Спектр

Китнисс подняла трубку и набрала номер. Потерявшаяся во времени суток и в самой себе, запутавшаяся в каскаде чувств, который обрушился на неё после сна о Прим, она совершенно не была уверена в том, что делает. Со слабой тряской в руках Китнисс, порывшись среди груды вещей, обнаружила визитку доктора Аврелия, каким-то волшебным образом попавшую в её сумку. Она действительно не помнила, положила ли её туда сама ещё в Капитолии или уже при сборах в Дистрикте-12, ненароком ли опустила эту карточку её мать, когда представился случай, или визитку тайком подкинул Хеймитч. Впрочем, это было не столь важно — главное, что у неё был набор цифр, который мог связать её с Аврелием. Китнисс, честно говоря, не собиралась звонить врачу, намереваясь и дальше обходиться без его помощи, — но то было до того, как ей приснилась Прим. Быть может, это всё была игра её подсознания, всего лишь образ, воображённый ею самой, однако Китнисс испытывала какую-то высшую степень уверенности, ту, что можно было отнести в разряд догматов: ей по-настоящему явилась её погибшая сестра. И раз уж Прим хочет, чтобы Китнисс жила и перестала винить себя, то она будет стараться ради неё. Китнисс бы никогда не взяла на себя смелость оскорбить память сестры, наплевав на её волю. Добежав до гостиной на первом этаже, Китнисс не нашла ни Хеймитча, ни Джулии — один лишь Лютик мирно спал на диване, пошевелив ухом в ответ на приход хозяйки. Решив не останавливаться на их отсутствии, Китнисс оценила шанс, что выпал ей: в одиночестве она могла без опаски поговорить с Аврелием — чем и поспешила воспользоваться. Нервно постукивая пальцами по краю столика, где стоял телефон, Китнисс ждала, когда гудки наконец сменятся человеческим голосом. Конечно, Аврелий не дал ей свой личный номер, но она надеялась, что ещё не слишком поздно и рабочий день врача не завершён. — Офис доктора Аврелия, чем могу помочь? — раздался приятный голос с другого конца линии. То, что даже при официальном представлении её врача именовали не иначе, как «доктор Аврелий», из раза в раз вызывало у Китнисс налёт удивления; но постепенно она стала привыкать — всё же у капитолийцев были свои причуды. — Здравствуйте, мне нужно… — она замялась, не зная, как лучше сформулировать свою просьбу и при этом не быть отправленной в длительное ожидание приёма. Называть своё имя Китнисс ужасно не хотелось. — Мне нужно поговорить с доктором Аврелием, — собравшись с духом, продолжила она, пытаясь не выдать владеющее ею напряжённое волнение. — Он говорил, что я могу звонить ему в любое время. — Хорошо, мисс, подождите минутку, я свяжусь с мистером Аврелием, — доброжелательно отзывалась её незримая собеседница. — Как мне представить вас? — Я… — она попыталась протолкнуть слова через горло, но вырвалось только молчание. — Я думаю, он поймёт. Скажите, что звонок из Дистрикта-7. По счастью, секретарь не стала с ней спорить и убеждать её представиться полным именем с фамилией, а просто снова попросила немного подождать. И через считанные минуты Китнисс действительно перенаправили на прямую линию к доктору Аврелию. — Долго же вы собирались позвонить мне, мисс Эвердин, — опустил приветствие врач, удивив Китнисс внезапностью начала своей речи. — Что же заставило вас наконец сделать это? — Доктор Аврелий, — произнесла Китнисс и выдержала паузу, за которую пыталась успеть обдумать свой ответ. Если она желала получить помощь и всё-таки изменить своё душевное состояние, то была обязана рассказывать правду — иначе Аврелий мало что мог бы предпринять. — Совсем недавно, наверное, чуть больше часа назад, мне приснилась моя сестра. Я видела Прим. — Что она делала в вашем сне, Китнисс? — спросил доктор. — Она вам что-то говорила или, может быть, показывала? — Она просила меня отпустить её и попытаться вылечиться. Не совсем напрямую, но