Перья и чёрная кровь

      Минуты ползут по циферблату уже за третье деление, а возмездие, окутанное зарослями жимолости, не завершается. Юноша игнорирует его: так же отрешённо созерцает ликующую публику, чьи кумиры пафосно финишировали с визгом шин и полосами подплавленной резины на асфальте. У них там счастливое безумие и адреналин, у него – звуки гладиаторской бойни, которые для себя ничем нельзя заглушить.       Можно не бояться: бешенства в Чимине бурлит столько, что итог драки уже предопределён. Он не сражается за жизнь. Он мстит. Истязает. Казнит. Ангелу от его зверства никак: жертва, всё-таки, нечисть, нарушения заветов нет. Зато от фраз этой самой жертвы хочется разрыдаться обманутым родителями ребёнком. Которому заливали про волшебника в красной шубе с фабрикой в снежной Лапландии, а им оказался переодетый в дешёвый маскарад отец.       Гук бы и сейчас сбежал. От огромного, лавинного кома досады и отчаяния, придавившего так, что не вздохнуть. Не выправить. Занозу, нечаянно скользнувшую под кожу, по капиллярам и артериям унесло в клапаны. И теперь болезненная дрянь царапает, колит и мучает не только палец, а всё естество.       Но он стоит. Терпит. С бунтующей взвинченностью ждёт возвращения. Не волнуется больше о грядущем тет-а-тете. Всё смущение переваливает в возмущение. Ему нужны чёртовы точки над i или хоть какие-то объяснения. Оправдания, блеф – не важно. Он не готов терять хрупкое «верю» просто так.

♪ Hurts - Illuminated

      Наконец, раздражённо отряхиваясь от тонких веточек, Пак поднимается из «кювета». Видок у него плачевный: куртка, джинсы, белая футболка, рукава до локтей – всё вымочено в скипидаровой жиже, словно спятивший добытчик загребал нефть собственными ладонями в карманы, чтобы украсть по максимуму. На скулах, левой щеке, носу – ссадины и гематомы. Нижняя губа прокушена. Во взоре не привычный янтарь, а ядовитый, олеандровый сок.       Он и рассечённой бровью не ведёт – шагает на каком-то агрессивном автопилоте, намереваясь пройти мимо. Даже при том, что брюнет, вообще-то, перестал быть прозрачным. Скинул с себя камуфляжную технологию «стелс»:       - Не считаешь, что нам есть, что обсудить? – преувеличенно ровно, отчётливо, хоть в горле и клокочет справедливый гнев.       - О, так теперь ты настроен на разговор? – парень тормозит, складывая руки на груди. Вроде, реакция защитная, вот только у него это тоже похоже на предостережение или угрозу.       - Более чем, - зеркалит жест Чон. Он бы отзеркалил такой же арктический холод и свирепость, но выходит лишь тонуть в непонимании. – Люцифер всему вашему легиону приказал достать кого-то из моего? Чтобы заполучить сведения о новом мифическом оружии Небес?       - Да.       - Почему ты мне об этом не сказал?       Вопрос банальный до невозможности. И предполагаемый. Чимину, кажется, уже скучно, как на воспитательной беседе о том, что «курить – плохо», где мать своим негласным упрёком сверлит во лбу дыру:       - Солгал. Со мной бывает, - фактически, умолчал, но вы же все – заядлые моралисты, для вас не существует оттенков и полутонов. Выражаюсь на доступном языке, чтобы сократить время. Я же молодец?       Хранитель что-то ищет на мраморном, вымазанном кровью лице и безнадёжно опускает погрустневший заблудившимся в ледовитом океане китёнком взгляд. Раньше ведь не было. Не бы-ва-ло. Шепчет:       - Зачем? Чтобы воспользоваться удачным стечением обстоятельств? Твой друг был прав?       - Он мне не друг, - упрямо, с отторжением.       - Так он был прав?       Этим внезапным разбором полётов от прежде пушиночной и мистически мягкой божьей сойки Пак припёрт к стенке. Его застали врасплох, загнали в тупик, обрубили любые пути к отступлению. В данной ситуации он не чувствует себя «на коне», скорее – на разбитых коленях в облачке пыли от сиганувшего прочь скакуна. И в тени возвышающейся над ним, суровой, требующей быть откровенным и ответственным фигуры.       