Последние

— Твик, милый, я принес тебе кофе. Даже первый школьный день не может начаться без этих голубых любезностей. Кайл тяжело вздыхает, когда низкий голос одноклассника буквально оседает на стенках ушей. Он жалеет, что на нем нет его привычной зеленой ушанки, которую он не носит в летнюю пору, ведь сейчас было бы как нельзя кстати натянуть ее на глаза, да так сильно, чтобы в ушах зашумело и точно избавило ото всех посторонних звуков. — Кофе! — моментально реагирует второй, куда менее сдержанный и спокойный голос за спиной. Когда твой день уже окончательно полнейшее дерьмо, самое худшее — это видеть, как всем вокруг прекрасно живется. Иногда Брофловски просто не понимает, откуда в нем столько беспричинной озлобленности каждый раз, когда рядом происходит что-то подобное. И это не обязательно должны быть Твик и Крэйг: Кайл время от времени испытывает такой сильный стресс, что ему достаточно увидеть в парке маленькую девочку, радостно выгуливающую своего щенка, чтобы застать себя за желанием свернуть бедному животному шею прямо на глазах у владелицы. При этом, Кайл понимает, что он не вправе ненавидеть людей за то, что они просто счастливы… Особенно в этом случае. Не сам ли он себе насолил, когда по причине его драки с Картманом одноклассник так и не выстоял очередь у кофейного автомата? И теперь его парень героически прошел через очередь ради него, впоследствии невольно делая всех свидетелями этой трогательной романтической сцены. Кайл наконец-то оборачивается назад и скучающе смотрит на эту сладкую парочку, подпирая подбородок ладонью, в надежде что хоть так от него достаточно повеет пассивным осуждением, чтобы они прекратили. Такер стоял у парты Твика. Они даже не смотрели в сторону, где сидел Кайл. Твик — блондин с растрепанными волосами и в наспех-криво застегнутой рубашке. По его постоянному внешнему виду всегда понятно, насколько пареньку наплевать абсолютно на все. Такое воплощение беспорядка, несобранности и хаоса симпатизирует и отталкивает одновременно: Кайл временами задумывается, как бы выглядела его жизнь, если бы все, о чем ему приходилось бы думать — это как бы успеть накидаться кофеином в перерыве между математикой и естествознанием. Вероятно, жилось бы ему даже более чем прекрасно, если ставить такой расклад в сравнение с тем, что творится в его жизни сейчас. Твик и Крэйг смотрятся мило. Такие идеальные друг для друга, неоспоримо… Но даже лишь один их вид служит очередной провокацией на какие-то темные и нелюдимые мысли, которые Кайлу совсем не нравятся. Потому что они пугают. Неизвестность всегда пугает. Он не может найти ни корень этих мыслей, ни логическое завершение, которое приведет к ответам на вопросы и даст понять, как нужно действовать, чтобы они не тревожили его снова. (Хотя, может быть, ответы ближе, чем кажется. Но в подсознании Кайл намеренно даже не дает себе шансов, ведь станет только хуже.) В какой-то момент, от размышлений отвлекает шумный кашль и крайне недовольное «Эй!» третьего голоса. Это был голос человека, которого только что невольно и очень жестко сделали непосредственным участником происходящего. — Твик, ты подавился? — спрашивает Такер после того, как парень, едва ли успев сделать глоток из стакана, тут же пульверизирует его на спину впереди сидящего Клайда. — Господи, Крэйг, что в стакане?! Теперь весьма будничная ситуация приобретает очень и очень интересные обороты. В их сторону уже смотрели почти все, кто отсиживал остаток перемены в классе. — Латте с медом… — Натянуто отвечает Крэйг, чувствуя резкий дискомфорт из-за всеобщего внимания к своей персоне. — Я хотел кофе без молока! Несладкий и без… Молока! Что ж, интересной развязки не последовало. Просто Твик ведет себя, как капризуля, и все постепенно начали отводить заинтересованные взгляды и возвращаться к своим делам. — Закатай губу, Твик. Не нравится — давай сюда. Ну правда, откуда ему было знать, что в мире еще остались люди, предпочитающие кофе без молока и сахара? А ведь Такеру