Реагент

Наш счетчик ссор перевалил за цифру «три» после того «разговора». Две крайние ссоры даже не помню, когда были. Тем более не помню из-за чего. У меня нет желания уезжать, строить другие планы, когда намечалась совершенно другое. Я понимаю, что он хочет познакомить меня с той жизнью, показать частичку себя. Но там он был несчастлив, зачем ехать туда, откуда ты всеми силами пытался уехать, и получилось это сделать? После того, как мы «уложили» гостей, Коля пришел ко мне на второй этаж. Стало еще хуже, оба были на грани истерики. В тот момент мне хотелось плакать от того, что он меня не понимает, не слышит. Также, как и я. Не понимала и не слышала. Он стоял на своем. Сначала эта была просьба, потом звучало, как утверждение, после поставил меня перед выбором. Мы говорили шепотом, но на утро все спрашивали, как я себя чувствую и почему кричала ночью. Проводить Сережу с Ваней в хорошем ключе — не получилось. Прощаясь с реагентом стало не по себе. Не знаю, от чего появилось это чувство. Захотелось ему все рассказать, умоляюще просить, чтобы он меня понял. Возможно, обнял и успокоил. Но только я обняла его на прощание, и ушла, не дожидаясь, пока они хотя бы обуются. В мастерской стояла духота. Окна не открываю специально. Сижу тут уже пару дней, практически не выходя. Только в туалет и налить воды. Нажимаю на педаль, круг начинает вращаться. Смачиваю руки в воде. Круглая поверхность заранее протерла мокрой губкой, избавляя от прежней глины. Скидываю новый материал, чуть разминаю. Глина не слушается в такую погоду, от чего моя злоба начинает выходить дальше меня, распространяясь на тех, кто рядом. Мама. Папа. Вуди. — Выйди, пожалуйста, — мяч летит в мою сторону, ловлю одной рукой, лопая воздушную форму, — Я. Сказала. Выйди. Глаза малыша наполнились слезами, но не перешел на крик, не начал истерически биться головой об пол. Ушел молча, закрыв дверь моего убежища. Головой понимаю, что брат не виноват, сердце выдает другие функции, слушаюсь сейчас именно его. Руки опустились на колени. Капли, падая с рук, летели прямо на кроссовки, превращая их в грязную смесь пыли, глины и земли. Одним движением ноги снимаю кроссовок, вторым — кидаю его. Летит в стеллаж с готовыми изделиями, от чего те летят на пол, разбиваясь. Начинаю смеяться. Смех перетекает в истерику. Срываюсь на крик. Я обещала отдать готовые кувшины в школу, не получится. Родители не придут, попросила утром не беспокоить, даже если услышат что-то из вон выходящее, как сейчас: разбивающуюся посуду и мои крики. Сердце начинает колоть. Прижимаю руки к груди, пытаясь успокоить. Слезы выходит из своей орбиты, не собираюсь их смахивать, пускай бегут. Встаю, медленно подхожу к столу, где меня ждут готовые изделия. Папа их обжог и просушил. Теперь они матовые, глянец уже надоел. Беру в руку тарелочки, начиная крутить. Я запечатлела тот момент с закатом в своем стиле. В том, что умею. Из глины сделала тарелки, нарисовала запомнившуюся картинку заката, заранее попросив папу выставить нужные краски в нужной последовательности. Для лучшего эффекта нарисовала всего одним баскетбольный мяч и несколько штук ласточек. Ставлю тарелку на свое место к остальным. Облокачиваюсь о стол, туловищем наклоняясь взад вперед. Снимаю оставшийся кроссовок, также кидая его, но уже не с такой силой, как предыдущий. Голова начинает кружиться, сажусь на пол, потом вовсе растянувшись на нем всем телом. Подношу руки к лицу, убирая следы засохших слез. Закрываю глаза. Руки протягиваю вдоль тела. Выполнять условия, которые я дала себе, становится невозможно выполнять. Особенно, когда этот чертов реагент крутится в кругу твоих друзей и знакомых. За эти дни, где отсутствуют в моей жизни, практически, все люди, я начинаю себя ненавидеть. За то, какой родилась. За то, как невольно делаю людям больно. Винить в чем-то других людей бессмысленно, потому что мы все понимает от чего это все идет. Точнее, от кого. Но и заниматься самокопанием тоже вещь не из лучших. Я устала думать, устала строить планы, делать себе выговор, потому что ничего не получается. Никогда не была тем человеком, который рушит сам себя, но сейчас по-другому