Уязвимость пробуждает ненавистное ощущение слабости. А оно самым мощным триггером запускает аварийный механизм: сделай всё, чтобы встать с колен. Чтобы оборона переросла в более мощную атаку. Чтобы не проиграть. Чтобы слабым попросту не быть. И без разницы, насколько ошибочно могут оценить твоё поведение:       - А чего ты ожидал? Кто я, по-твоему?       - Тот, кого насильственно заставили подчиняться жестоким условиям, и кто хочет быть свободным от них. Кто может стать свободным с лёгкой, посторонней помощью, - Гук чеканит твёрдо, пытаясь убедить не только оппонента, но и вновь поглощаемого сомнениями себя.       - Неужели опять это твоё спасение, которое мне никуда не всралось? Сколько можно не вдуплять-то уже? Лечи безвольных, никчёмных людишек, а не меня! Я не рвусь в высшую, да даже среднюю лигу! Мне и так нормально!       - Но я думал… - что ты лучше, чем сам привык считать.       - Ты заблуждался, - в ониксовых глазах траурными гвоздиками расцветает такое беспросветное разочарование, что оно теперь не только там. Оно теперь и чиминово тоже. Демон им давится без рефлекторного кашля, но глотку сковывает спазмом.       Юноша молкнет, понуро мотает головой, споря с самим собой и чужими, неутешительными репликами. Те отзываются чем-то ноющим внутри, растаптывая успевшие вытянуться, нежные, зелёные росточки. И от этого особенно обидно:       - Я доверял тебе!       - Значит ты ещё глупее, чем мне показалось изначально.       Каждое слово - точный, беспринципный выстрел. Они соединяются в предложения со сноровкой мсье Шекспира. Блондин в своей "домашней" стихии: едкие, огрызающиеся обороты-штампы - один из филигранно отполированных мечей в обширном арсенале. Вести сложные, эмоциональные диалоги, выясняя отношения - не его. А вот жалить с тройной отдачей на любой выпад, не собиравшийся причинять вред - как раз наоборот.       Гук даже не уворачивается никак. Будто на шее висит картонка с кругами разной величины и центральным, красным - вот тебе для удобства мишень. И он сам её фломастерами, прилежно нарисовал. А за ней, под рёбрами что-то бьётся. Но не пульсом, а сеточкой щемящих стеклянных трещин. Следующая фраза выпаливается спонтанно, с обречённостью, осуждающе:       - Почему тогда поцеловал?!       Полумесяцы сужаются до надменных щёлочек. И пяти секунд на паузу не тратится, без заминки:       - Спортивный интерес... Что будет, если раскрасить твои пёрышки в чёрный? Что сделают в раю с испорченным ангелом? По шёлковой макушке явно не погладят.       Когда ситуация из идиотской недомолвки превратилась в это? Пак, словно безучастный зритель, наблюдает за разъяряющимся пожарищем. Безразлично, с видом это-не-я подбрасывает в него пару сухих поленьев, и как-то вяло удивляется: отчего пламя всё громаднее? Горит сарай - гори и хата? Получается, так.       - Ну что ж, поздравляю, - горько, совсем неправильно улыбается Чон. - Ад может тобой гордиться.       Смысл услышанного молниеносно просачивается в разум. Мгновение назад его обладатель флегматично и бессердечно отламывал от чужого бастиона по кирпичику, отгородившись километровым, пуленепробиваемым барьером. А только что задело и его самого. Да так, что жалкий метр между двумя натянутыми струнами лопается быстрым рывком.       Он фатально и конкретно ничего не соображает. Предохранитель раскурочило к херам. Вместо расстроенного чудика с поблёскивающими ни-за-что-в-них-не-смотри озёрами в мешковатой кофте - алая корридская тряпка, посмевшая спиздануть нечто запретное. Нечто чересчур, сверх, да как ты можешь?       Пальцы вцепляются в уже породнившийся с ними воротник, дёргая на себя. В чайных радужках - оскорблённость, аффект и запутанность похлеще квантовой. Мозг сам не знает, на что толкает владельца. Или просто малодушно обманывает, что не знает.       Впредь никаких кошек-мышек. Никакого нагнетания или издевательского промедления. Никакой театральной драмы. Никаких сантиметров "между".       