Омежий запах

      Остатки ночи Зеницу провёл в бессоннице. Было тяжело заснуть после пережитых событий — совесть не давала сомкнуть глаза. В итоге уснув ближе к рассвету, парень проснулся не пойми когда.       Ступая по холодному полу босыми ногами, зевая и шатаясь, тот пытается найти уборную. Хочется окунуться головой в бочку с водой и бултыхаться до ярких пятен, но того не оказалось. В прочем, как он и предполагал, другие водные процедуры его не взбодрили. Может сытный завтрак поднимет его настрой.       Агацума ожидал нового разочарования, но тут над ним решили сжалиться. Несмотря на то, что Танджиро и Иноске ещё спали, а значит не могли приготовить завтрак, Сенджиро опередил их всех. На столе стояли миски, прикрытые тарелками. Постепенно раскрывая и закрывая их по очереди, Зеницу оценил наличие готового риса, натто и овощей, а живот одобрительно проурчал при аппетитном запахе жареной рыбы. Вполне неплохо, теперь главное, чтобы оказалось всё вкусным.       Сглотнув голодную слюну, Зеницу обернулся, когда услышал ржание коней. Неужели Тенген вернулся?       Чуть не уронив хрупкую тарелку, парень бросается к дверям. Проходя через коридор и выбегая на улицу, он замирает. Узуя здесь нет. Даже запах не витает поблизости. Сердце пропускает удар и с грустью никнет.       — Кого ожидал здесь увидеть?       Он поворачивает и видит сидящую женщину на холодном дереве энгавы. В руках она держала чашку, из которой медленно выходил теплый пар. Сам её вид выражал доброту и спокойствие.       — Кто вы? — с испугу отскакивает от неё юноша, закрывая лицо руками.       Она смеётся, прикрывая рот.       — Зови меня Тамаё, я одна из помощниц Убуяшки, — ставит она чашку на пол. — Я одна из тех, кто помогает разработать лекарство от демонов вместе с Кочо. Поэтому, ты можешь мне доверять, — Зеницу опускает медленно руки рассматривая её. От женщины не исходит опасность, парень пока поверит ей. — Ты уже завтракал? Я приготовила вам еду, она стоит на кухонном столе. Мне не хотелось, утруждать вас.       Агацума начинает покрываться пятнами от стыда. А он дурачок думал, что это всё же это Сенджиро предпочитает вставать в такую рань…       — Госпожа Тамаё! Госпожа Тамаё! — кричит незнакомый юноша, подбегая к ним с непонятными сумками в руках. Он ставит их на пол и презрительно окидывает взглядом Зеницу. — Какой ужас, это омега. Таких ведь ещё трое тут, да?       Теперь же, тон лица Зеницу приобретает более бордовые оттенки. Оттенки злости.       — Четверо, — шипит он сквозь зажатые зубы. — Ещё четверо, а не трое, идиот. Нас пятеро, если считать разучился.       — На одного больше-меньше — все равно хуже, — фырчит незнакомец. — Что у него за вид? В этом поместье даже гэта нет?       Агацума и забыл о своих босых ногах. Так он надеялся прогнать сонливость, хотя в дальнейшем идея не оправдала себя.       — Всё тут есть, кретин! Приехал в чужое в поместье, так еще и командуешь! Тебя кто вообще сюда звал?!       Их ссору прерывает шумный вздох Тамаё. Наглый мальчишка тут же встал прямой струнной, как солдат.       — Всё хорошо, он мой ученик, — говорит та, — поэтому я взяла его с собой. Вот-вот будет битва, лишний врач в бою не помешает.       Дыханье спёрло. Поверить тяжело, что уже так скоро начнётся страшный бой. Стоит ли участвовать в нём Зеницу и имеет ли он на это права? А знал ли Ояката-сама о быстрой череде событий, от чего и отправил такое письмо ему?       — Простите, я не ожидал, что всё начнётся так скоро… — вытягивает из себя Зеницу, а потом тут же в страхе подпрыгивает. — Это что получает, совсем скоро кто-то, а может даже я, может умереть?!       — Да что ты за идиот такой! — с громким стуком Юширо +-ударяет того парень, краснея до самых ушей от гнева.       Пока есть время, Зеницу трясёт больную голову, а потом прыгает в дом обратно. Вслед за захлопнувшимися сёдзи слышится женский крик: «Юширо!». Омеге остаётся лишь злобно про себя смеяться. И когда он стал таким негодником? Стоит поменьше общаться с Иноске.       Но как бы то ни было, Зеницу всё равно смог заметить, что те двое — беты.