всегда казалось, что американо и эспрессо придумали исключительно для нищих и аллергиков. — Нет-нет, прости, — отступает невротик, прижимая к себе стаканчик и не позволяя забрать его из рук. — Я все выпью! Спасибо, Крэйг! Выдохнув, невпопад моргнув и мягко улыбнувшись, Твик, в подтверждение своих слов, отпивает еще немного. И на этот раз все проглатывает. Мир-дружба-жвачка, казалось бы… — Вы совсем охренели, уроды? — наконец-то подключается Донован со сладким молочным пятном на спине, волосах…немного попало даже на джинсы. «Это моя любимая кофта!» — Брюнет в спешке снимает пострадавший предмет одежды и ей же — своей любимой красной кофтой — начинает вытирать волосы. — Да захлопнись ты уже, Донован, — Крэйг лишь на пару секунд отводит взгляд от своего парня, чтобы посмотреть Клайду прямо в глаза и в наивысшей степени непочтенно (настолько, насколько он только умеет) показать ему средний палец. Все, что оставалось бедному Клайду — нервно пыхтеть, пока Такер еще некоторое время ошивался у парты своего парня, следя за тем, чтобы тот спокойно пил свой кофе. Донован и правда был готов ему глаза натянуть на задницу и показывал это всем своим видом, но пока Крэйг стоял рядом, ничего не происходило. Он несколько раз переспросил у Твика, нравится ли ему кофе. Вытащил пару птичьих перьев из его волос. Ласково погладил по спине, попросив не горбиться, но, в конце концов, не придумав себе интересного занятия, отправился за свою парту. И тогда Твик наконец-то переключил свое внимание на Клайда. Очень много раз перед ним извинившись, он забрал его кофту, чтобы постирать дома. И примерно в тот момент, когда Кайл слушал, как Клайд угрожает Твику выписать счет за кофту, если она не отстирается, на плечо рыжеволосого кирпичом легла чужая ладонь: — Ты бы видел, как завороженно смотришь на голубков, еврей… Завидно, да? — Да пошел ты. Кайл вскочил со своей парты, кинул собранный рюкзак на спину и на высоких скоростях удалился прочь. Нужно отгуляться. Подышать воздухом он уже не успевает, но вот навернуть парочку кругов по этажу — вполне.

И не ясно: в силу своей пугающей проницательности, или же просто из-за привычных нескончаемых попыток унизить, цепляясь за что бы то ни было наугад, Картман сходу попал прямо в точку.

***

Последующие два урока тянулись целую вечность. По другому и не может быть, когда во время занятий ты только и делаешь, что слушаешь учителя и стараешься держать осанку, чтобы не расслабиться и не отправиться в царство снов от скуки, а на переменах сидишь за своей партой и отстраненно наблюдаешь за школьной жизнью. Но вот последний урок почему-то наоборот пролетел быстрее, чем хотелось бы. Учитель физики почему-то именно сегодня решил отпустить всех аж за двадцать минут до перемены. И в то время как счастливые одноклассники, получив свою долю впечатлений от первого школьного дня спешили домой, Кайлу еще предстояли «исправительные работы». Когда он наконец вышел из кабинета, где проходил последний урок, предварительно очень долго собирая вещи и ожидая, когда помещение опустеет, он прошел немного вперед и выглянул в окно в коридоре. Утренний инцидент с Эриком снова неизбежно прокрался в голову. Кайл все еще переваривал его, несмотря на то, что непрошенные мысли только усугубляли ситуацию. Да и была бы драка единственным поводом для самобичевания… Вспоминая то, что произошло постфактум — сраный латте с медом, сраные Твик и Крэйг, сраный Эрик со своим стебом, пугающий вопрос к самому себе застал Кайла врасплох: с чего бы ему завидовать какой-то местной гейской парочке? И почему, черт возьми, это происходит? Снисходительная сторона сознания настаивала, что наверное нет ничего плохого в том, что каждый хотел бы тепла и заботы от любимого человека? А вот привычная-самокритичная-нещадная заставляла ненавидеть себя еще больше. Разве Кайлу мало проблем в жизни, что подсознательно так хочется добавить к ним еще мороку, свойственную серьезным отношениям? Неужели он правда верит в то, что если у него