Второй раз не похож на первый. В первый это была тактика. Хуёвая, конечно, рискованная, но. Но сейчас это инстинкт. Когда разучился разговаривать, но выразил ещё не всё. Или когда провалился под лёд без запаса кислорода, лёгкие рефлекторно сжало, и уже плевать, чем дышать. Пусть хоть этой морозной, жидкой зимой.       Странно, но губы не кусают, не стремятся напоить грубостью и пренебрежением. Не жаждут наказать за произнесённое. Они и сами уже наворотили дел, расколошматили чужой аортально-митральный, фарфоровый сервиз и потанцевали на обломках. Так что провинились не меньше. Да что там: намного, намного больше.       Поэтому, лишь делятся. Тем, о чём речь сообщить неспособна. Стараются доказать какую-то сокрытую, подменённую на фальшь истину. И брюнет обязательно поразмыслит над ней, но позже. Пока он ни на какую аналитическую деятельность от собственного процессора уповать не может. Вся осыпавшаяся труха от доверия вымелась одним взмахом. На её месте - белый шум и пустая волна.       Всё повторяется. Снова обескураженность, снова свист в ушах, снова скорость и ветер под ногами взамен растаявшему шоссе. Но кое-что совершенно новое, изумляющее в сотню раз прочнее: оттепель. С капелью и сверкающими в стыло-хрустальных блюдцах лучами. Его не хотят придушить. Держат в какой-то степени даже... аккуратно? И касаются, будто бы предоставляя выбор. А не лишая его.       Впрочем, щедрый шанс выбраться Чон не принимает. Попросту потому, что опять в смятении и смущён до бесконечности. И, ну, ничего из этого не умеет. Ни читать чужие, слишком непостижимые мотивы. Ни сопротивляться вышибающему из колеи и чёткой орбиты напору. Ни... отвечать.       Для него то, что каждый раз творит демон - неизведанные, вероятно, недружелюбные джунгли. С собой никакого рюкзака, маломальского мачете, фонарика и карты. Продирайся практически вслепую, встречай тропические ливни без палатки или плаща. Безоружный и абсолютно обнажённый перед дикой, своенравной природой.       Метод проб и ошибок - иного не дано. Однако пока с его помощью упавший с неба мальчик-звезда научился только пробовать и ошибаться.       Перед тем, как захват пропадает насовсем, маленькая ладонь, отпустив ткань, замирает над мятежно мечущейся птицей в клетке слева. От той сквозь костные прутья долетает гулкий, переполошенный стук. Она беззащитна, и сам хозяин отчаялся как-либо её от чужого посягательства уберечь. Хоть сейчас вырывай с корнем.       Но рука не шелохнётся. Чутко осязая "тиканье", не желает его остановить. И не из-за опасных последствий. Чимина это осознание прошибает не хуже дефибриллятора. Он по-настоящему не хочет убивать эту ходячую проблему, впрочем, как и тащить к Боссу на "беседу".       В последний раз скользит языком по так и не разомкнутым губам, слизывая свою же кровь, на которую даже чуть-чуть, ради приличия юноша не скривился. Немного отстраняется, опаляя их трепетным выдохом, строго заглядывает в ошалело распахнувшиеся агаты:       - Это... тоже спортивный интерес, - самое халтурное враньё в дьявольской истории.       Всё, на что способен Гук - хлопать ресницами и, балансируя на кромке экзистенциального кризиса, тупо пялиться в спину повернувшемуся Паку. Тот делает несколько шагов прочь, к празднующей успешный заезд толпе и бросает довольно громко:       - Отдавать тебя Люциферу я не собираюсь, если ты так сильно этого боишься. И не вздумай снова исчезать. Прятки - не самая моя любимая игра.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      И хранитель не спрятался. Да, снова ушёл в незримое "здесь я", но не отдалился. Хотя искушение было велико. Потому что рефлексировать над объектом персонального, систематического потрясения было проще, когда он не маячил перед глазами. Ведь один лишь образ уже являлся напоминанием. Напоминанием о том, что и так не планировало покидать черепную коробку в ближайшее никогда.       