Проект «Меркурий»

— Чонгук? Неконтролируемо вынырнув с поверхности глубокого сна на тихий зов, Чонгук сонно открыл глаза, пытаясь разглядеть, кто его позвал. Сначала он не мог понять, почему его друг с голым торсом, собирающийся натянуть растянутую белую борцовскую майку, склонился над ним и обеспокоенно смотрит. Глубокий заживший шрам над сердцем сразу привлёк его внимание, и лишь затем он заметил вопросительный взгляд Сынгёма. Едва моргнув, Чонгук поднял руку, которой до этого прикрывал лоб во время сна, и отмахнулся от парня. — Ты опять разговаривал во сне. Мне пришлось тебя будить. Не злись. Сынгём объяснил это в свое оправдание, отступил на пару шагов, натянул одежду и продолжал молча наблюдать за тем, как Чонгук, преодолевая сонливость, встал со старого дивана и начал торопливо искать свой рюкзак. Когда он нашел его – старый, поношенный рюкзак с лентой вместо замка, – он начал вытаскивать рабочую форму. Под его опухшими от недосыпания глазами залегли темные круги, а бледное, изможденное лицо с опустевшим взглядом говорило о усталости. Он потер лицо мозолистыми от тяжёлой работы руками, пытаясь прогнать сон. Черты его лица стали более зрелыми, заострились, пропали округлые мягкие щеки, исчезли длинные волосы на лбу. Волосы теперь были небрежно острижены. Но глаза, черные, по-прежнему выражали холодную непроницаемость и непреклонную волю, оставаясь неизменными на протяжении столь долгих судьбоносных мучений жизни. Сынгём положил руку поперек талии, а пальцы другой руки прижал к губам, прищурившись и задумчиво глядя на суетящегося Чонгука, которого он редко видел из-за своей постоянной занятости работой. Несмотря на мучительную усталость, которая отразилась на уже повзрослевшем лице Чонгука, Сынгём не смог сдержать улыбки. В этот момент ему казалось, что перед ним по-прежнему стоит тот тринадцатилетний озорник, с которым у него было столько приключений, и с которым он пережил множество незабываемых моментов. — У тебя же сегодня нет работы, – заметил Чонгук, обернувшись через плечо, — куда собрался? — В приют. Ты пойдешь на поминки госпожи Морены? — А да… Поминки, – Чонгук замер, как будто ощутив что-то холодное и невыразимое, что оторвало его от подготовки. Он поднял свой притупивший взгляд с бетонного пола и встретился с глазами друга. — Тогда пойдем вместе, после чего я пойду на работу. Сынгём энергично закивал и, чтобы не терять времени даром, включил шипящее радио, которое, каким-то чудом, все еще работало после его починки. — ... НАСА готовит испытание на контролируемой территории Земли тяжелой ракеты «Гляциалис-2», разрабатываемой в рамках программы «Меркурий» для пилотируемых полетов за пределы Солнечной системы. Само испытание состоится в следующем году, а пока НАСА совместно с проектом «Меркурий» готовится к запуску небольшого космического аппарата «Возрождение» с полезной нагрузкой в виде орбитального сервера на борту. Ожидается, что «Гляциалис-2» и «Возрождение» завершат серию испытаний по дозаправке и репетицию отчета о результатах запуска, которые запланированы на одиннадцатое ноября и продлятся около сорока восьми часов перед первым запуском, запланированным на конец этого года. Мы хотим предупредить жителей Хэвена, что не следует ожидать никаких негативных последствий. «Купол жизни» защитит нас от внешних воздействий... — Ага, конечно, – недовольно пробурчал Сынгём, пока голос диктора затихал в фоне, поглощённый треском старого радио. Он подошёл к окну с криво заколоченными досками, сквозь которые выглядывал тусклый, лишённый солнца внешний мир. — А мы, как всегда, подопытные крысы, как будто нам за стеной мало скверны. Улица, на которую он смотрел, почти исчезала в тусклой бледно-красной мгле. Разрушенные здания, безымянный город, который когда-то жил своей историей, теперь был лишь грудой останков, окутанных густым красным туманом — последствием Земной Скверны. Скверна поглощала всё, что пыталось пробиться сквозь её плотную пелену, включая солнечный свет. Она была словно чёрная дыра, ненасытно засасывающая всё на своём пути. Солнца давно не было. Оно таилось где-то за горизонтом, скрытое ядовитой красной дымкой, оставшейся недостижимой мечтой для обитателей нижнего мира. Воспоминания о нём хранились лишь на старых рисунках и фотографиях, напоминаниях о том, что было когда-то. Сейчас это была красная зона Земли – территория, где критически бедные жители с трудом находили еду и едва сводили концы с концами. Повседневная жизнь здесь была сплошной борьбой за выживание. Но можно ли