не получается. Поговорить с родителями тоже нет никакого желания. Живот предательски начинает ныть, прося еды. Не отвечаю на его молитвы. Знаю свой организм. Если начну кушать при стрессе — все выйдет обратно. Слышу звук открывающейся двери. Не реагирую. Продолжаю лежать. Шаги приближающегося человека — ноль реакции. — Пусть тот, кто зашел в пещеру к чудовищу тут же исчезнет, — и взмахиваю рукой, как будто в ней волшебная палочка. — Я думал, ты решила тут коньки отбросить, — резко открываю глаза. — Ты чего тут делаешь? — Мне написал Коля, — присаживается, склонившись надо мной, — попросил проверить, как у тебя дела. Кидаю «понятно», обратно закрываю глаза. Слышу шуршание, после — соприкосновение. Безумец. Лег на пол рядом. — Вань, у тебя других дел нет? — Есть. — И? Не отвечает. Заставляет посмотреть на него, но не введусь на свои же порывы открыть глаза и взглянуть на свою мастерскую другим взглядом. Да, на какое-то мгновение ловлю цвета, но после упоминания Коли, решаю, что не так уж они мне нужны в сложившийся ситуации. — Он переживает, — знаю, — ты не отвечаешь даже на мои звонки. Телефон сдох после прослушивания до дыр одной песни. Не стала ставить его на зарядку. Он мне сейчас не нужен. Задания, которые поступают от куратора, узнаю от родителей. Думала, хоть занятия отвлекут, но не тут-то было. Стоп. «Даже на мои звонки?» Чего, простите? Еще один порыв: выудить из него всю правду, которую он знает. Не поддаюсь. Сдерживаюсь. Правды никакой нет. Он пришел, чтобы проверить мое состояние и доложить все моему парню. Какой же бред. Парень, благодаря которому я могу увидеть мир по-новому и парень, который показал мне, что такое «любовь». Молчание затягивается. Сейчас или никогда. Перекатываюсь на живот, подтягиваю колени и встаю. Смотрю на Ваню, с которым рядом лежала пару секунд назад. Не поднимает взгляда на меня, смотрит в потолок. Мне и не нужно, чтобы смотрел. Мне нужно, чтобы он ушел. Как можно дальше из моей жизни. — Покажи, как ты их делаешь, — закрываю только что открывший рот. — Что? Изделия? — кивает головой, переводя взгляд с потолка на меня. Моргаю глазами. Он перечеркнул мои планы одной фразой. Хочешь посмотреть, как я это делаю? Хорошо. Тяну руки к волосам, чтобы заново собрать их в хвостик. Пару прядей выбилось, но ничего страшного. Стягиваю резинку, но перед тем, как завязать на голове, смотрю на нее. Фиолетовая, в некоторых местах потертая. Ухмыляюсь, завязывая тугой хвост. Нужно ли мне? Черт с ним. Хорошо. Со стола беру среднего размера глину, секунду не решаюсь сделать хотя бы шаг, но Ваня встает, вопросительно смотря. Глубокий вдох. Иду на свое рабочее место. Сделаю одно из заданий: кувшин. Очередные кувшины в моей жизни, которые отправятся на хранение в школу. — Есть второй стул? Дохожу до места. Второго стула нет, и я это прекрасно знаю, но почему-то оглядываюсь по всей мастерской в его поисках. — Постоишь. Сажусь за свое место. Глину ставлю на маленький стол, который стоит прямо перед гончарным кругом. Убираю комки, которые сегодня тоже должны были стать «произведением искусства». — Так, будут брызги, — поворачиваюсь, указывая на второй фартук. Серого цвета, поношенный. Видно, что именно этот фартук был у меня первый, — надень его. — Почему ты отключила телефон? Выполняет мое указание, встав позади меня. Пространство между мной и этим молодым человеком не такое большое, чувствую спиной тепло, которое исходит из него. — Не отключала, — еще раз протираю губкой круг, — он сам выключился. Это правда. Валяется где-то в комнате без зарядки. Убираю губку обратно в круглый тазик, смачиваю руки и беру глину. Выскальзывает из рук, приземляясь прямо на круг. Ваня встает напротив. Мнется с ноги на ноги, присаживается на корточки. Глина нужной круглой формы, всегда заранее их разминаю, чтобы после было легче. Давлю на педаль, гончарный круг с тихим грохотом начинает вертеться. Смачиваю одну ладонь еще раз, начиная сжимать глину, чуть вытягивая ее вверх. Не разваливается. Хорошо. Проделываю так несколько раз, вытягивая и сплющивая форму обратно. Не забывая смачивать ладони. Когда дно кувшина начинает прорисовываться, смачиваю