***

      В доме за это время успели все оживиться. Теперь младшие с жадностью поедали любезно приготовленный завтрак, не замечая на себе осуждающие взгляды трёх старших, которые в свою очередь скромно ели. Пища и в правду оказалась очень вкусной — Тамаё сумела вложить в неё душу.       Проглатывая последний слипшийся комок риса, Зеницу откладывает палочки. Все, кроме Незуко с Сенджиро, были уже наготове и одеты в форму. Зеницу было неловко, ведь он по-прежнему сидел босой в помятой одежде. Даже Танджиро нарядили в форму, чтобы, по словам Гию, тот сливался с мечниками.       — Нам пора, — подытожил Столп, вставая из-за стола. В сегодняшнем дне его лицо смело выразить новую эмоцию — тревожную хмурость. Морщинки между бровей сверкают от движения, а едва-едва постукивающий мизинец выдаёт волнение мужчины.       — Тапф… — проглатывает последний кусок Иноске. — Рано?       Незуко поднимается вслед за старшим. Она пробегается глазами по каждому, стараясь запомнить родные лица. Это наводит на небольшую грусть, ведь все они могут не вернуться с поля битвы.       — Незачем тянуть время, лучше выдвигаться сразу, — вздыхает девушка. Она подходит к Зеницу, трепля и так взлохмаченные волосы. — Будь осторожен ты остаешься один. В случае нападение тебе придётся самому за себя постоять.       Что? Один? Он будет тут совершенно один? Убуяшики точно это предвидел, а значит по-любому должно что-то случиться.       — А как Сенджиро?       — Я тоже скоро ухожу, — слышится тонкий голосок. — Мне велели перебраться в соседний храм и помочь местным жителям.       — А Генья?       Зеницу оглядывается по сторонам. Он только сейчас заметил, что его не было с ними самого утра. Неужто Юширо не соврал, когда говорил, что в доме всего четверо, а не пятеро омег?       — Генью отправили в штаб ещё рано утром. Он не плох в дальнем бою, поэтому было принято решение взять его с собой в битву, — поясняет Незуко, собирая грязные тарелки к раковине.       — А как же Танджиро? Зачем его с собой брать, его ведь, как и меня лишили статуса?       — Он будет наживкой для Мудзана, — с отвращением подает голос Томиока. Он сердится, Столп не хочет отдавать свою драгоценность риску, — поэтому и идёт с нами.       Агацуме остаётся только вздыхать: весь план давно уже разложили по полочкам, и он в него не вписывается.       — Я пока останусь здесь, помогу прибраться, — скромно мнётся Сенджиро. — Не беспокойся, моё поместье надежное, сюда не сможет пробраться демон.       Его слова и в правду имеют свойство утешить, но не Зеницу. Парень настолько нервный и эмоциональный, что простое «не беспокойся» ему не поможет.       Всё же, он молча кивнул Ренгоку и вместе с ним проводил путников. Дальше, как и планировалось, им следовало убираться, только по итогу всё сделал Сенджиро. Агацума пытался помочь и даже специально навязывался, но стеснительному мальчишке было проще взвалить все дебри на себя.       Зеницу замечает одну удивительное сходство — что старший, что младший Ренгоку настырные и при любом удобном моменте готовы жертвовать собой. Видимо, это в крови их семейства. Хотя не ему судить, весь род он не видал.       Протирая руки от воды полотенцем, Сенджиро улыбается. Он кладет вещь на место, говоря:       — Вот и всё. Я пойду тогда собираться…       — Что вчера ночью у тебя делал в комнате демон? — слишком резко и неожиданно сам для себя бросает Зеницу. Он краснеет от такой выходки, махая руками. — Прости, я не то имел виду! Честно, я случайно услышал и подглядел, когда искал свою комнату!       Лицо Ренгоку начинает бледнеть и тот медленно, держась за стол, съезжает на пол. Он кладёт руки на трясущиеся колени, испуганно смотря на собеседника. Его глаза становятся влажными и наполняются слезами.       — Не говори… п-пожалуйста, никому… об этом, — голос становится до тяжести тихим. Его узкие зрачки так тревожно бегают туда-сюда, от чего кажется, что паренек вот-вот рассыплется от страха.       Зеницу садится напротив него, подползая поближе. Хочется взять того за руки, но тот отдергивает их к себе, прижимая к груди, как будто стараясь защититься.       — Я и не думал, — дрожит слегка голос Агацумы. — Но зачем ты позвал его?       Кажется, омега напрягся ещё сильнее. Вид у него такой, что он вот-вот свернется и превратится в клубок.       — После смерти брата у меня никого не осталось, — тянет тот. — Хакуджи-сан заботиться обо мне, он хороший человек. Правда!       Агацума вздыхает. Он не может судить о том, кого не знает. Но всё же голая правда остаётся правдой.       — Сенджиро, он демон, — уныло зазывает он. — Демоны убили твоего брата, разве не так?       — Я знаю! Я знаю! — пищит тот. — Но я не могу ничего поделать! Мне так одиноко, а Хакуджи-сан мой друг…       Сердце кровью обливается при виде такого Сенджиро. Он так наивен, что даже Зеницу его жалко.       Парень тянет руки к несчастному, беря того за ладонь, стараясь притянуть к себе.       — Сенджиро, у тебя всегда есть я. А если меня не будет рядом, то Танджиро или Иноске, Генья так точно не будут против с тобой пообщаться, — Ренгоку с непониманием обводит глазами парня. — Разве мы не можем общаться и стать друзьями?       Омега в страхе отдергивает свои крохотные ручки. Тогда Зеницу понимает: Сенджиро не доверяет ему, он не станет верить какому-то постороннему мальчишке.       Зеницу поднимается. Ренгоку встаёт неловко вслед за ним, обнимая себя руками и отводя взгляд.       — Прости, — шепчет он.       Зеницу отходит, подходя к дверям. Он оборачивается с горькой улыбкой, проговаривая:       — Всё хорошо, я понимаю.       Им не стать друзьями, пока Сенджиро сам того не захочет. Агацуме остаётся ждать, когда нрав упертого Ренгоку остынет.

***

      День прошёл в сонной тишине. Об ушедших не было ни слова. Не сказать, что Зеницу прям так сильно переживал, но всё же было тревожно за друзей. Сейчас он больше волнуется о себе, предчувствие не хорошее. После разговора с Сенджиро на душу лёг новый камень, который никак не хотел спадать.       Чувство, что он сказал лишнее, не уходило до самого вечера и оставалось до сих пор. Лекарство сна он решил не использовать, а то подкрепит и так сбитый режим.       В доме тревожно тихо. Местами здание немного трещало и оседало, но других признаков жизни оно не проявляло.       По наступлению сумерек стены приобрели таинственные, пугающие оттенки. Закат был предупреждающе алым, сверкал по окнам, пытаясь достучаться до жителей. Зеницу тогда закрылся в комнате и застегнул шторы: он не услышал зов кровавого неба.       Теперь парень шёл по привычному ему коридору. Гэта придавили тяжесть к ногам и их шагам. Полы не скрипели под ними, а лишь печально вздыхали. Хотелось есть, поэтому цель омеги сейчас добраться до кухни. Готовить не было желание, может слепить из уже утреннего готового риса колобки онигири, но больше ничего делать не станет.       Роковой скрип послышался где-то вдалеке.       Тело уперлось и не хотело идти. С одним невесомым шагом в соседней комнате с визгом ветра распахнулось окно. Теперь два более тревожных отступа пошли в бок. Вместе с ними грохот сзади заставляет обернуться. Эти действия делают из Зеницу зверя, загнанного в клетку страха.       Отходя к левой, более дальней стене, он прижимает и ждёт. Ждёт, когда злодей проявит себя. Дышать страшно и тяжело. Грудь вздымает глубоко, но медленно. Правый, верхний, левый, нижний угол — откуда ждать нападения?       Катана покоится в ножнах в комнате. Время, чтобы добежать до неё, уплыло ещё при первом шаге. Голые руки и короткие клыки теперь его оружие. Сражаться, как животное.       — Выходи.       В ответ тишина. Никто не отозвался.       Зеницу сглатывает. Парень знает, что он здесь. Сидит в темноте, затаив дыхание, не шевелясь. Его ночной кошмар, его монстр мыслей и панических атак. Его брат.       — Что ты чувствуешь, Зеницу?       Дрожь сминает тело. Кровь стучит в висках в страхе, что её скоро пустят наружу.       — Страх.       Шелест затихает. Правда не успокоит его, но время замедлит.       Глаза медленно закрываются. Лицо обдувает чужое дыхание. Мерзкое рычание в чужом горле заставляет вибрировать собственное.       — А что я должен испытывать, скажи мне, Зеницу?       Ресницы подрагивают. Но ещё не время их распахнуть.       — Отвращение.       С плеча отодвигают одежду, кусая нежную бледную кожу. Кровь тонкой струйкой стекает вниз. Кулаки нужно сжать: всю боль он спрячет в них.       — Ты попорчен. Разве я не велел дождаться меня?       Кожа чешется и раздражается. Из измученного запахом носа начинает течь красная тропинка. Клыки удлинились для защиты, но никак не от возбуждения. Они вряд ли помогут при бою с альфой.       — Я больше не твой, Кайгаку.       Хрупкое горло со злобой сжимают. Зеницу страшно не от самого чувства удушья, а от того, что умрёт с чужим запахом в легких.       — Повтори, — со злобой шепчут ему, ещё больше сжимая, оставляя синяки на шее, сдавливая руками трахею. — Повтори, что ты сейчас сказал, — голос срывается на крик.       Дышать не чем, только хлюпанье и кряхтение его ответ. Царапаясь руками, прижимая ноги и извиваясь, как змея, Зеницу раскрывает пошире веки, старается смотреть тому во тьму глазниц. Смотреть в чужие мёртвые, как море глаза и представлять багровый закат других.       Пальцы разжимаются, и парень падает к чужим ногам кашляя, сплевывая накопившуюся слюну.       Первый удар идёт в голень. Он был ожидаемым, но подготовиться не было времени. Второй летит в спину, но от твёрдой подошвы удаётся увернуться. Применяя собственный, кривой от слабости удар в чужие ноги, того в ответ пинают в живот. Да так сильно, что тот кажется чуть не выплюнул своё же сердце.       Наваливаются сверху, пытаясь схватить беззащитные руки. Пыхтя и изворачиваясь, того прижимают только плотнее. Удар. И ещё удар. Ласковые щеки покрываются ссадинами. Пальцы задевают зажмурившиеся глаза, оставляя царапину над бровью.       Новый удар оказался куда опаснее — его губы с жадностью целуют. Острием бритвы режут кожицу, прорываясь в рот. Зубы хочется сжать плотнее, укусить и выгнать чужой язык, но боль даёт поблажку. Нежные губы грубо сминаются, с горечью отдаются другим.       Их отпускают, дают хозяину вздохнуть. Язык ядовитой слюной очерчивает щеку до уха. Грубые руки сдирают в клочья рубашку.       — Ты не прав, — хохочет тот. — ты будешь только моим.       Чужое горло не защищено открыто. Возьми да разгрызи. Но что-то вязкой расплывается внутри от груди до самого живота. Парень выгибает спину, закидывая голову. Пусть его убьют таким — он не станет истребителем.       Об его тело трутся сильнее. Зубы задевают дорогой ему знак на шее. Впивая в сладкую кожу клыки, его хотят сорвать. Тогда глаза в панике распахиваются. Тело само наполняется силой и теперь быстро согнутые колени отталкивают врага.       Он даст себя убить, он отдастся похотливым рукам, но не отдаст свою любовь. Только сейчас, в роковой момент, понимает, как дорога ему эта связь. Пусть мертвое тело будет связано с ним. За неё он уничтожит.       — Ты…       Одним быстрым движением теперь Зеницу оказывается сверху противника. Царапая, ударяя по лицу. Хочется увидеть его боль, отомстить. Но враг хитрее, умнее глупого Зеницу.       Феромоны давят, душат и сужают гортань. Слезы начинают сверкать в глазах от боли. Тело немеет, оно не послушно и податливо. Его мгновенным кувырком снова валят, вжимая лопатками в холодный пол.       Сопротивляясь, пинаясь ногами и отбиваясь руками, он кричит. И на его зов откликнулись.       Груз быстро слетает с него, успев только задеть Зеницу. Кайгаку влетает в стену, ломая её под собой. Его прижимают, давят и рычат. Только тогда, сквозь затекшую кровь со лба парень замечает, как блестят белизной чьи-то грозные клыки.       Две разные палитры глаз глядят друг на друга, пытаясь подавить соперника. Один лишь взмах острого меча срубает горячую голову. С брызгами крови и стука она ударяется об пол и прикатывается к ногам омеги.       На безумце до сих пор остались открытые, с огнём горящие глаза и оскалившаяся пасть.       Защитник отступается и садиться, прижимая хрупкое побитое тело к себе.       — Всё хорошо, я рядом.