появится человек, который будет ради него стоять в очереди у автомата с напитками, то он непременно пройдет через все трудности жизни? Может, зависть — слишком сильное слово, чтобы описывать чувства Кайла по отношению к Твику и Крэйгу, но он определенно чувствует, будто что-то неизвестное перекрывает ему кислород, когда он смотрит на них через собственную призму вынужденного одиночества. Кайл мог бы рассуждать об этом до бесконечности, (вероятно, этим он и займется сегодня ночью), но не прошло и пяти минут, как его выдернули из глубин собственных размышлений. — Сколько еще прикажешь тебя ждать? Или ты на меня всю работу решил повесить? Это был Картман. Кайл повернулся к нему лицом и подарил ему самый уставший взгляд, на который только был способен. Как же не хочется убирать чертовы классы… Но думать надо было раньше. Эрик продолжал что-то лепетать еще по пути до кабинета, но Брофловски уже совсем его не слушал. Он лишь мечтал пойти разобраться с делами и поскорее отправиться домой. И он надеялся, что время пролетит так же быстро, как иногда бывает, когда тебе предстоит что-то, чего ты очень сильно не хочешь. Войдя в класс за Картманом, Кайл, как и ожидал, увидел, что его товарищ по несчастью очевидно даже и не думал приниматься за уборку. — Твою мать, о какой работе ты там говорил? Ты и пылинки не убрал, пока меня не было, ленивый ты кусок дерьма! — А что, по твоему справедливо, что я вообще сегодня должен убирать классы? Может, тебе напомнить, что в эту ситуацию мы попали лишь потому, что у тебя в вагине застрял песок? На его лице ясно читалось раздражение, хотя Кайлу казалось, что эти разборки приносят Картману какое-то садистское удовольствие. Не став продолжать спор, Брофловски взял метлу и показательно начал подметать полы, надеясь, что Картман перестанет выкобениваться на него и просто присоединится к работе. Ох, как он ошибался. — Еврей, если ты думаешь, что проигнорировав меня ты выглядишь круто — ты ошибаешься. А ведь Кайл всем своим видом пытался дать понять, что он не в настроении продолжать ссору. По всей видимости, Эрик не понимает намеков. Либо же, что более вероятно, намеренно их игнорирует. И при этом все не унимается: — Ты меня сегодня подставил. И я не стану тебе помогать, пока ты не попросишь у меня прощения. Я уже мог бы отдыхать дома, а не торчать после уроков с твоей жидовской рожей. Так что либо ты сейчас вымаливаешь у меня прощение, и я снизойду до помощи тебе, либо я сваливаю домой. Это было последней каплей. Нежелание вновь вступать в перепалку с Картманом ушло на второй план. Кайл поставил метлу у доски, выпрямился и свирепым взглядом уставился в сторону одноклассника. — Ты серьезно говоришь мне, что виноват был я?! — Кайл не выдержал и сорвался на повышенный тон, к счастью, пока еще не на крик. И то только из страха, что его могут услышать. — Я в отличии от тебя умею вовремя заткнуться и почувствовать ебучую грань, где «обычные шутки», а где то, за что реально можно получить по ебалу! Эмоции снова выходили из-под контроля. Брофловски понимал, что это именно тот момент, когда надо-бы остановиться и немного усмирить пыл, но он не чувствовал, что сказал все, что хотел: — Почему ты вообще пристаешь ко мне весь чертов день?! Что я такого сегодня-то сделал? Я конечно понимаю, что с самого детства именно я — главный объект твоих шуток, но не нужно прикидываться, что дело в национальности или чем-то еще! Мы оба знаем, что это не так. Звенящая тишина, повисшая в помещении после этих слов, навевала ощущение, что Кайл ляпнул что-то непростительно глупое. Ведь он и сам не знал, что именно хотел донести этими словами, но прежде чем сказать не подумал, а только понадеялся, что какой-то тайный смысл прояснится сам собой. Такого Картман точно не ожидал. По округлившимся карим глазам было ясно, что он и не знал, что думать. Но он как всегда быстро стер с лица гримасу удивления и приложил все усилия, чтобы показать, что монолог Кайла его не впечатлил… Хоть и было уже