смысл был такой, — поясняла Китнисс. Поначалу она думала, что проговаривать всё это будет сложно, однако оказалось, что изливать всё произошедшее невидимому врачу не так уж трудно. — Замечательно, мисс Эвердин, замечательно, — довольно похвалил Аврелий. — То, что образу вашей сестры удалось так замотивировать вас с первого раза, — просто отлично, настоящая победа! Надеюсь, теперь вы не будете избегать наших консультаций. — Только если вы расскажете, что за дела у вас с Хеймитчем и почему вы сказали, что он плохо на меня влияет, — будто само по себе слетело с её губ условие. Китнисс не планировала озвучивать этот ультиматум, нежданно закравшийся ей в голову, однако, подумав, пришла к тому, что на самом деле хочет узнать ответы на оба вопроса. — Ах, мисс Эвердин, — рассмеялся доктор Аврелий, и его капитолийский акцент особенно резанул слух Китнисс, — думаю, если мистер Эбернети не посвятил вас в детали, то он не счёл нужным делать это. «То есть Хеймитч сам мог всё объяснить, но не захотел, и дело тут вовсе не в запрете Аврелия, — про себя переиначила слова врача Китнисс. Её внутренний список вопросов, на которые Хеймитч не отвечал, обогатился ещё одним пунктом. — Когда-нибудь ему точно придётся рассказать обо всём, — мысленно поклялась она себе». — Что же касается его влияния на вас, то посудите сами, Китнисс, — вновь заговорил Аврелий, выдернув её из размышлений, — эмоциональное состояние мистера Эбернети менее нестабильно, чем ваше, однако тоже далеко от идеала. Его зависимость оказывает негативное воздействие на его здоровье и вместе с тем показывает вам неверный способ решения проблем и прелесть ухода от реальности. Всё вышеперечисленное будет тянуть на дно не только его, но и вас, не позволяя вашему лечению возыметь действие. Доктор, казалось, выдохся после монолога, призванного убедить её в собственной правоте и продемонстрировать весь ужас ситуации. Безусловно, какая-то часть неё была согласна со всеми доводами, что привёл врач, — в противовес ей другая часть пока ещё тихо, но настойчиво не желала принимать на веру вред её дружбы с Хеймитчем. Однако об этом Аврелию знать было необязательно — информацию подобного рода Китнисс решила держать при себе. — Я поняла вас, — кратко отозвалась она. И, стараясь перевести тему, поинтересовалась: — В чём именно будут заключаться наши консультации и моё лечение? — Для начала, Китнисс, вы последовательно опишете мне все симптомы, которые преследуют вас, каждую деталь своего состояния, а также впечатления от пребывания в Дистрикте-12 и Дистрикте-7, — принялся описывать процесс их взаимодействия Аврелий, и по мере продолжения его слов Китнисс всё больше начинала ощущать себя неуютно. — Страшно представить, что будет потом, если это только начало, — нервно усмехнулась она, страшась оглашения всего плана. — Не нужно переживать, мисс Эвердин, — тут же попытался подбодрить её доктор Аврелий. — Потом вам придётся сдать некоторые анализы в больнице Дистрикта-7, и уже после этого моя ученица, хороший специалист по душевным болезням, назначит вам курс медикаментозного лечения, если потребуется. Я же буду консультировать и её, и вас, контролируя процесс лечения. Необходимость посещения местной больницы и сдачи анализов звучала достаточно плохо, чтобы Китнисс, вопреки словам Аврелия, начала тревожиться. Живя раньше с двумя лекарями, она привыкла к разным медицинским процедурам, однако не отличалась любовью к ним в отношении себя. Все врачи, с которыми она поневоле контактировала после Игр, в Тринадцатом и по окончании революции, уже успели поднадоесть Китнисс. — А нельзя обойтись без посещения больницы? — с глупой надеждой на утвердительный ответ узнала она. — К сожалению, нет, мисс Эвердин, — оборвал её чаяния Аврелий. — Вам нужно будет пройти комплексное обследование, что подразумевает