Зачем он так? Сначала безбожно, по-садистски искромсал всё внутреннее, только-только выстроенное, ранимое, а потом... Потом вновь разрушил до основания. Но уже не злобными, беспощадными словами, а кое-чем другим. Полярно противоположным. Со стопроцентным поражением цели.       Если блондин изобрёл такой приём "уничтожения" вражеской стороны в конфликте, то Чону не осталось ничего, кроме как покаяться: эффективный приём. Он повержен. Побеждён. И окончательно запутался во всём. В причинах, поводах, чёртовых предлогах и суффиксах. Найти бы красную нить, что свяжет истоки и исходы в правильном, логичном порядке, но нет. У него имелась лишь золотая, которая абсолютно ничего не упрощала. Скорее, наоборот.       Где была правда? И почему так больно отозвалось в глубине то, что демон искусно перемешал её с ложью? Он же демон! Искренность - его прихоть, баловство, уловка, но отнюдь не постоянное хобби. Тогда откуда столько острых, саднящих осколков надежды впрыснулось в вены?       У ангела не было вживлённого детектора, чтобы кристально видеть чёрное и белое в чужих фразах. В общем ментальном эфире царил внеочередной Нагасаки, мало чем отличающийся от его собственного. Поэтому он, как утёнок, семенивший за мамой-уткой и булькнувшийся в отверстие канализационной решётки - барахтался в страшащей, мутной, с зубастыми консервными банками и клыкастыми обрубками бутылок воде.       И теперь положение не особо улучшилось. Но чем дольше брюнет колупался в нём, тем дурнее ему становилось от неизвестности и неопределённости.       Он элементарно устал. Может хоть кто-нибудь погасить? Погасите, пожалуйста.       А вот Чимину на этот раз было вполне комфортно. И даже почти спокойно. Всё галдящее полчище тараканов, рассчитывавших организовать в голове митинг с транспарантами "Что за хуеборину ты творишь?!", "Прими таблетки, латентный шизофреник", "Граф ПиДоракула, извольте объясниться!", "Хватит это терпеть!" он исхитрился запихнуть в самый дальний карцер. Выползли бы они оттуда не скоро.       И, к тому же, плечи расстались с неумолимо ссутуливавшим их грузом. Оказалось, признаваться в чём-то нехорошем даже вынужденно, даже с чужой, подлой подачи весьма приятно. И тёплое послевкусие в солнечном сплетении только от этого некоего освобождения. Больше не произошло ничего экстраординарного. Ничего исключительного, способного поселить там частичку света. Абсолютно точно это именно так.       Вдохновлённый фееричным скандалом и не менее фееричным его финалом непоколебимым триумфом, Пак такой храбростью подзарядился, что решил, наконец, навестить своего хамовато-сурового хёна, общение с которым предпочтительнее было дозировать маленькими, редкими порциями.       Он, как представитель восьмого, почти самого почётного круга, где гнездились прожжённые обманщики и предатели, пожелал из прокопчённого Та́ртара переехать в мир людской. И не абы куда, а в главный офис одной из крупных бизнес-компаний. Застолбил там пост наиважнейшей шишки, поселился в шикарном кабинете на верхнем этаже и взирал на город, как на микробов под ободком унитаза. Где хоть какую-то ценность имела недобитая одна десятая из сотни процентов.       Его друг как раз входил в эту долю "счастливчиков". Поэтому на аудиенцию его пропускали без пререканий, но пешком: президент не выносил цирковых батманов из резко разверзающихся клякс.       Когда внезапный посетитель, как в собственную квартиру, грациозно проник за буковую, понтовую дверь, худощавый мужчина с дымно-серыми волосами стоял у панорамного окна, с любопытством рассматривая что-то внизу:       - Вискарь?       - Не откажусь.       - Ещё бы. Сам себе налей, я галстук ношу не потому, что в ассистентки к тебе нанимался.       А сэр Мин Юнги-то даже в приемлемом настроении, раз своим царским бухлом потчует! Блондин усмехнулся, прошёл к мини-бару, обзавёлся тяжёлым бокалом с гербом "The Just State Company" и односолодовым напитком. Невозмутимо поравнялся со старшим, тормозя слева от него:       - Пейзажем любуешься?       