поздно. Видимо, это все-таки сработало. Чувствовалось, как Эрик после этих слов буквально места себе не находил. И уже через полминуты в руках шатена была тряпка, которой он начал протирать окна, старательно избегая зрительного контакта с одноклассником. — Какой же ты козел… — в полголоса пробухтел он напоследок, исключительно для того, чтоб оставить последнее слово за собой. Честно, Кайл не ожидал такого эффекта. Он и сам не понял, чего такого сказал, что это подействовало на жиртреста настолько сильно, но, что бы то ни было, оно к лучшему. Остаток дежурства прошел в каком-то напряженном молчании. Время и вправду пролетело быстро, потому что, к огромному счастью Кайла, он все же смог сосредоточиться на уборке, и оставить анализ его жизни и самобичевание на момент, когда он ляжет в кровать и будет пытаться уснуть. Даже как-то от души отлегло после всего, что произошло сегодня: Кайл подметал фантики и какие-то ошметки, разбросанные по полу, подбирал уроненные ручки и ластики… Самым мерзким этапом уборки было срывание жевательных резинок из-под парт и стульев, но он справился. Эрик в это время таскался туда-сюда со стремянкой, отмывая окна каким-то вонючим химозным средством, а напоследок, когда прочая работа была выполнена, Кайл выгонял Эрика в другую аудиторию, а сам до блеска намывал полы, представляя, что это его мысли. Каторжные работы превратились в медитацию. И когда все классы на втором этаже были убраны, а на наручных часах стрелки показали половину шестого вечера, Кайл был уже в более преподнятом настроении, чем в любой из прошедших моментов сегодняшнего дня. Пока Картман выливал грязную воду прямо в раковину в кабинете химии, Кайл, снимая с рук резиновые перчатки, смотрел куда-то в намытое Эриком окно. С гордостью от проделанной работы, он завороженно смотрел на закат, порозовевшие облака и расслабленно покачивающиеся от легкого ветра деревья вокруг пустого школьного двора. — Это что, наручные часы? Когда Эрик наконец-то отжал все тряпки, да и вообще закончил возиться с оборудованием для уборки, именно с этим заурядным вопросом он возник откуда-то из-за спины. Он взял Кайла за правое запястье. В своей резковатой манере, но не грубо, и начал рассматривать. Сказать, что рыжеволосый нереально удивился тому, что у него почему-то не возникло желания выдернуть руку — ничего не сказать. — В каком веке ты живешь, Каел? — Это часы отца. Они перешли мне от него, а ему — от моего деда, и так далее. Типа семейная реликвия. Это правда. Кайл бы ни за что не стал покупать себе наручные часы, из-за пожизненных проблем с самооценкой всерьез полагая, что у окружающих и без того так-то немало поводов для издевок, но он всегда носил украшения, которые дарили ему близкие люди. Отцовские часы, золотое кольцо какими-то причудливыми узорчиками от бабушки… И подвеска со змеей, а если быть точнее, с логотипом слизерина, которую подарил Стэн. В память о детстве, когда они с Кайлом смотрели Гарри Поттера на ночевках, в последствии пересматривая его из года в год. Не передать словами как же он скучает… После мыслей о Марше сильно забилось сердце прямо где-то под этой самой подвеской. Кайл бы положил руку на грудь, или бы даже расплакался, если бы не Эрик, который стоял прямо тут, рядом с ним. Который, к слову, до сих пор рассматривал его руку. И наконец-то придумал свой очередной дебильный вопрос: — Это какие-то очередные еврейские приколдесы, которые мне — нормальному человеку — не суждено понять? — Пошел ты, — сказал Кайл без зла. Состояние уже совсем не то, чтобы злиться. На губах даже появилась едва заметная улыбка. Которая в последствии переросла в улыбку до ушей, когда Эрик попытался ткнуть Кайла в бок, а он, успев вовремя среагировать, шлепнул его по руке и отпрянул. — Только попробуй, засранец жирный. Тон Брофловски абсолютно не был враждебным. Тот самый случай, когда оскорбления были произнесены без зла — даже без малейшего на него намека. Наоборот хотелось ответить каким-то еще более игриво-бесячим