назвать это место «Землёй»? Неизвестное пришествие, случившееся более полувека назад и получившее историческое название «Всемирный Катаклизм», уничтожило планету. От прежней Земли почти ничего не осталось. Единственная населённая часть континента, уцелевшая после Всемирного Катаклизма, располагалась на границе бывшего американского штата Невада — в земле потрескавшейся, бесплодной, забытой. Этот уголок мира, поглощённый скверной и разрушением, превратился в безымянное прибежище для отчаявшихся, обнищавших людей. Здесь жили те, кто выжил, но их существование было лишь тенью прошлой жизни. Они цеплялись за остатки мира, продолжая выживать в суровом нижнем мире. Каждый день был как борьба, каждое мгновение – заплатой за выживание. Обрушенные здания, разлагающиеся руины, ржавые металлические конструкции, забытые дома и брошенные прямо на улицах машины – всё это напоминало о времени, когда эта часть мира была частью великого цивилизованного континента. На этом жалком клочке бывшего государства, где полвека назад пережившие катаклизм люди сумели выжить, они воздвигли крепость, известную как «Великая стена Матери-Земли». Это была их последняя линия обороны против разлома, из которого просачивался таинственный газ неизвестного происхождения. Он окутывал воздух, окрашивая небо в мрачный багровый оттенок, и нёс смертельную угрозу для жителей нижнего мира. Этот газ, получивший название «Скверна», был опасен не только своим составом, но и тем, что стал единственным источником кислорода в этих условиях. Но этот кислород был отравлен. Его постоянное присутствие в атмосфере изменяло всё: людей, здания, саму землю. Скверна проникала в каждый уголок новой реальности, становясь частью жизни и одновременно уничтожая её. Каждый вдох, каждый шаг в этой красной мгле лишь приближал к неизбежному: к ухудшению здоровья, мутациям и, в конце концов, к смерти — Слышал, что Лу умер на прошлой неделе? Сынгём шёл впереди, его фигура едва различалась на фоне бледно-красного пейзажа. На нём была старая чёрная куртка, поверх которой болталась растянутая белая борцовская майка с прорехами и дырами, а штаны были покрыты грязными разводами. Он не мог избавиться от этой невыносимой боли, что терзала его внутри, но внешне старался сохранять спокойствие. Он не обращал внимания на окружающий мир, лишь запрокинул голову и смотрел в пустое небо, словно ища там что-то недоступное. Боль не давала ему покоя, разрывая изнутри. Человек, по которому он так тосковал, наконец покинул этот мир, обретя свободу от бренного существования и, оставив после себя пустоту, которую ничем нельзя было заполнить. Сынгём знал, что Чонгук, идущий позади и держащий биту на плече – готовый в любой момент защитить и атаковать, не колеблясь, – не скажет ни слова. Он был уверен, что его молчание не будет нарушено, и продолжал говорить, не обращая внимания на собеседника, на мир, на все, что происходило вокруг. — Причина смерти не объявлена, хотя, по словам заключённых, надзиратели отзывались о нём не в лучшем свете. Вероятно, его просто убили за вспыльчивость и безрассудство. Ты ведь знаешь, какой у него был характер, – он печально усмехнулся, тяжело вздыхая. — Лу... – Чонгук выдохнул его имя, взгляд скользнул по окружающему пространству, но он быстро вернулся к разговору. — Когда нам вернут его тело? — Думаю, не скоро, – хмыкнул Сынгём, — а, возможно, и не вернут вовсе. Лу был преступником, осуждённым напрямую юдексом Хэвен. А таким как он, даже после смерти не положена пощада. — А куда его тогда? — Не знаю, наверняка выкинут в Разлом. У них там вообще с воображением все туго. — Плохо. — Конечно, плохо! – друг резко развернулся и начал пятиться так быстро, что несколько раз натыкался на неровную, пропитанную токсинами почву. Кажется, земля была скована странным морозом, хотя атмосфера, какая когда-то существовала, давно исчезла. Он был явно зол, и стиснув кулаки, продолжал пятиться назад по давней привычке, как в детстве. — Наш брат был убит при непонятных обстоятельствах, но, как оказалось, для них не принципиально вернуть его тело семье. Он так мечтал быть похороненным рядом с другими близкими! – Сынгём повысил голос, и его слова эхом отозвались по пустующей, темно-бордовой улице с мертвой атмосферой, заросшей густыми коричневыми кустарниками. Через несколько секунд он снова потускнел, развернулся и продолжил свой путь, направляясь к заранее намеченной цели. — Мне жаль, что я не смог выполнить его последнее желание. — В мире все происходит не так, как нам хотелось