Кошачий, рентгеновский взор отклеился от стекла и ехидно прокатился по товарищу:       - Кто это?       Конкретных указаний не потребовалось. Сфокусировавшийся на "зелёной зоне" около высотки мёд сам узрел знакомый, не-запариваюсь-элегантным-стилем силуэт. Ну, бать твою Господню! Какого хрена этот додик материализовался на самом видном месте?! Да, у них не было традиции предупреждать о важных, «не высовывайся» визитах, но разве от этого здания на километр не разило тёмной аурой?       - Понятия не имею.       - Ты этим «понятия не имею» весь провонял. Так что за детсадовец? Самый натуральный, без красителей и консервантов, из всех праведников? Поэтому чуть ли не сияет, как рождественская звезда?       Отпираться было бесполезно. Чимин угрюмо проворчал:       - Он - ангел.       - Забавно, - хрюкнул сереброволосый. – Что ж, у всех свои недостатки, - он вальяжно прошествовал к люксовому креслу и указал на гостевое «коллеге». – И по какой, наверняка, фантастически дебильной причине вы пользуетесь одним гелем для душа на двоих? – помрачневший взгляд его ни капли не испугал. – Ла-адно, почему он за тобой таскается?       - Узы.       - Ты позволил ему себя пометить? Оу, ну и какой из тебя теперь альфа? – только заскрипевшее хихиканье быстро стихло без аналогичного отклика. – Что, серьёзно?       - Да.       - Вот иногда мне кажется, что у тебя кукуха в родной скворечник из странствий возвратилась, а потом ты снова доказываешь, что твоё второе имя – адекватность. А первое – Не. Причём, жирное такое, капсом.       - Это была случайность. От которой мне необходимо срочно отвязаться. Поможешь?       Веселье из облика мужчины выветрилось напрочь, а свинцовые тучи заклубились не только в шевелюре, но и в прищуре:       - Ага, а поебаться тебе не завернуть?       - Хён…       - Если бы от этих пернатых уёбков и венерических заболеваний можно было легко избавиться, мир бы давно облагородился. Отправь его посылочкой к нашему императорскому величеству, а если не хочешь ублажать Начальство, то забудь. Занимайся прямыми обязанностями и молись, чтобы никто не пронюхал, что у тебя за грязный секрет. А для этого в Инферно душ надо поставлять в разы больше твоей обычной нормы.       - Да не могу я поставлять души в Инферно! Потому что… - ему больно от каждого моего преступления, - контракт с ним не завершён. И завершить его, просто пришлёпнув, нельзя.       - Чего, простите?! Ты и его печатью наградил? Блять, два взаимных долбоёба! Погоди, щас дам тебе полную версию логики, твоя пробная, судя по всему, закончилась. Или пиздюлей дам! – Юнги на повышенных, сварливых тонах продолжал отчитывать его, как школьника, а Пак лишь абстрагировался от ёмких, трёхэтажных выражений.       Скорее всего, про то, что он ещё и двух чуваков выше по чину грохнул, говорить явно не нужно. Значит, Мин в этой ситуации - не вариант. Но кто тогда вариант? Девятый круг? Круче только сам Владыка. И если прийти к нему, он с удовольствием что-нибудь с его золотым браслетиком сделает. Но какой ценой?       Наоравшись, директор восстановил непроницаемый, бесстрастный фасад и амперным гневом сверкнул лишь из цепких зрачков:       - А сам твой гусиный потрох не может забрать то, что всучил?       "Забрать" для парня громыхнуло как-то неуютно и тревожно:       - Нет.       - Ну, тогда ты в громадной такой, жирафьей жопе! То есть, если даже и выкарабкаешься, приземляться будет ой как бо-бо. Мне в это лезть не улыбается нисколько. Сам расхлёбывай.       - Да я уже догадался. Спасибо, хотя бы, за скотч.       - На ресепшене тебе за него чек вручат.       - У тебя что, профдеформация? Совсем обюрократился со своими бизнес-стратегиями?       - За мои вытрепанные нервы расплатишься.       - К психотерапевту сходи, выпишет тебе вальерьяночку и валидол, как раз для преклонных лет, - саркастично посоветовал Чимин.       - Вот и схожу. А ты профинансируешь, - старший гиенисто оскалился и подмигнул.