задействование сложного оборудования, которое нельзя привезти к вам домой. С лёгким недовольством она обозначила свою лояльность плану доктора, чем заслужила его одобрение, и принялась оглашать всё то, что произошло с момента её отлёта из Капитолия, практически с поминутной точностью. Соблюдение хронологии осложнялось тем, что Китнисс периодически теряла счёт времени, а её дни смешивались в однородную, беспросветно-тоскливую массу. Но она старательно говорила о том, насколько страстно желала избавиться от проклятия под названием «жизнь», о том, как скорбь, вина и призраки прошлого захватывали её, перекрывая все дыхательные каналы, по которым воздух мог бы проникнуть в организм; рассказывала про свои беспрерывные слёзы и про то, как ей надоело их проливать, чувствуя себя никчёмной и разбитой; пыталась передать весь ужас и кромешную тьму, которые насыщали её сны изо дня в день, превращая каждую ночь в кошмар. И Китнисс не знала (о чём и сказала Аврелию), какое из зол меньшее: её хаотично проявляющаяся бессонница или ви́дение оживающих мертвецов и искажённых событий прошлого. — Ну, что я могу сказать, мисс Эвердин, — заговорил выслушавший её Аврелий, когда она замолчала, — пока что картина складывается нерадостная, но вполне ожидаемая. Конечно, нельзя ничего утверждать без обследования и наблюдения, но я предполагаю наличие у вас депрессивного состояния, — по телефону Китнисс услышала, как где-то в Капитолии доктор щёлкнул автоматической ручкой. — И что я могу сделать с этим состоянием? — прямо спросила она. Китнисс не могла осознать своё отношение к возможному диагнозу — для неё пока что это были пустые звуки, ничего не стоящие. Потому к этой проблеме она подошла, как к противнику: ей просто было нужно победить намеченную цель, а не пытаться узнать её. — Боюсь, что лично вы — самостоятельно — ничего не сможете сделать, Китнисс, — разочаровал Аврелий. — Только после обследования, наблюдения и бесед с доктором Силией можно будет назначить комплексное лечение. — Ясно, — односложно подвела итог Китнисс. Чтобы принять новую информацию, ей однозначно потребуется время. Удобнее устроившись на диване и слегка потревожив Лютика, она записывала номер телефона, по которому позже сможет связаться с доктором Силией, и выслушивала пояснение Аврелия об альтруизме его ученицы, которая предпочла какой-то Дистрикт работе в Капитолии. — А что же до вашей апатии и потери интереса к окружающему миру и жизни, — вдруг переключился врач, немало удивив таким быстрым переходом Китнисс, — то я кое-что пришлю вам, мисс Эвердин. В рамках психотерапии, так сказать. То, что должно было заинтриговать её, Китнисс восприняла с поразительным спокойствием. Идеи Аврелия, как показала практика, были порой непредсказуемы, а гадать о его замыслах она не собиралась. По его несколько загадочному тону было ясно, что доктор не раскроет «сюрприз» прямо сейчас. Когда за окном окончательно воцарилась темнота, они наконец пришли к завершению разговора. Врач уже прощался с ней, когда Китнисс, озарённая внезапной мыслью, произнесла: — Доктор Аврелий, вы же не только меня лечите. Скажите, вы не знаете, как там Джоанна, Энни… как Пит? — на последнем имени её голос сорвался, а сердце как будто сжалось. Она приучила себя не вспоминать о выживших победителях — и особенно о Пите, — чтобы исключить лишнюю боль и душевные терзания. Но сейчас Китнисс не могла упустить шанс узнать хоть что-нибудь. — Мисс Эвердин, сожалею, но это врачебная тайна, — отказался посвящать её в подробности Аврелий, вырывая едва оперившиеся крылья ломкой надежды Китнисс. — Я могу сказать лишь то, что с каждым из них мы работаем и пытаемся улучшить их состояние. До свидания. И он повесил трубку раньше, чем Китнисс совершила ещё одну отчаянную попытку выведать сведения о тех, кто был ей когда-то дорог.

