1996

      Грегори идёт по улице один — и всё почти как обычно, почти как всегда.       Разве что с последней встречи с Уилсоном прошёл почти месяц. Он не отвечает на звонки и перевёлся в другой институт по-тихому, чтобы никто не узнал, что у главного врача главной больницы штата сын-гей.       Он слышит позади себя шаги, что удивительно, потому что время — восемь часов утра, и все, кому было нужно, разошлись по работам, а дети пока что спят.       Шаги знакомые — мягкая опора на пятку, звонкое приземление носка, — а может, ему, всё-таки кажется?       Терпеть невыносимо, он просто обязан узнать, что за человек идёт позади.       Грегори оборачивается.       К его удивлению, этот человек — тот, о ком он подумал в первую очередь, только услышав шлепки ботинок.       — Д-джеймс?! — спрашивает он сбившимся голосом. Тот подрос за месяц, аккуратно постригся и где-то содрал кожу с подбородка.       — Грегори! — улыбается он, делая ещё один шаг так, чтобы их лбы прикоснулись, несмотря на разницу в росте, — примерно такую же, как в возрасте.       Он встаёт на цыпочки и впервые за всю свою жизнь целует его жадно и неистово, — и плевать на всех, кто вокруг, на всех, кто видит, плевать на всё.       — А теперь — бежим. Ты видел объявления, которые дал мой отец?       — Нет.       — Пошли в кафе, я тебе расскажу.       Уилсон выглядит невыспавшимся и невероятно усталым, его тёмно-карие глаза полыхают любовью, а одежда неопрятно помята.       — Ты чего это… такой? — спрашивает Грегори, смахивая с его плеча невидимые пылинки.       — Из дома сбежал три дня назад. Меня заперли в комнате и запретили даже с другими людьми общаться по телефону. А когда мама пришла открыть балкон, я спрыгнул…       — А какое объявление? — Хаус перемешивает кофе пластиковой ложечкой и упирается подбородком в кулак.       После той ночи, когда Хаус приезжает на своей красной «Хонде» к Уилсону, которого увезли в другой дом и заперли, Джеймса подвергают ещё более серьёзной страже, чем до этого. К его комнате приставляют няню, как маленькому ребёнку, а из помещения забирают даже магнитофон.       — Сбежал парень… двадцать семь лет, гомосексуалист… — Уилсон горько усмехается, — из особых примет — родинка на щеке и кольцо на левой руке. Был одет в спортивный костюм… — он отпивает из чашки. — Из «совсем особых примет» — длинный дрищ, постоянно ходит рядом, отзывается на «Хаус». Это, как ты понял, он написал про тебя. Я замазал родинку, снял кольцо и переоделся.       — А теперь ты… куда? Кстати, есть хочешь?       Он поднимает на него взгляд.       — Хочу.       Теперь остаётся поесть, сесть на красную «Хонду» и умчать в квартиру Хауса, чтобы никто не нашёл.       Уилсон смотрит на Хауса. Тот курит в постели, — видимо, перенервничал, — и его, наверное, единственного, не отталкивает от себя так долго. А ещё пытается держать контакт и не обижать. Феноменальное проявление чувств для Грегори Хауса.       — И… что теперь? — он поворачивает на него взгляд ясно-синих глаз и выпускает изо рта облачко дыма.       — Я думаю, ты будешь не против, если я поселюсь у тебя, — усмехается Джеймс, садясь на подоконник и высовывая голову в настежь распахнутое окно. Ведь за окном — тёплый американский август со всё ещё зелёной листвой.       — Нет, не буду, — улыбается Хаус в ответ.       Грегори встаёт с постели, отряхивает майку от крошек чипсов и пепла и тушит сигарету о собственную ладонь. Ему, пожалуй, тут совсем не больно — ведь внутри в тысячу раз больнее.       Он подходит к подоконнику, утыкается лбом в живот Уилсона и резко смотрит ему в глаза. Такие же улыбающиеся и тёплые.       — Только за это нужна небольшая плата, — он шаловливо ведёт бровью.       И целует его так, как никогда не целовал.       А снаружи — тёплый американский август. А у Уилсона — смеющиеся карие глаза.