♱ ᛭ ♱ ᛭ ♱

      Когда короткий, но истощающий диалог, наконец, исчерпал себя, и демон, на всякий пожарный стремительно миновав регистрационную стойку, покинул генеральный офис монополистической фирмы, в мини-сквере уже никого не было. Отсветив, где не надо, хранитель опять улетучился, однако, пространство всё равно электризовалось каким-то напряжённым молчанием. Он будто маялся дилеммой, и не одной, но не мог ни решиться озвучить, ни отречься от этой затеи.       Беззаботно - только внешне - двинувшись по тротуару от дозорного, чересчур бдительного пункта, блондин фыркнул в воздух:       - Спрашивай уже. Я слышу, как ты натужно думаешь. Это раздражает.       За правым плечом привычно прошуршало:       - Зачем...       - Не это , - предвосхитив насущный вопрос, который мучил не только антрацитовый рассудок, но и белобрысый, и на который он ляпнул такое несуразное: "Это тоже спортивный интерес", Пак хмыкнул и зачесал чёлку пятернёй. Так и не обернулся: встреча со смородиновой растерянностью - минус пара очков самообладания.       "Тогда нет больше тем", - чуть не огрызнулся Гук. Он, подостыв за время своего брожения по разгромленным чертогам, смог почти безэмоционально произнести:       - Узнал что-то новое о нашей проблеме?       Нашей.       - Шпионил?       - Сложил факты. Прежде не было ни одного врага, с которым бы ты так мирно общался и впоследствии не убил. А с друзьями по иным поводам, то бишь, непрактичным, ты не контактируешь.       - Какой умный. Десять баллов за дедукцию. Осторожнее, братец Шерлок, в наше время нет ничего настолько же соблазнительного, как незаурядный интеллект. По крайней мере, для британского правительства.       - Что? - кажется, брюнет опешил.       - Ничего… Ничего нового я не узнал. Кроме того, что ты прилипчивый, как банный лист, - сравнение непроизвольно смягчилось. - Кстати, раз уж я не буду сплавлять тебя на "чаепитие" к Сатане, можешь сказать, что там на самом деле с вашей ультрамегавау-разработкой?       - Почему не будешь? - ещё одна замудрённая задачка уровня нобелевских лауреатов.       - Не хочу, - без контекста и дополнений. Сам для себя толкование ищи. Ибо я не нашёл.       Чон удивлённо моргнул, вперился вниманием в мостовую плитку и стыдливо прошептал:       - Я не имею никакой информации о "волшебном оружии". Видимо, такое не доверяют дилетантам с мелким рангом.       - И правильно. Ты ведь сейчас с неприятельской стороной о военных секретах беседуешь, - затылок тут же прожгло возмущённым взором.       Теперь они словно оба избегали недавней, яркой, щепетильной сцены. И если ангел просто умаялся во всей этой гуще ковыряться - ему буквально даже интересоваться запретили, то подопечный особо и не приступал. Потому что возможные результаты страшили. И потому что ради них нужно было перелопатить изнутри всего себя.       Но последнюю попытку хоть что-то выяснить, спустя минут шесть импровизированной прогулки в воцарившейся тишине, юноша предпринял:       - Зачем всё это?       Надежда в голосе кольнула сердечную мышцу. Чимин понял, о чём речь, но не то, чтобы ответ был лёгким, или он вообще был:       - Какая разница?       В душе не ебу. Либо твои грёбаные узы так действуют, либо у меня реально едет крыша. Как у тех альпинистов, кто впервые очутился на Эвересте и надышался озоном вместо кислорода.       - Большая, - упрямо возразил Гук. – Всё ведь для чего-то нужно. Всегда.       Дискуссия первоклашек, которым зачитали лекцию об этикете, не иначе. Условности ради условностей и трактовки ради трактовок. Полумесяцы досадливо проехались по безропотному стаду человеков впереди, ожидавших изумрудный сигнал светофора:       - Почему что-то не может случаться просто так? Без причины?       Потянуло, и сделал. Точка.       - У меня слишком мало «земного» опыта, поэтому я не особо спец в таких философских вещах. Это ты должен быть силён в подобном.       Должен быть, и казалось, что раньше сложностей не возникало. А теперь один крылатый удот тащился за ним, и не то, чтобы это как-то где-то хоть чему-то помогало. Пак вздохнул, задавил в груди протестующие откровению нотки и пробурчал:       - Я не знаю.       Ночные глаза, замерцавшие Кассиопеей, робко выводили узоры на чужих лопатках, пока их хозяин осмысливал кое-что поразительное: не только Чон штормился в ветхой посудине посреди океанической неизвестности. Они были в одной лодке. Вместе.