руку, большим пальцем чуть надавливаю на середину, сделав отверстие. Прорисовываю круг пальцем, параллельно засовывая остальные, чтобы не потерять форму. Дно становится больше нужного размера, перекидываю ладони обратно, немного сжимая. Убираю ладонь на наружную часть, вторую закидываю внутрь, тяну вверх, образовывая форму. Не отпускаю педаль, надо убрать ненужные остатки глины, которые скопились на пальцах. Как только скидываю остатки, мельком смотрю на парня. Сидит. Молчит. Жует губы, внимательно смотрит на форму, которая наконец-то начала получаться. Взгляд заинтересованный. — Хочешь попробовать? Хмурит брови. Привстает, вытирая ладони о фартук. Вспотели, наверно. Хотя не прошло и десяти минут после начала. — А можно? Останавливаю гончарный круг, встаю с места. Улыбаюсь. Ему, правда, интересно? Ваня не медлит, садиться за круг, выставляя длинные ноги вперед, руками облокачиваясь о них. — Так, смачивай руки, — выполняет, — видел, что я делала? Попробуй сначала просто покрутить. — Чего, — прикусывает нижнюю губу, уставившись на меня. Смеюсь. Обхожу его за спиной, встав позади. Наклоняюсь вперед, практически ложась на его спину. Надо было сначала смочить руки, а потом уже вставать. Ладно. Не важно. Тянусь до воды, смачиваю руки. — Можно? — указываю на его ладони, парень кивает головой. Накрываю его ладони своими, подтягивая к форме, которая уже хочет развалиться. Прошу его нажать на педаль, ибо без вращения у нас ничего толком не получиться. Тихий грохот. Замечательно. Проделываем все те же движения, что и раньше, только вместе. Смачиваем руки, не дотягиваюсь. Парень делиться со мной водой со своим рук, тихо усмехаюсь. Придаем нашей форме, более или менее, нормальный вид, теперь дно больше, чем надо. Убираю свои руки, достаю специальную лопаточку. — Это зачем? — Смотри, — немного обхожу парня, теперь могу дотянуться до тазика с водой, смачиваю, прикладывая лопаточку на нижнюю часть начатого кувшина, и эта часть, не сопротивляясь, подается мне. Нажимаю сильнее, теперь нижняя часть уже, чем верхняя, а между ними образовался выпирающийся круг. — Ахринеть, — выдыхает эти слова. От такого близкого контакта с реагентом начинает кружиться голова. Краски ударяют в сознание, не давая нормально сконцентрироваться на работе. Пытаюсь не обращаться на это внимание, тем более все, что сейчас вижу, не особо красочного вида. Светло-серый круг, горчичная губка, темно-серая глина, нужные инструменты не отличаются от круга цветом. Оглядываться по сторонам нет времени, мое внимание сейчас полностью отдано дело. И парню, который восхищенно смотрит на наши действия. *** Обжигаем, чтобы форма не развалилась. Леской отделаем дно от гончарного круга, перемещаем на стол. Беру тряпку, вытирая руки от скопившийся глины. Приятная усталость давит на плечи, от чего немного горблюсь. — Эй, не надо так, — встает позади меня, разминая и выпрямляя плечи. Смотрю на его руки через плечо, вижу, как масса с его рук перемещается на мою кофту. Не дожидаясь, пока он закончит, разворачиваюсь к нему. Сделав такое телодвижение рядом с Колей, мое лицо оказалось практически напротив него, но сейчас рядом со мной Вани, и я буквально дышу его в грудь. Поднимаю голову, уставившись на него. Не убирает руки с моих плеч. Тряпка, которая благополучно прослужила мне в вытирание рук, теперь вытирает грудь этого молодого человека, марая его сиреневую кофту. — Блять, — отхожу чуть назад, уголки губ специально тяну вниз, делая вид, что случайно, — у меня тут, — тычет на комки глины. — У тебя? Я его прекрасно поняла, но всегда надо съязвить. Делает шаг к остаткам глины, ладонью смахивает на меня. Попадает ровно в цель. Капли попадают мне по всему телу, в том числе и на лицо. — Так не честно, — шиплю. Тру глаза, которые тоже оказались в зоне поражения. Кидаю в него тряпку, но она даже не долетает до его ног. Охаю, а парень начинает смеяться. — Чего ты смеешься, — убираю руки вдоль тела, встав, как оловянный солдатик. Да, вид у меня не самый лучший, видимо, раз Ваня начинает закатываться еще сильнее, ударяя свои ладони друг о друга. Практически не слышу его смеха, только хлопки. Представляю, какого