Между двух церквей

Рыбий глаз за прошедшие пару лет почти не меняется — всё та же громоздкая коробка на сваях, обставленная генераторами и увитая гирляндами, только теперь надпись выложена не неоновыми буквами, а УФ-палочками. Хакон идёт осторожно, чувствуя себя хуже, чем на самом провисшем из тросов, ожидая то ли болта в глаз, то ли лезвия под ребро — но правда заключается в том, что всем на него, по большому счёту, насрать. Фрэнк вещает из своей комнаты, спешно переделанной в радиорубку — его голос гремит из динамиков над баром, снова о помощи и единстве, снова о хороших новостях последнего в мире города, старик дорвался до личной мечты и теперь счастлив. Лоан хмуро косится от бара, но одна из её хороших (лучших) привычек — если прощать, то уже навсегда, если прощаться, то, впрочем, тоже. Раз судьба в обличьи пилигрима уберегла его от двух предыдущих болтов, третьего не будет. Хакон спорит сам с собой на то, что сегодня его лучик официально станет Ночным бегуном, он даже наведался в одно из брошенных убежищ за вторым куском полотнища, возвращаться, так с подарками. Бармен салютует ему пивной бутылкой, и Хакон криво улыбается в ответ. В остальном, никто больше не замечает его появления. Церемония возрождения бегунов плавно переходит в вечеринку. Фрэнк притягивает внимание, как звезда среди планет, Рыбий глаз вращается в его орбите и терпит выбросы его протуберанцев. Хакон чувствует себя скорее слетевшим с пути астероидом, или как там называются небесные камни, потому что герой сегодняшнего вечера — Эйден, героиня — Лоан, такие себе король и королева школьного бала. Да, возможно, он немного ревнует и чувствует себя не на своём месте, но у Эйдена есть все права его не то что игнорировать, а врезать в лицо при встрече — хорошо, если всего лишь битой, а не лезвием с шокером. Пойла в глиняной кружке меньше половины, там же болтается выцветший зонтик для коктейлей — Рыбий глаз щедр на внешние излишества. Сентиментальные струны души даже напоминают, как они ругались с Фрэнком, стоит ли тратить столько электричества на все эти гирлянды и огни. Фрэнк говорил — да, стоит, Фрэнк говорил — это даёт надежду, это даёт ощущение безопасности, Фрэнк говорил — людям нужна радость даже в самый тёмный час. Сейчас Хакон готов признать, что, возможно, командир был прав, и красно-жёлтое перемигивание гирлянды приятнее холодного света УФ-ламп. Когда они со старым пропойцей встречаются глазами, он чувствует горечь в глотке — но поздно, Фрэнк уже хромает ему навстречу. Судя по лицу, он бы с удовольствием подсел рядом и послушал исповедь, как добрый дядюшка, да вот беда, кресло узкое, так что его бывшему командиру приходится сесть напротив. — Ну, как дела? Не жалеешь, что вернулся? — тактичность летящей боеголовки. По его жалостливым глазам Хакон понимает, что кто-то уже успел распиздеть, скорее всего, Лоан, она всегда питала особую сентиментальную привязанность к Фрэнку. Вот же пиздец. — Рад видеть, как возрождаются Ночные бегуны, возможно, некоторые традиции стоит продолжать, — он салютует кружкой и делает глоток, давая себе немного времени. Алкоголь смывает желчь. — Слышал, ты завёл себе радио? Он надеется, что Фрэнк заговорит о новой надежде, шансе на светлое будущее — хоть что-то освежающее сегодняшним вечером. — Да, типа того. Это парень смог то, что не смогли мы все, — Фрэнк смотрит в сторону Эйдена со сдержанной гордостью. Да блять. Самоконтроль, напоминает себе Хакон, самоконтроль и равновесие, он может пройти по канату над адским болотом, которое любезно открывает Фрэнк. Они -не- говорят о телебашне. Слава богу, из Старого Вилледора её шпиль было почти не видно. Хакон чуть не поседел, когда услышал в штабе миротворцев, что туда отправили отряд — прихватив, конечно, одного неугомонного пилигрима без чувства самосохранения. Телебашня снова подтвердила звание самого пафосного могильника, добравшись на этот раз даже до поганца Роу (в его память