Хакона. Его вроде не шатает от выпитого. Хакон шагает ближе, вскидывает руки — Эйден шарахается, как будто собирается прыгнуть через балюстраду и сбежать по головам танцующих. — Эйден, ты чего? — Я вообще никогда не танцевал, — ах, есть некоторые вещи, о которых они не говорят больше одного раза — например, Вальц, Мия, тот факт, что Эйден за лабораториями ВГМ как-то не увидел Старого мира, а потом точно было не до танцев и высокой культуры. — Тогда иди сюда, ближе, не бойся, я кусаюсь только по просьбам. На этот раз Эйден позволяет себя облапать — поставить в танцевальную позицию, Хакон не пытается выпендриваться, одну руку пилигрима закидывает себе на плечо, вторую — сгибает, сжимает ладонь. И, пока музыка длится и возносится к шпилям, делает первый пробный шаг — назад. Эйден остаётся на месте. Кажется, проще было бы закружить в танце опорную колонну. Чёрт, это будет интересно. — В танце партнёры двигаются вместе, уж прости, я веду, у меня опыта побольше. А ты следуешь. Давай-ка ещё раз, — на этот раз Эйден уже не дёргается, когда он подходит, только смотрит в стену над плечом. Хакон взвешивает на внутренних весах мысль напомнить — сказать — о том, что блюз вообще танцуется вплотную, бёдра к бёдрам, но на Базаре слишком тепло, и полумрак такой уютный, и ему очень не охота сейчас бегать по крышам, потому что ненулевой шанс, что Эйден смутится и съебётся. Пилигрим вообще фантастически нетактильный. Нет, в мире после Падения редко у кого хорошо с чувственностью, но привычка спать по лесам и заброшкам в гордом одиночестве на десяток миль вокруг определённо отложилась. Или лаборатории и незаконные манипуляции с телом, хм. Ещё раз, Базар слишком уютный и тёплый сейчас, чтобы Хакон хотел об этом думать. (Поверь мне!) — Ра-а-аз, давай, за мной, — решение сделать широкий шаг было верным, но они всё равно сталкиваются коленями. (Я не хочу повергнуть мир в огонь,) Ещё один шаг, немного развернувшись, потому что галерея — два с лишним шага в ширину, Эйден сосредоточенно смотрит под ноги, на обломки мраморной облицовки и мелкий мусор. (Я лишь хочу зажечь пламя в твоём сердце.) — Вот, уже лучше, малыш, да ты талантлив! — Да, очень полезный сейчас талант, — язвит, значит, жив. Хакон пробует сделать шаг вперёд — снова бьются коленями, и Эйден не сразу, но понимает, что надо. Шагает так широко, что Хакона аж протаскивает вперёд. Возможно, по неопытности Эйден немного зажал себя у стены. Возможно, он всё ещё не поднимает головы, возможно, сквозняк шевелит короткие пряди, а полумрак скрывает душный румянец на скулах, так что Хакон предпочитает смилостивиться и шагнуть назад, разворачивая пару. — Так вот, этой песне почти век, знаешь ли, — лёгкий и непринуждённый пиздёж — лучший выход из всех ситуаций. — В каком смысле? — Ну, она сорок первого года, не надо на меня так смотреть, я прочитал это на пластинке, — они делают ещё несколько широких, неловких шагов по галерее, уже никого не зажимая у стены, едва не сносят один из штативов с УФ-лампой — на это им недовольно орут снизу. Когда тягучий блюз заканчивается и начинает играть бодрое Iko Iko, Хакон расцепляет хватку на рёбрах Эйдена, и тот со скрываемым облегчением отступает. Но — это но Хакону определённо нравится — левой руки не разнимает. Хакон довольно чётко чувствует в голой ладони бинты обмоток Эйдена. Все сквозняки начинают ощущаться в три раза острее, возможно, это было тепло не Базара, а человеческого тела рядом. — А теперь поворот, — он вскидывает руку, и Эйден со смешком проворачивается под ней, качнувшись. Всё, алкоголь дошёл до головы. — Превосходное выступление, аплодисменты! — Хакон расцепляет ладони и делает несколько издевательско-шутливых хлопков. — Спасибо, у меня был хороший тренер, — пилигрима уже откровенно ведёт, так что он считает за лучшее парня поймать и снова усадить у перил. Эйден смотрит в пространство и рассеянно улыбается, а Хакон запрокидывает голову к теням под шпилями. На пыльных витражах скачут блики от