ему видеть девушку метр с кепкой, стоит в грязном фартуке, измазанная глиной на плечах и лице, которая решила отомстить ему жалкой тряпкой, а она даже не попала в него. — Ты умираешь? — сама начинаю смеяться от своего же жалкого вида. В дверях появляется отец, который тут же встает в ступор от вида двух грязных людей. Ваня начинает закатываться от смеха, забыв хлопать в ладоши, чуть ли не сваливаясь на гончарный круг. И зачем он это делает? Подлетаю к нему, схватив за локоть, когда его нога съезжает, и он уже реально начинает лететь на мое «оружие». Но моя сила далека от того, чтобы хотя бы удержать себя, так что мы оба летим на пол. Не успеваю опомниться, как чувствую брызги на лице. Ваня перевернул тазик с водой на себя. Лежу на спине, обнимая за спину парня, который уткнулся мне в плечо, чуть ли плача от смеха. — Правосудие восторжествовало, — смеюсь так громко, что самой становится громко. Никто, кроме определенных людей, которых можно пересчитать по пальцам одной руки. — У вас все хорошо? — Да, пап, не переживай, — парень перекатывается с меня на пол, ложиться раскинув руки, — а ты что-то хотел? — привстаю, усевшись на пятую точку. — Мы с мамой решили, что нам не хватает лавочки, — киваю головой, говоря «так, и что?», — нам нужна ты со своим прекрасным мировоззрением. Поняла о чем он говорит. Кидаю отцу, что мы сейчас подойдем. Тыкаю в бок парню, который до сих пор лежит. Он поднимается на ноги, подает мне руку. Тихое «спасибо» слетает с губ, хватаюсь за его руку. Тянет на себя слишком сильно, когда полностью встаю на ноги, опять утыкаюсь ему в грудь. Захватывает дыхание. Молчу. Не двигаюсь. Прикрываю глаза, отдавшись эмоциями. Шум в ушах, слышится быстрое сердцебиение. Не понимаю чье. Мое? Его? Сейчас мой риск существует только в моей голове. Риск потерять все, если я поддамся еще и желаниям. Желанием быть рядом с ним всегда, не отпускать и видеть цвета, но это такой эгоизм. Фыркаю на свои же мысли, отталкиваясь от парня. Разворачиваюсь и ухожу во двор. Мама склонилась надо тремя банками красок. Не вижу какие цвета на них. При каждой покупки такой банки, отец всегда оставляет капельку краски, чтобы быстрее выбрать цвет, не открывая крышку. Родитель понимает меня, называя каждый цвет, по очереди тыкая в жестянку. «красный, синий, белый» — Интересный выбор, — оглядываясь на наш сад, внимание притягивает клумба, — какого цвета, я забыла? — Мы их не выкрашивали, — тысяча идей мелькает в голове. Не могу схватиться хотя бы за одну. Хотеться чего-то простого, но и в тоже время гармоничного. Красить просто так, чтобы не сочеталось — не интересно. Жую губы, выставив руки по бокам, смотрю на банки, которые приобретают цвет. Ваня встает недалеко от меня, слушая наставления от отца. Объясняет, как правильно сделать задуманное. С одной стороны проще простого, с другой он любит все усложнять. — Управимся за несколько часов, — договаривает, — за мастерской кладовка, пойдем, выберем нужные доски. Ваня только кивает головой. Надеюсь, что они найдут общий язык. Парню будет сложно, если он не сделает встречных шагов к моему родителю. Завоевать их доверие проще простого. Нужно всего-то быть самим собой. Наблюдаю, как зеленый газон становится серым, кидаю взгляд вслед парню, который уже скрылся за мастерской. — Давай покрасим клумбы в красный. — В красный? Кидаю «угу», беру банку с нужной краской. У меня хорошая память, так что запомнить, где стоит какой цвет, не составило никого труда. Мама вооружилась кистями разных размеров. Клумб у нас не так много, так что должны управиться за время пока делается лавочка. Присаживаюсь на корточки, аккуратно открывая крышку, укладывая ее рядом с банкой. Надеваю перчатки, которые протягивает мне мама. Для начала надо убрать поверхность наших клумб от всякой грязи. Травы, песка, обычно сразу не убираются после работ, а сейчас для этого самое время. Стряхиваю все ненужное. Мама протирает полу мокрой тряпочкой для лучшего эффекта. Удовлетворительно киваю головой нашей совместной работе. Начатой работой, извините. — Вив, — мычу в ответ, давая понять, что слышу, — мы переживаем за тебя. — Я знаю, знаю. Беру