бы, – тихо прокомментировал Чонгук. Если бы у него было достаточно сил и нормальная работоспособность организма, он сказал бы гораздо больше, чем пару слов. Но он не спал должным образом уже несколько дней, и его удавалось лишь немного вздремнуть по пару часов в сутки. Теперь его состояние было настолько расшатано из-за недосыпа, что он едва мог держать себя в руках, а мозоли на его ногах болели с каждой шагом в изношенных ботинках. Только нервные движения и бессмысленная болтовня Сынгёма, который шагал впереди, как веревка, тянущая его за собой, помогали хоть как-то ориентироваться и не свалиться с ног. Они двигались сквозь прозрачную розовую дымку, преодолевая колючие, засохшие заросли, которые уже не могли выполнять свою роль в природе без солнечного света и воды. — Очень жаль, – мгновенно изменившийся Сынгём ответил более саркастично, после чего погрозил красному небу кулаком, — что твои законы, Вселенная, чертовски рабочие! — Сегодня все придут? — М? – Сынгём повернул голову. — На поминки? Не знаю. Так много времени прошло с момента нашей последней встречи со всеми. — Понятно. — Гём! Куки! – раздался голос издалека. Оба одновременно подняли головы, и их взгляды, как по одной траектории, встретились на молодой девушке, махавшей рукой в их сторону. Ее маленькая фигурка, одетая в светло-серые лохмотья, больше напоминающие платье, с длинным, заляпанным грязью подолом, выглядела как картина, стоящая рядом с сиротским приютом, с заколоченными окнами, который долгое время пустовал. Местами с проломленной крыши свисали дикие засохшие лозы. Сломанный деревянный забор, который когда-то служил защитой приюта и который дети называли «безопасной зоной», был разрушен до основания. Во дворе валялись обломки: балки, бревна, шифер, упавший с крыши, ржавые куски железа, кирпичи и камни, усеянные сухой травой, спутанной между собой. В сторону черного мертвого дуба виднелся самодельный мост, сколоченный из тех же балок и бревен, что валялись по всей территории, на которых оставались свежие следы грязи от подошв. Этот приют – их настоящий дом – всегда был точкой возвращения, местом, которое связывало их, как солнце, вокруг которого вращаются планеты. Здесь, в этом месте, дети, выраставшие в этих стенах, нашли свои дороги, обретали свободу и, словно птенцы, улетевшие давно, собирались вновь, в гнездо. — Ю Чжоу, – хриплый вздох с именем вырвался из легких Сынгёма, и он едва удержался на ногах, пошатнувшись, когда прибежавшая девушка прильнула к нему, обвив руками его шею и заливаясь слезами от переизбытка чувств. — О, только не плачь, сестренка, – мягко произнес он, похлопав ее по спине, но в тот же момент его выражение лица изменилось. Лицо его исказилось в страдальческой гримасе, и он изогнул брови, обеспокоенно посмотрев на затылок девушки. Другой рукой он погладил ее волосы, небрежно собранные в пучок, и попытался успокоить. — Я так рада, что вы тут, – тихо сказала девушка, отстранившись от Сынгёма, и, как маленький ребенок, вытерла слезы кулачком, опустив голову, словно ей было неловко перед своими названными братьями показывать всю свою уязвимость. Чонгук, заметив ее смущение, слегка приподнял уголки губ и, расправив руки для объятий, потянулся к Ю Чжоу. Его жест был полон заботы и защищенности, как будто он хотел оградить ее от всего мира. Девушка едва успела стереть соленые следы слез с глаз, как она оказалась в его объятиях, а его рука мягко погладила ее по макушке, успокаивая и придавая чувство безопасности. — Ты так выросла за это время. Аяно с Леоном хорошо за тобой присматривают? — Да! Я как будто ребенок этой пары, – счастью Ю Чжоу не было предела. Когда их команда собралась в полном составе, она взяла всех за руки и потянула на задний двор детского дома. Там, как оказалось, уже собрались все, кто еще был жив. Увидев их, все встрепенулись, поспешили подойти и приветствовать, обнимая друг друга по очереди, словно стараясь наверстать потерянное время. Последней, кто присоединился к встрече, была девушка, принесшая свечи из приюта. На ней были свободные брюки, тёплая кофта и просторная мужская куртка с расстегнутым замком, из-под которой виднелся ее выпирающий живот. Одной рукой она держалась за живот, и по ее лицу было видно, как тяжело ей двигаться. Заметив, как остальные собрались в одном месте, она с интересом посмотрела туда, прищурив огромные глаза из-за близорукости. Черные короткие грязные волосы, прилипшие друг к другу, лезли ей в рот, и она небрежно убрала их пальцами. Сынгём, заметив нечто неожиданное