***

Китнисс, погружённая в дремоту, вздрогнула и, стряхнув с себя остатки полусна, потёрла глаза, когда её пробудил слабый хлопок двери. То, что она вновь случайно оказалась на грани мира грёз и яви, приносило раздражение: бессонница и провалы в сон беспорядочно чередовались, заставляя Китнисс чувствовать себя так, словно она превратилась в маятник. Ей совершенно точно не хотелось спать, однако на деле она обнаружила себя полулежащей на диване. И сколько времени она таким образом теснила Лютика, который тем не менее не ушёл с облюбованной территории, Китнисс была не в силах сказать. В коридоре зажёгся свет, разгоняя собравшийся в доме мрак, — до того слабо горела лишь одна лампа в гостиной. Китнисс села, прислушиваясь. Как ни странно, ощущение надвигающейся опасности не посетило её, и потому она не стала бросаться искать любое подручное средство, чтобы превратить его в оружие и дать отпор незваному гостю. Или, возможно, так на неё действовало сонное оцепенение — лениво шевельнулась мысль в голове Китнисс. К счастью, вскоре её едва наметившаяся дилемма разрешилась сама собой: в гостиную осторожно прокралась Джулия, которая своим появлением внесла шлейф стойкого медового аромата — в её левой руке были зажаты цветы. В правой же она держала не слишком тяжёлый на вид пакет. — Привет, — негромко поздоровалась Китнисс, обозначая своё присутствие. Джулия, по всей видимости, не ожидавшая этого и не замечавшая её, ощутимо вздрогнула и, включив свет и в гостиной, выдала: — Боже, Китнисс, ты меня напугала. Я думала, ты ещё спишь, — Джулия прошла вглубь комнаты и опустила цветы на стеклянную поверхность журнального столика. — Нет, уже нет, — покачала головой Китнисс и, чтобы поддержать разговор, продолжила, смотря на перемещения хозяйки дома в пространстве: — Откуда цветы? Мне казалось, что зимой они не растут. — Правильно казалось, — хихикнула Джулия откуда-то из кухни, где она разбирала принесённый пакет. — Их специально привезли из Капитолия, — разъяснила она, возвращаясь обратно в гостиную и садясь на диван рядом с Китнисс. — Я заказывала их заранее, но доставка была только сегодня, и так совпало, что это именно тот день, когда приехали вы с Хеймитчем. — Но для чего? — недоумевала Китнисс, пока её собеседница, дотянувшись до столика, забирала небольшой букет в свои руки. — Тебе не нравится? — будто не слушая её, спросила Джулия, рассматривая россыпи мелких сиреневых цветков, окружённых трёхгранными листьями, на ветвящихся стеблях. — Это вереск. У нас в Дистрикте он цветёт каждое лето, и это всегда так красиво. Наверное, поэтому Блайт любил его, — помолчав, прибавила она. — Ты… знала Блайта? — удивилась Китнисс, надеясь, что её вопрос не спровоцирует поток неприятных воспоминаний у девушки. Да и у неё самой, если говорить честно. Всё-таки в Квартальной бойне этот человек был в составе союза, который должен был защищать Сойку-пересмешницу. И он погиб. — Да, Китнисс, знала, — подтвердила Джулия, — он был моим дядей. Повисла гнетущая тишина, и Китнисс не могла придумать, как её разрушить. Что она могла сказать на признание Джулии? Сочувствие могло быть воспринято как бессмысленное или ложное, выказанное исключительно из вежливости. Да, Китнисс не была напрямую виновата в смерти Блайта, и она точно не заставляла его впутываться в рискованный план по спасению символа будущей революции — но всё же вина скребла в самой её душе. Блайт был ещё одной из жертв, павших в жестоких жерновах войны. — Тебе не нужно бороться с собой и терпеть меня, — наконец подала голос Китнисс, отыскав в себе стойкость для этого. — Если хочешь, я уйду прямо сейчас, чтобы… — Что ты такое говоришь? — решительно прервала её попытку объяснений Джулия. — Я не собираюсь обвинять тебя в смерти дяди — это было бы глупо с моей стороны, — с уверенностью проговорила она. — Но он мог бы быть жив, если бы не я, — тускло упомянула Китнисс. — Условия Квартальной бойни уж точно составляла не ты, — заявила девушка, поднимаясь на ноги. Китнисс не нашла в себе сил и смелости, чтобы озвучить вертевшуюся в подсознании мысль: если бы не она и её фокус во время Семьдесят четвёртых