жестом, но ничего не приходило в голову. В сердце что-то йокнуло. Это было похоже на приятное чувство невесомости… Эдакий экстаз, когда удается уловить что-то, что возвращает тебя в хорошее время. Щекотка тыканием в бок — это такое некое обыкновение, оставленное где-то в далеком детстве, когда Кайл носил все ту же нелепую зеленую ушанку что и сейчас, разве что детского размера, а Эрик — ядерно-красную куртку, в которую его одевала мама. И которая ему не нравилась, потому что цвет казался ему «девчачьим». Но он все равно ее носил, потому что тогда он был еще более толстым, чем сейчас… И очень трудно было найти детскую вещь подходящего размера. Разумеется, у Картмана по прежнему есть лишний вес, но с тех пор, как у него пропали детские округлости лица, а волосы и ресницы стали еще более пушистыми и выразительными, склалывалось ощущение, что Эрик из детства Кайла и Эрик сейчас — два разных человека. Он правда заметно изменился, в отличае от Кайла — в его внешности не произошло совершенно никаких существенных изменений. Даже веснушек меньше не стало. Разве что, посчастливилось вырости на пару десятков сантиметров роста. И на том спасибо. И когда они оказались на улице, и небо смеркалось с каждой минутой все сильнее, они попрощались. У них удалось разойтись даже без оскорблений со стороны Картмана. Парни ограничились броском в пустоту самым что ни на есть прозаичным «пока», которое оставило за собой чувство ухода с дружеской прогулки… а не с каторжного дежурства. И на душе ужасно непривычно хорошо. И странно. Ко времени, когда они закончили, автобусы уже перестали ходить. Кайлу пришлось добираться до дома пешком. Брофловски хотел бы достать наушники, чтобы включить свой успокаивающий плэйлист и точно завершить этот день без попыток распутать паутину собственных мыслей… Но те валялись где-то на дне рюкзака, и парень отказался от этой идеи. К тому же, когда он был в школе, то даже не мог представить, насколько снаружи холодный ветер. В дуэте с уличным шумом, он даже навевал какую-то тревогу… Постепенно спокойствие покидало Кайла. Руки болезненно мерзли, ну а пальцы трясутся как у алкоголика, причем уже довольно давно. Сахар уже пару часов как упал где-то примерно до двойки. Хотелось уже поскорее оказаться дома, поесть и лечь спать, но, к его огромному сожалению, даже в первый день домашнее задание никто не отменял. Ну а пространство в голове, которое обычно заполняла музыка, по итогу заполнили собственные тревожные мысли. Кайл привык, что раньше после школы он всегда шел по домам с друзьями. Они и жили на одной улице. Конечно, ближе к старшим классам Стэна всегда забирали родители, когда они переехали на ферму, но Кайл после школы никогда не шел домой в одиночестве. Казалось, что все, что осталось в его жизни — исключительно то, что болезненно напоминает о прошедшем хорошем времени. И впредь до дома будут сопровождать только призраки прошлого. Не давал покоя и вопрос, который внезапно врезался в привычный ход размышлений в случайный момент времени, когда Кайл ушел от школы уже достаточно далеко: «Почему Эрик не пошел до дома со мной? Нам же как и прежде в одну сторону…» Неужели Картман и правда развернулся в другую сторону только чтоб навернуть пару кругов вокруг школы, и потом пойти тем же путем? Настолько Кайл ему противен? Его можно понять. В последнее время, Кайл противен и самому себе. И его донельзя смущает, что даже печальные мысли о текущих обстоятельствах иногда не так сильно заполняют его голову, как это может сделать Эрик Картман абсолютно малейшим своим безобидным действием. На самом деле, Кайлу правда неприятна компания Эрика. Он может в этом покляться. Тогда почему же его задевает факт того, что Картман может ответить тем же самым…? Почему приходится считать собственные шаги, чтобы не думать об этом? А в прочем, это не особо-то помогает. Хорошо, пока есть возможность свалить все на банальное нежелание идти домой одному в относительно позднее время. Но если воспринимать обиду за такой