кисточку в руки, макаю в краску, делаю первые мазки. Для меня ничего не меняется, но почему-то это дарит мне наслаждение. — Мы надеемся, что ты будешь внимательнее, — мама начинает красить поверхность с другой стороны клумбы. — О чем ты? — руки предательски дрожат, отпускаюсь с корточек на землю. Принимаю удобное положение, и продолжаю действия. — Я не хочу, чтобы ты попала в глупую ситуацию, — хлюпает носом, — сама говорила нам, тебе нельзя сближаться с ним, проводить время. — Мам, — перевожу взгляд с кисточки на женщину, — все хорошо, понимаешь? Когда он рядом мне легче. Сегодня только благодаря нему, я сделала «домашнее задание» по гончарному. — Это я хотела услышать меньше всего. На этом наш разговор был окончен. Мама склонила голову над клумбой, делая вид, что увлечена этим занятием, хотя я прекрасно знаю, что красить для нее последнее дело. И я не стала разбалтывать дальше, вытаскивая из нее уже, конечно же, полностью состоявшееся мнение о Вани. Звуки забивающих гвоздей дал мне шанс отвлечься от этого. Цвета приняли меня с новой силой. Отдаленно, не так насыщенно, но я вижу, как когда-то неживая клумба, приобретает жизнь с красным цветом. Прохожусь по тем местам, где оставила маленькие дыры. Нажимаю на кисть сильнее, буквально вжимая ее в поверхность. Краска начинает течь по краям, смахиваю в разные стороны. Перехожу на другую клумбу, перетаскиваю краску, укладываюсь на колени. Мама перемещается вслед за мной. — Он хороший парень, — останавливаю руку, — в какой-то степени лучше Коли. По нему видно, что он готов сделать что угодно лишь быть здесь. Молчу, чуть встряхиваю головой. Краска дает о себе знать, когда качается земли. — Тебе нечего бояться, если ты выберешь его, — кончик кисти макаю в краску, — и не нужно стыдиться того, что ты хочешь быть рядом с ним, — размазываю жидкость, сглатывая слюну, — у каждого человека присутствуют эгоизм, пойми, что в твоих чувствах нет ничего плохого. — У меня нет к нему никаких чувств, — слезы накатывают на глаза, — понимаешь? Я…я — Девочки, — поворачиваем голову в сторону кричащего отца, — справляетесь? — Милый, занимайся своим делом, — родитель кидает «понял» и шум молотка удваивается. Молчу. У меня, правда, нет к нему чувств? Только если чувство привязанности. Но не к нему, а к цвету. Будь это любой другой человек, мои «чувства» были бы точно такими же. У меня также захватывало дыхание, также чувство непонимания происходящего. Самое главное чувство голода. Я испытываю его не потому, что в желудке пусто, а потому, что когда его нет рядом мне не хватает жизни. Становится пусто на душе. Это затягивается и порой становится невыносимо даже дышать. Без него я задохнусь, но у меня есть спасательный круг, и я надеюсь, что он меня спасет. Мы заканчиваем с покраской клумб. Полностью удостовериться в своей работе я не смогла, потому что отец так и не отпустил Ваню на отдых. С мамой приняли самую гениальную идею сделать лимонада с бутербродами, чтобы они остановились хоть на минутку передохнуть. Когда ставлю разнос на уже готовую лавочку, встаю рядом с парнем. Так долго делали им покушать, что уже закончили? Удивительно. Чувство спокойствия протекает по моим венам, и я не думаю. Наливаю в стакан готовую жидкость, и протягивая в первую очередь реагенту, после отцу. — Неплохо выглядит, — отец улыбается во все зубы. Задираю одну ногу, хотя встать в позу «цапли», но теряю равновесие. Ваня ловит меня, поставив на место. Глубокий вдох. Сколько можно падать рядом с ним? — Спасибо, — убираю его руки, твердо встав на ноги, — я придумала. — Что? — Нужно выкрасить ее в белый, — чавкаю губами, — а сверху выкрасить сердечки. — Ой, ну я тут не помощник, — папа скидывает свободную руку от стакана вверх, сдаваясь. — Я помогу, — Ваня пожимает плечами, подносит к губам стакан, полностью опустошив его одним глотком. — Замечательно, а мы тогда пойдем, — мама прихватывает отца за руку, уводя в дом. Кричу им в ответ, что так нечестно, но они уже не слышат. Входная дверь в дом хлопает, и я замолкаю. Цокаю языком, разворачиваясь всем телом к парню, который переносит разнос подальше от лавочки. На газон. Да, самое место.