Игр, Семьдесят пятые Голодные игры сложились бы совсем по-другому. Многие победители могли бы всё ещё оставаться в живых, в том числе и Блайт. Как ни крути, она причина огромного количества смертей. — Китнисс, я всего лишь хотела рассказать о вереске и о том, зачем он мне, — снова начала излагать свои намерения Джулия. — Прошло больше полугода со дня смерти Блайта, и я хотела почтить его память, поэтому и заказала цветы. Пока ты спала, мы с Хеймитчем ходили к нему на могилу — всё-таки дядя был и его другом. По крайней мере, Блайт считал себя таковым, — тень улыбки скользнула по губам Джулии, когда она проговаривала всё это. — И всё равно мне очень жаль, — проронила Китнисс. Что бы ни сказала сейчас Джулия, её совесть, её внутренний судья, не будет чиста и безмятежна. Внутри себя Китнисс даже не пыталась оправдаться или умалить свою причастность к гибели Блайта и многих других. — Я знаю, — серьёзно, но в то же время мягко ответила Джулия. Так, в молчании, истекла ещё пара минут, прежде чем хозяйка дома кое о ком вспомнила: — А где Лютик? Он же вроде был где-то здесь. «Потеряла кота в замкнутом пространстве», — негодующе обвинила саму себя Китнисс, признавая то, что следила за Лютиком она не очень-то хорошо. Обе девушки, не сговариваясь, начали осмотр помещения на предмет наличия Лютика, и уже в кухне Китнисс обнаружила его. Кот, забравшись на бежевую кухонную столешницу, с самым невинным видом обнюхивал яблоки, которые, видимо, недавно принесла Джулия. Наглость Лютика и его уверенность в своей вседозволенности не знали границ, и Китнисс поспешила снять кота и вернуть на пол. — Думаю, он просто проголодался, — предположила Джулия, пытаясь защитить Лютика от нотаций Китнисс. — Не будь такой строгой. Кот, верно интерпретировав человеческие переговоры, потёрся о светло-серые брюки Джулии, безошибочно почуяв в ней защитницу. Пожалуй, так они могли бы организовать коалицию против Китнисс, и ей это определённо не нравилось. «Вражда» с Лютиком была ей привычна, и от полной победы её всегда удерживала лишь Прим. А Джулия, конечно, не являлась её сестрой, и потому вторжение нового лица в их с котом взаимоотношения было необычно для Китнисс. — Если я не буду строгой, он окончательно обнаглеет и почувствует себя местным властелином, — неодобрительно проворчала Китнисс, глядя на то, как Лютик млел под руками Джулии. — Может, тебя тоже стóит покормить, чтобы снизить градус твоей вредности, — словно размышляя вслух, рассмеялась девушка, и Китнисс впервые за долгое время поймала себя на желании улыбнуться.

***

Как оказалось, у Джулии был талант к кулинарии — данное резюме укрепилось в сознании Китнисс после ужина. Таланты её самой всегда ограничивались простейшими блюдами, в чём не последнюю роль сыграла бедность жителей Шлака и недостаток продуктов, граничащий с голодом. А позже Китнисс не видела смысла учиться готовить какие-либо гастрономические изыски. Но также Китнисс предположила, что Джулия не хуже неё самой разбиралась в травах, — это наглядно доказал рассказ о чабреце во время чаепития. Девушка вдохновенно вещала о свойствах растения, и Китнисс была тронута заботой, тонкими мазками вложенной в слова: Джулия переживала за её сон и нервную систему — потому и выбрала чабрец для заваривания. Должно быть, Хеймитч всё же проговорился — или же намеренно сообщил — о проблемах в отношениях каждой ночи и Китнисс. Однако, вопреки описанному действию, чай подействовал отнюдь не скоро — время перевалило за час пополуночи, а сон всё не забирал Китнисс в своё царство. По счастью, Джулия тоже не стремилась лечь спать, что привело к продолжительной ночной беседе. Китнисс интересовало, как Джулия справлялась с одиночеством, когда жила в совершенно пустой Деревне победителей, и та охотно делилась своим секретом. Всё было куда проще, чем думала Китнисс: Джулию спасала музыка, чтение и общение с горожанами — немалая часть жителей Дистрикта-7 никогда не отказывалась поболтать с милой и дружелюбной девушкой. Китнисс честно вслушивалась в её речь и участвовала в диалоге, однако исподволь её всё-таки убаюкал голос соседки, и её разум обступила темнота.