пустяк, как очередной аспект чего-то большего, то становится не на шутку не по себе. Кайл шел по прямой очень долго, из-за чего дорога до дома казалась длиннее, чем есть. Чтобы отвлечься, он смотрел на знакомые дома города, в котором живет всю жизнь… Рассматривал чужие дворы, грязные скамейки, банки спрайта, что валялись мимо урн, и продолжал прокручивать в голове все, что произошло сегодня в школе. В какой-то момент он наконец-то оказался у порога своего дома. К его огромному счастью, этот бесконечный день теперь уж точно остался позади. Прежде чем войти, он заглянул в окно кухни, которое выходило на дорогу, по которой он шел — обочину проезжей части. Свет горел, но из окна Кайл увидел только Айка, что мыл посуду после ужина. «Опоздал» — с огорчением пронеслось в голове. И уже когда Кайл вставил ключ в замок входной двери, прокрутил его и оказался внутри, принявшись развязывать шнурки своих грязных темно-зеленых кед, осознание нахлынуло очень резко: Он не предупредил маму, что задержится в школе. — Пришел наконец-то! Ну и где ты был? — Услышав сына в коридоре, Шейла тут же появилась из какой-то из комнат, и уже стояла около Кайла сложив руки на груди, намереваясь проводить серьезный допрос. — С друзьями гулял… — выпалил Кайл первое, что пришло в голову. «Боже мой! Как же это тупо!» Видимо, Брофловски нужно срочно взять в привычку думать прежде, чем говорить. С августа по будням не появлялся нигде, кроме захудалого продуктового магазинчика, в котором он работал на минимальную ставку, а тут в первый же день снова социализировался до уровня прогулок после школы? Мать же наверняка давно догадалась, что друзей у сына как таковых больше нет… Кайл смотрит ей в глаза, поджимает губы и представляет, как выпрыгнет в окно, когда женщина раскусит его наспех придуманную позорную ложь. — Иди поешь хоть. Сахар мерил? — Все же произносит женщина через пару секунд молчания. Морщинка меж ее бровей разгладилась достаточно, чтобы Кайл с огромным облегчением осознал: она поверила. — Да… Все хорошо, мам. Пойду поем. А вот сейчас реально та ситуация, когда больше шансов остаться вживых, если соврать… Просто изумляло то, как легко Кайл на этот раз отделался… Только оказавшись на кухне он наконец-то смог выдохнуть. Живот урчанием отозвался на запах еды — как же вкусно пахнет… В его отсутствие определенно готовили что-то очень вкусное. Кайл перекинулся лаконичным приветствием с братом и заглянул в холодильник. Через пару минут перед ним уже стояла тарелка картофельного пюре с домашним стейком, и все взвешенное и посчитанное. Кайл поставил нужную единицу на игле и уже нацелился на свою руку, когда услышал, как во входной двери провернули ключом, а затем: — Шейла, милая, я дома! Кайл зачем-то прислушался. — Боже мой, Джеральд… Это мне? — Конечно, любовь моя. Ты ведь помнишь, какой сегодня день? -… Голоса перестали быть различимы, когда Айк закончил с посудой и вышел с кухни, закрыв за собой дверь. Но и этого отрывка из разговора матери с отцом Кайлу хватило, чтоб нервная система снова встала на подъем. «Сегодня что, мать вашу, день всех влюбленных? Да нет, пока еще вроде чертов сентябрь.» Кайл отложил иглу, опрокинулся на спинку стула и запустил пальцы в кудрявые рыжие волосы, оттягивая их почти до боли. Почему все, что происходит у людей вокруг, но не имеет к нему непосредственного отношения, настолько выводит его из себя? Голова уже раскалывается. В том числе и от одного мерзкого, очевидного факта, который просто не может оставаться без внимания и игнорироваться. Он завидует. Завидует Твику и Крэйгу. Завидует Кенни и Линри. Даже матери и отцу. Завидует всем, кто счастлив. Всем, о ком заботятся и всем, кому регулярно напоминают, что они существуют и живут свою жизнь не зря. Кайл был готов повыдирать свои волосы, если б это только помогло избавиться от мыслей о том, как он, черт возьми, жалок. Ненавидеть людей, за то что они счастливы и ненавидеть себя за то что ты — нет… Похоже, что большего он и не достоин.