***

Справились довольно быстро. Благодаря палящему солнцу слой белой краски высох, довольно быстро, красные сердечки пытались прорисовывать максимально аккуратно, делая их маленькими. Ваня мазал, поэтому недолго думая я отобрала у него кисточку и принялась все делать в одно лицо. Но парень не ушел, сидит на газоне, поддерживает. — Почему именно неоновые видео? Разговоры были обо всем. Не касались только самого главного для меня — Коли. — Сначала были не они, — обвожу контур формы, — я, как и все, начал снимать лицо, потом немного начал добавлять неон, но как-то никто не концентрировал свое внимание на том, что я хочу, поэтому я принял решение полностью затемнить видео и убрать свое лицо с поле зрения, полностью уйдя в тень. — Тебе важно было, чтобы оценили твое творчество, а не твою внешность? — последнее сердечко готово. Отползаю назад, ибо сидела, как и всегда на корточках. Оценивающе смотрю на законченное дело. Да, мне нравится. -Мне кажется в моей внешности нет ничего такого, чтобы ее оценивали. — Но, тем не менее, когда ты показал лицо, ее оценили в первую очередь, — в какой-то степени понимаю, почему ему это так важно, но непонимаю, почему он так боиться признаться в том, что он красивый. Что часть его успеха на сегодняшний день, тоже благодаря его внешности. — Надеюсь, что нет, — закрываю банку с красной краской, кладу кисти в стакан со специальном раствором, — мне показалось, что рано или поздно я должен был это сделать. — Эй, — присаживаюсь рядом с ним, — если бы в тебе не было ничего, кроме милой внешности, то никто бы не задержался на долго, — кисть кладу в специальную баночку с раствором, — ты харизматичный человек, я, правда, смотрела всего один твой стрим, но ты и твоя искренность подпитывает людей, понимаешь? — Все мои стримы называют ламповым. — Это же замечательно, — встаю на ноги, прихватив все инструменты, убираем в кладовку, заворачивая в мастерскую. Сажусь за свое рабочее место, Ваня встает возле стола. Смотрим друг на друга. Неловкое молчание начинает давить грузом, и кажется, не только на мои плечи. Руки молодого человека, то лезут в карман, то поправляют челку. Откашливаюсь, привлекая его внимание. — Я сейчас скажу кое-что, — наклоняет голову к плечу, — но обещай, что никаких вопросов дальше не последует. — Хорошо, — чешет макушку, — никаких вопросов. — И как только я закончу, ты уйдешь, — он вытягивает палец вверх, но не успевает ничего сказать, — Это место, — поворачиваюсь на стуле, указывая пальцем на все, что попадется, — Это отвлекает. Дает тебе время подумать. Тут я очень много думала о тебе, — сглатываю ком в горле, — я знаю, что после этих слов вопросов еще больше, или если их не было, — жестикулирую руками, разводя в стороны, — то появились, но ответа на них я не могу тебе дать, прости, — наклоняю голову вниз, уставившись в деревянный пол, — а теперь уходи, пожалуйста, — сердце колотиться, трудно дышать, — спасибо за помощь. Останавливаю стул, сидя спиной к нему. Слышу тяжелый вздох. Главное не повернуться и не высказать остальное. То, как я к нему отношусь, и почему я так к нему отношусь. Что он мне нужен. Нужен здесь сейчас и все мое и его время дальше. Что мне не хочется его отпускать, выгонять, но все слова вынужденные, чтобы не сделать больно лишь одному человеку — Коле. Молчит. Это хорошо. Тихие шаги. Несколько секунд сижу неподвижно, боясь повернуться. Главное, чтобы ушел. Я не хочу этого, но так нужно. Так правильнее. Пересиливаю себя. Встаю со стула, обхожу его специально медленными шагами, смотря под ноги. Поднимаю голову. Пусто и серо. Теперь так и должно быть дальше. Также, как и было до этого.