УФ-ламп, отражаясь в глазах ангелов. Завтра будет новый день, возможно, даже для них. — Я в душе не ебу, где теперь искать убийцу. Разве что каждого припирать к стенке и раздевать, но за такое меня ещё разок в петле прокатят, — задумчиво роняет Эйден. Алкоголь заставляет его быть поэтичным, но слова разбивают атмосферу, как камень, упавший на воду и пустивший круги. Хакон улыбается, игнорируя липкий холод, ползущий по позвоночнику. Что его искать — вот он, пьёт с тобой из одной бутылки, зажимает в тёмном углу, тряхни разок за ворот, и воспалённые шрамы станут видны. Хакон не слишком пытается их скрывать. Если это игра, то он согласен быть проигравшим, но Эйден почему-то упрямо смотрит ему в глаза, не опуская взгляда. Пилигрим слишком чист и честен для Вилледора, города шлюх, убийц и мошенников. — Ну, малыш, тут я тебе не слишком помогу, — он устал менять и путать следы, он вымотан и оглушён этим тихим вечером. Ни правды, ни лжи, только равновесие. — Да ладно, я думал, ты тут всё знаешь, — Эйден поворачивает к нему лицо и криво, мягко улыбается. Хакон не видел у него такой нежной улыбки — но он и пьяного пилигрима не видел, не считая пары глотков спирта для анестезии. Тот сидит, подобрав колени, вне УФ-лучей, скрытый за перилами, и сияет так ярко, что от этого режет в глазах и стоит комом в глотке. — Разве что приглядись к жопке Барни, если кто и знает всё о радикальных настроениях, так это он, — он отвечает, с трудом скрывая резкость. Барни всегда в чём-то виновен. Барни всегда будет в чём-то виновен. Презумпция невиновности скончалась пятнадцать лет назад, и Хакон мог бы выпить за её смерть. — Ну да, ещё б знать, как к нему подобраться, — хмуро ворчит в ответ пилигрим. Даже со всем обаянием Эйдена, на этот бастион у него уйдёт как минимум несколько дней. Несколько дней, чтобы не думать. Вальц уже прислал ему весточку, из Ренегатов внезапно получились неплохие почтовые — нет, не голуби, но облезлые сороки. Хотя от голубиной кроткости у этих ребят Хакон бы не отказался. Добрый доктор расчищает себе пути с грацией бронепоезда, Хакон не слишком хотел бы знать, что они с Лукасом не поделили в Старом Вилледоре, но знание — самая ценная и стабильная валюта дивного нового мира, залог выживания. Знание, что безумный недопонятый гений хочет услышать о пилигриме — залог того, что именно Хакон ему недоговорит. А для этого ему нужно выиграть немного времени и занять Эйдена так, чтобы тот позволил себе потерять своего проводника на пару дней. Славная этическая петля туже затягивается у шеи, прямо по шрамам. О Хаконе можно сказать многое, его репутация местами представляет огромный гниющий нарыв размером с телебашню Сентрал-Луп, но одно качество позволяет ему быть всё ещё самым успешным переговорщиком Старого города. Одно качество позволяет ему метаться между Миротворцами и базарными, держа равновесии на тонком канатике нейтралитета и контроль всех своих клиентов. Он всегда. Соблюдает. Сделку. А с Эйденом у них как раз прекрасные деловые отношения — Хакон отводит его в центр, а Эйден ведёт его к океану, просто, понятно, никакого мелкого шрифта, никаких особых чувств. Возможно, ему придётся позаботиться в процессе, чтобы пилигрим не разбился, не убился, не заразился (поздно), не попал под бронепоезд, не умер от разрыва сердца на могиле сестры (Хакон не даст и монеты на то, что она жива) и не съебал без предупреждения и без него. — Ладно, малыш, мне бы ещё пару дел провернуть, чтобы было, что жрать утром, — он сбегает под очередной томный, медленный блюз, оставляя Эйдена на галерее, и пробирается по краю толпы, скидывая с рукава руки, желающие затащить его в танец — «не сейчас, милые леди, не сегодня», извиняющаяся улыбка, взгляд немного мимо глаз. Свежий холодный воздух после натопленной церквушки оглушает. Раз уж Барни очень своевременно вылез из своего гнезда и притащил жопу на Базар, Хакон как раз успеет зайти к нему в гости без лишних проблем. Он никогда не нарушает сделок, которые заключил сам.