стоило бы выпить), и то, что Эйден смог дойти до антенны — чудо, единственный на миллион шанс, невероятное, сука, везение. Из него вполне мог получиться отличный, скажем, летун — старая шутка, что все Ночные бегуны становятся летунами, и к пилигримам это тоже, наверное, относится. Или из него вполне могло получиться отличное кровяное пятно на асфальте. Так много вариантов, что Хакону дурно. — Рад за него, — ещё один глоток. Он так надерётся быстрее, чем Эйден спустится с веранды. — Не думал, что вы были знакомы, — Фрэнку, очевидно, неловко, но затыкаться он и не собирается. Да, были знакомы, немного больше, чем знакомы, Эйден пообещал отвести его к океану, а что, кому-то это важно? Старик не вытянет из него подробностей, особенно теперь. — Старый Вилледор, знаешь ли, довольно тесен, там сложно не встретиться, — алкоголь кончается, придётся идти за новой кружкой. Фрэнк наконец-то понимает, что ему здесь не рады, и неловко поднимается из кресла — сложно двигаться, когда одна нога железная, и от этого зрелища почему-то снова горчит в горле. Алкоголь размягчает. — Ну это, рад видеть, что ты ещё жив, старик. Бывший командир наконец-то оставляет его одного в тёмном углу. Хакон откидывает голову на спинку кресла и лениво смотрит на гирлянду — в глазах немного плывёт, не стоит пока идти за добавкой, он всегда быстро надирался, но быстро трезвел. Шаги на лестнице он распознаёт каким-то шестым чувством, особым чутьём выжившего. Эйден спускается с террасы уже тоже изрядно выпившим, со своего места в тени Хакон видит, как осторожно тот идёт по лестнице. Сегодня можно расслабиться, сегодня никто не нападёт и не отправит в вояж по аду. В нижнем зале все пытаются похлопать Эйдена по плечу, пожать руку, приобнять — как будто он одна огромная кроличья лапка, отщипни кусочек героя себе на удачу, и заражённые тебя не тронут, что-нибудь такое. Сбивается даже певица на сцене, делая шаг к краю и пилигриму. Хакон смотрит на Эйдена, Эйден… смотрит на Хакона? Блять, да. Пилигрим идёт к нему, довольно нелюбезно скидывая с плеча чью-то руку и игнорируя очередное приветствие. Самоконтроль и равновесие. Сегодня он вспоминает этот девиз чаще, чем за последние два года. — Я хочу с тобой поговорить, — парень заслоняет ему свет, тень, Фрэнка, Лоан и весь остальной бар, когда нависает над креслом. Огни гирлянды пляшут в глазах и на связке армейских жетонов, выглядывающих из-под куртки. — Ох, малыш, почему-то сегодня все хотят со мной говорить, я такой разговорчи… — Ты не понял, нам надо поговорить. — Давай хотя бы выйдем в коридор, — публичные ссоры всегда казались ему неуместными, как будто смотришь, как кто-то трахается. Он встаёт из кресла, едва не притираясь к Эйдену — тот только в последний момент соображает, чтобы было бы неплохо дать места и чуть-чуть отодвинуться. В коридор Эйден его конвоирует так, будто Хакон может сейчас просочиться сквозь стену и исчезнуть. — Я, блять, оценил, что ты начал говорить правду, только когда Ренегаты кончились, — ох, сегодня у всех резко кончился запас тактичности. Хакон морщится, уже не думая, скроют ли это пляшущие тени. Эйден хватает его за воротник так, как будто только этого и ждал весь вечер — он даже чувствует, как от перчаток пилигрима тянет травяным соком и спиртом. Бар постоянно растёт за счёт пристроек и новых комнат, держащихся на сваях и честном слове, но никто слишком сильно не возражает, Рыбий глаз — безопасное место, и многим больше негде чувствовать себя спокойно. И конечно, у Эйдена в баре есть своя комната, национальным героям положены личные комнаты, хотя бы для того, чтобы вталкивать туда старых предателей. Хакон позволяет открыть собой дверь — Эйден тащит его за воротник с таким упорством, что ветхая ткань трещит, но он не рискует возражать, что это его последняя любимая толстовка. — Боюсь, у меня не было другого выбора, разве что ты хотел изобразить Джульетту и Ромео. — Кого? — Эйден искренне не понимает