***

Когда осознанные реплики Китнисс сменились мерным сопением и она перестала отзываться, Джулия поняла, что её новая соседка уснула. Подавив собственный зевок, она бесшумно встала с кресла, находившегося возле дивана, где лежала Китнисс, и принесла пушистый сиреневый плед, укрывая им спящую девушку. Она сочувствовала Китнисс и, можно сказать, даже восхищалась её стойкостью. Как и стойкостью Хеймитча, Блайта и других победителей. Китнисс ей понравилась как человек, и Джулии думалось, что они с ней даже смогут подружиться. К тому же у Китнисс был очаровательный кот по имени Лютик. Не идеал красоты, не представитель ценной породы, для Джулии он абсолютно точно был милым. К животным она с детства испытывала слабость, и от того, чтобы завести своего кота или собаку, её удерживала только аллергия отца и дяди. Хотя, конечно, когда-то у неё были рыбки — с этой мыслью Джулия поманила за собой Лютика. Умный кот быстро сообразил, что его ведут гулять, и покорно проследовал к входной двери. Забота о Лютике была возложена на совесть Китнисс, но Джулии помочь в таком простом деле было не в тягость, и она была уверена, что хозяйка кота не будет против. Карауля Лютика на крыльце дома, Джулия, выдыхая облачка пара, раздумывала над тем, как скоротать ещё пару часов. Она была совершеннейшей совой и иногда была способна бодрствовать даже до утра. К тому моменту, как кот вернулся, Джулия решила, что чтение — достаточно подходящий выход на первое время. У неё как раз осталась начатая книга мистера Пратчетта, которая могла ещё чуть-чуть отпугнуть желание поспать. По сюжету Ринсвинд и Двацветок выясняли, чего хочется каждому герою, когда до Джулии, углубившейся в книгу, донеслись тревожные звуки. Чтобы не мешать Китнисс спать, она, выключив в комнате свет, ушла из гостиной на кухню, где и обосновалась без риска помешать чужому сну. Хеймитч говорил о том, что у Китнисс с этим бывают проблемы, и Джулия не хотела их усугублять. Жаль, что Хеймитч не оставил инструкций на тот случай, если произойдёт что-то непредвиденное. Она направилась в гостиную и увидела, что Китнисс явно снилось нечто плохое. Лицо девушки было искажено: брови хмурились, челюсти были плотно сжаты, а глаза — сильно зажмурены. Китнисс морщилась, будто от боли; сквозь её стиснутые зубы порой просачивались полные страдания стоны. Плед был сброшен на пол, а пальцы рук Китнисс отчаянно и сильно хватались за подушки и спинку дивана. Мгновенно придя к выводу, что лучше будет вывести Китнисс из этого состояния, Джулия приблизилась к ней, желая разбудить, — вот только это оказалось не так-то просто. Почти сразу она заработала удар по лицу от спящей Китнисс, а словесные обращения и призывы проснуться не имели ровным счётом никакого эффекта. За свою недолгую жизнь Джулия практически не сталкивалась с кошмарами — поначалу была слишком маленькой, и от ужасов, овладевавших дядей, её ограждали родители; а потом Блайт стал принимать лекарства, мешавшие кошмарам добираться до него. И из-за этого Джулия попросту не знала, как себя вести. Мучения Китнисс заставляли сбиваться с ритма её собственное сердце, а понимание необходимости действовать быстро лишь усиливало степень переживаний. Да, у неё плана действий не было, это верно, но… он наверняка был у Хеймитча! Её старый знакомый два года выполнял роль ментора Китнисс и должен был её изучить — а значит, мог помочь сейчас. И Джулия, окрылённая этой мыслью, тотчас же схватилась за телефон, опасаясь оставлять свою соседку без присмотра.