и на секунду даже ослабляет хватку. Ах да, Хакон иногда забывает, насколько тот не знаком со Старым миром, что даже бессмертная классика прошла мимо. — Сдохнуть в один день, говорю, хотел? — пилигрим до сих пор так близко, что Хакон чувствует, как тянет алкоголем его дыхание. В комнате темно, только от окна и внешних гирлянд есть немного света, достаточно, чтобы различать силуэты, но недостаточно для всего остального. Какой шанс, что Эйден любезно перестанет прижимать его к двери и включит лампу? Повисает относительная тишина. За тонкой фанерной дверью бар взрывается второй волной веселья — все как раз достаточно опьянели. Со сцены кто-то хриплым мужским голосом начинает орать Die, die my darling. — А заранее, блять, сказать? — Как ты себе это представил? Привет, Эйден, у нас встреча в церкви, надень лучший свой костюм и избей меня так искренне, чтобы Вальц потом не снял мне голову, охуенно, — да, он начинает злиться. Церковь святого Иоанна благословлённого до сих пор отзывается в кошмарах и сломанных рёбрах, хорошо, хоть с лица отёк удалось свести. — Да причём здесь Вальц? Я думал, ты меня ненавидишь, — возможно, Хакон очень хорошо сыграл. Возможно в этом даже был оттенок правды, особенно в части «ты меня бросил». Но он никогда не хотел боли Эйдену. — Вальц всегда, знаешь ли, причём. Либо я должен был тебя убить и принести ему ключ в зубах, либо не быть в состоянии выйти из церкви на своих ногах, ах да, ещё было бы бы хорошо в процессе не получить в голову болт от конвоя. — Какого конвоя? — Хакон плохо различает лицо пилигрима, но в голосе растерянность. Что ж, вскрывать карты, так до конца, он всегда был плох в азартных играх. — Ты, блять, шутишь? Думаешь, Ренегаты туда на чай заскочили, а Вальц верил мне настолько, чтобы отправить одного?! — тише, тише, надо понизить голос, чтобы не вести в коридор трансляцию славной почти-семейной ссоры о том, кто кого чуть не убил. — Ты поэтому бросился на меня с ёбаным топором? — Эйден снова встряхивает его за воротник, припечатывая к двери, и Хакон не сдерживает хриплого стона. — Что?.. — Ребро… — боль разрядом раз за разом проходит до мозга, и наваливший Эйден с одной стороны, вибрирующее дверное полотно с другой не делают лучше. Пилигрим мгновенно отшатывается, позволяя ему сложиться пополам и отдышаться без примеси спирта и трав, в своё удовольствие. — А стоило броситься с объятьями?.. — ему нужна пауза, чтобы сделать вдох, — Ты только попроси, я с радостью. Вспышки боли перед глазами горят фейерверком, он и не знал, что каких-то два сломанных ребра могут доставлять такие ощущения. — Если бы я хотел тебя убить… То сделал бы это в первые десять секунд, ты вообще не сопротивлялся… — Да, потому что я не хотел с тобой драться, — Эйден стоит посреди комнаты, опустив руки, и Хакону не нужен свет, чтобы заметить, каким опустошённым тот выглядит. Он позволяет себе сползти по дверному полотну и сесть на пол. — Я тоже, малыш, я тоже. В нависшей тишине слышно, как за тонкой дверью кричит Лоан — «За Ночных бегунов!» Да, равновесие и самоконтроль, точно. Хакон закрывает глаза и дышит, короткая ссора вынула из него остатки сил. Не стоило сегодня приходить. Эйден наконец-то добирается до лампы, щелчок — и сквозь веки пробивается оранжевый свет. Три шага, скрип кровати, шорох одежды. — Почему ты не сказал про Вальца хотя бы тогда, когда я, как дурак, бегал за Лазарем? Или в тот вечер с танцами на Базаре? Я бы не сдал. — А что я должен был сказать? Прости, я немного умолчал, на самом деле я на него иногда работаю, но ты всё ещё согласен вывести меня из города к океану, да? — Да. Блять, это и мог бы сказать. Хакон утомлённо приоткрывает глаза. Эйден бессильно злится, потому что они оба понимают, что такой разговор ничего бы не изменил. Не было иного пути между этими двумя точками, и то, что они сейчас оба живы и разговаривают — ещё одно чудо. Пилигрим, кажется, о чём-то напряжённо думает — Хакон видит