***

Она сидит на Луговине. Обычный день, характерный для поздней весны. Нет солнца, но нет и туч, застилающих бирюзовое небо. Лёгкий ветер треплет её волосы и будто омывает открытые участки кожи. — Китнисс… — она слышит голос, зовущий её, и знает, что он принадлежит её сестре. — Китнисс, — повторяет голос уже настойчивее, приобретая новые интонации, которые настораживают её. Она оборачивается — вокруг пустота. Только трава словно механически раскачивается под дуновением ветра. А голос всё зовёт и зовёт, набирая силу и будто разрастаясь, давя на неё. Наконец природа полностью затихает: исчезают песни птиц, шум ветра и шелест травы — остаются лишь голоса, требующие её внимания. Китнисс с опозданием понимает, что они раздаются из-под земли. И тогда дерновое одеяло, укрывавшее их, прорывается десятками рук. Жуткие мертвецы со следами разложения на скрюченных телах вырываются на свободу, не прекращая твердить её имя. Они тянут к ней свои мерзкие руки, силясь задеть её острыми когтями, и чересчур медленно окружают её. По её коже пробегает мороз средь тёплого дня, и Китнисс охватывает страх, когда она узнаёт среди деформированных лиц своих знакомых. Они всегда приходят за ней в одинаковом составе, и на сей раз они тоже здесь. Марвел (её первая жертва), Диадема, Рута, Мирта, Цеп, Катон, Цинна, Финник… Этот ряд не прекращается, и взгляд Китнисс выхватывает всё больше и больше узнаваемых лиц. Она благодарит все высшие силы за то, что там нет Прим. Она пытается побороть сковавшую её заторможенность. «Беги, беги, беги!» — стучит кровь в висках, и Китнисс следует этому совету. Однако бег её, обычно такой уверенный, тянется так, как будто реальность загустела и приобрела вязкость, мешающую нормально двигаться. Первым её неведомым образом настигает Блайт, тлетворный смрад вокруг которого смешивается с медовым ароматом сиреневого вереска, — его когти рвут кожу на её правом плече, и Китнисс вскрикивает, а на глазах у неё выступают слёзы боли. Паника подступает к ней, протягивая свои ледяные лапы и затрудняя возможность вдыхать и выдыхать. Она не может убежать, не может оторваться, и ей суждено быть растерзанной лезвиями когтей оживших трупов… — Китнисс! — перекрыл всё происходящее новый голос, проникая в её кошмар. Она знает этот голос, знает и верит ему — он уже выводил её когда-то. Китнисс не помнит, кто зовёт её и как тот человек помог ей раньше, но она хватается за его обращение к ней. Она чертовски сильно хочет спастись и потому готова рисковать и идти на зов неизвестного. — Китнисс, это всего лишь сон, всё, что ты видишь, не происходит на самом деле, — продолжал попытки выдернуть её в реальный мир невидимый доброжелатель. — Помни, что ты сильнее любого кошмара. Давай, солнышко, возвращайся к нам. И это приводит её в чувство. Так её называет лишь один человек — вспоминает Китнисс, и это осознание освобождает её из ловушки сна. Рвано вдохнув, Китнисс резко распахнула глаза. Сердечный ритм, по ощущениям, сорвался в бешеный галоп, отдаваясь каждым ударом в ушах. Ей казалось, что отголоски кошмара всё ещё прячутся в недрах её разума, и иррациональная боязнь опускать веки завладела Китнисс — отвратительные образы могли напасть на неё, когда её внутреннее «я» погрузится во тьму. Дезориентированная этим, она далеко не сразу сообразила, что находится на диване в гостиной дома Джулии (всё там же, где уснула), а её руки крепко удерживают: правую — над её головой, а левую — вдоль туловища. — Рад, что ты снова с нами, солнышко, — с облегчением сказал Хеймитч, когда Китнисс наконец подняла на него взгляд, которым столкнулась с его серыми глазами.