это в сжатых ладонях, тонких морщинках над переносицей. Неровный свет лампы оставляет в тени одну сторону лица, а на той, что на свету, несколько алых воспалённых царапин, уходящий за линию волос новый шрам. У него впервые со Старого города есть возможность вот так посмотреть на пилигрима — медленно и внимательно. — Я прошу поверить мне в последний раз… — Отсоси, потом проси, — бездумно огрызается Эйден, а потом осекается, понимая, что ляпнул. Превращение справедливо злого героя в смущённого подростка одномоментно, Хакон жалеет, что у него не было хотя бы плёночной камеры под рукой. Кто-то научил малыша плохому. — Знаешь, а это вариа… — Заткнись. Это я? — Что именно — ты? Герой сегодняшнего вечера? Ты. Предложил мне отсосать? Т… — Ребро, придурок, — ох, у пилигрима всегда была привычка его перебивать, но сегодня она прямо-таки доминирует в их отношениях. — Это я тебе его сломал? — У тебя не было вариантов, Эйден, — строго говоря, там ещё сломанный нос, новый шрам на бедре, вывих лодыжки и несколько десятков синяков, но лучше бы это до пилигрима никогда не дошло. Просто ребро болит сильнее всего, возможно, неудачный удар ещё и сдвинул осколки. — Да, но… Я могу посмотреть? — Если тебе так хочется меня раздеть, можешь просто попросить. Но там не на что смотреть, оно же внутри, — свои синяки Хакон привлекательными искренне не считает. — А вот узнать судьбу тех гниющих царапин, которые я вижу у тебя на щеке, мне бы хотелось. — Я… Немного не увернулся от летящего в меня заражённого. Когти у него отличные, мне бы такие не помешали, смог бы лазать по стенам, — Эйден передёргивает плечами. — Ежедневно полбутылька спирта уходит, ещё и травяные примочки приходится ставить, хер знает, что у него под ногтями было. — Полбутылька? Многовато. — Да, там ещё и на плече сзади есть… Возможно, меня хотели зажать вдвоём, но я отказался. Блять, каждый раз с зеркалом сижу, чтобы обработать, там хрен доберёшься. — Я, допустим, могу помочь, — осторожно, осторожно, они стоят на очень тонком льду и очень шатком канате, но Хакон не может удержаться, не предложив помощь. Эйден выглядит вымотанным, как будто его в один миг догнала и накрыла тень телебашни. — Так хочется меня раздеть? Знаешь, давай, — раньше, чем Хакон успеет отшутиться, Эйден разматывает шарф, скидывает куртку и тянет вверх байку, ткань скрывает его лицо. За то время, что Хакон неловко поднимается на ноги, на кровать ложатся байка и футболка — теперь виден бондаж поперёк ребёр и несколько бинтовых заплаток, прилепленных на плечах. Телебашня обошлась ему дорого, а ещё хватило сил протереть Хаконом стены. Без слоёв одежды пилигрим выглядит юным и уязвимым. — Возьми в верхнем ящике, — кивок на комод, — спирт, травы и новые бинты, наверное. Он подчиняется молча, не решаясь шутить. Флаконы знакомы — Хакон сам захаживал к этой травнице, хорошо, она лучшая в Сентрал-Луп. Он чувствует себя так, как будто этот вечер не совсем реален, как будто он всё-таки взял в баре добавки и сейчас отключился в кресле в углу, чтобы проснуться утром с головной болью и тлеющей ненавистью к себе. Эйден молча перекидывает ноги на другую сторону кровати, подставляя спину. По лопаткам и рёбрам сзади переходит сине-багровыми тонами огромный ушиб, сползая под бондаж. — Это?.. — Взрыв, неважно, — он позволяет себе надеяться, что однажды сможет полностью узнать историю, но не сегодня. Сегодня его не хватит. Заплатки с царапин приходится срывать — гной и сукровица неплохо держат ткань. Эйден шумно дышит, один раз срывается на сдавленный хрип, Хакон вынужден держать его за плечо на малом отрезке чистой кожи, чтобы он не отклонялся от прикосновения. Спина в целом расчерчена шрамами разной степени давности. «Кто помогал тебе их обрабатывать в прошлые разы, малыш?» Хакон наклоняется и мимолётно касается губами его макушки, надеясь, что это останется незамеченным. (Эйден внимательно наблюдает за тенями от лампы, двигающимися по полу.)