в ней, уронил челюсть и застыл, не в силах вымолвить ни слова. Чонгук, не веря своим глазам, медленно подошёл к ней. Бита в его руке упала на землю, и какое-то странное, волнительное чувство застряло у него в груди. Сердце словно застыло. — Аяно… — А, это ты, Чонгук, – девушка тепло улыбнулась, узнав его голос. Когда ее взгляд сфокусировался на мужчине, стоявшем перед ней, она встретила его взгляд. — Извини, я тебя сразу не узнала. Чонгук медленно опустил взгляд и потянул руку к ее животу, но не осмелился притронуться, застыв на полпути. — Это… — Да, поздоровайся с малышом, или с малышкой, я не знаю, – позитивно отозвалась она. — Ты уверена... — Что ребенок человек, а не мутант скверны? Прямо в лоб. Как пуля, выпущенная из пистолета, от чего Чонгук откинул голову набок, затем снова посмотрел на девушку. — Я не это имел ввиду, Аяно. — Расслабься, – девушка свободной рукой схватила его за предплечье и протянула к себе, — дай хоть сначала тебя обнять. Мы так долго не виделись. Чонгук готов был поклясться, что миллион мурашек пробежал по его телу, когда ее выпирающий живот с живым (или не очень, неизвестным) плодом слегка дотронулся до него. Все его опасения сразу навалились, и он не успевал реагировать. Его эмоции, как вихрь, перевернулись, но он не мог их выразить. Не только он, Сынгём тоже оставался в полном шоке, застыв, как мраморная статуя. Примерно через сорок лет после начала Всемирного Катаклизма уровень рождаемости на Земле резко упал. Женская иммунная система пострадала от Скверны, разрушения, вызванные Разломом, сделали беременность почти невозможной. Даже если зачатие происходило, исход, как правило, был трагическим: либо выкидыш с мёртвым плодом, либо рождение мертвого ребёнка с тяжёлыми мутациями. К тому же здоровье самих беременных ухудшалось с пугающей скоростью. Это стало окончательной точкой. Человечество оказалось на грани исчезновения, неспособное продолжать свой род в мире, где воздух был пропитан ядом, в условиях изменений земной атмосферы и загрязнения организма токсинами. — Я прекрасно знаю, о чем говорит твой взгляд, Чонгук. Да, я уверена. Да, я буду рожать, – сказала девушка, утвердительно кивнув, как будто этот жест мог придать уверенности всем присутствующим. Со временем беременности стали невероятно редкими, почти невозможными. И вот, впервые в жизни, Чонгук стал свидетелем этого редкого чуда. Но вместе с этим его терзало беспокойство за Аяно. С их последней встречи она заметно похудела, её кожа приобрела болезненно-бледный оттенок. К тому же, похоже, ей становилось всё труднее видеть. Она теряла зрение. Если он правильно понял, её решение стоило ей жизни. Поэтому Чонгук, не в силах сдержаться, отодвинулся от нее, высвободившись из ее объятий. Он нежно коснулся ладонью ее лица и несколько раз провел кончиками пальцев по родинке под ее глазом. Ее щеки были холодными, но все еще мягкими. В детстве он любил дразнить ее, тыкал пальцем в ее мягкую пухлую щеку и убегал, получая угрозы от Аяно, которые всегда были, как правило, пустыми, но все равно согревали его сердце. Сколько всего изменилось с тех пор. — Кажется, нам все еще нужны тряпки, чтобы вытереть слезы, – сказал молодой парень, подходя к ним. Он взял у Аяно свечи, которые она все еще прижимала к себе, и, кивнув подбородком, словно пытаясь поддержать Чонгука, добавил: — Ты, Куки, если что, не бойся, он, ну, или она, определенно не кусается. — Очень смешно, Леон, – саркастически ответил Чонгук, отворачивая взгляд от мужа Аяно, который обнял его за плечи и слегка улыбнулся, словно пытаясь облегчить напряжение в воздухе. Чонгуку не до смеха. Он сжал губы, и даже мысленно не хотел представлять, действительно ли мутировавший ребенок способен кусаться, как хищные рыбы-пираньи из старых книг. Аяно, замечая его напряжение, пыталась поддержать его: медленно взяла его руку и приложила к своему животу. Чонгук вздрогнул, но его ладонь коснулась кожи под толстым слоем одежды осторожно, с тревогой, словно перед ним была хрупкая коробочка с батарейками. Сосредоточившись на своих чувствах, он почувствовал странную зыбкость, и эти чувства были настолько неосязаемыми, что их невозможно было выразить словами. Так вот каково это на самом деле: теплое, скрытое от посторонних глаз крошечное дитя, зарождающееся в утробе матери – плод безграничной и истинной любви, который, несмотря на всю свою хрупкость, был чудом Вселенной. — Защитить, – произнес Чонгук, потеряв способность связывать мысли, и его слова звучали как неисправный механизм, повторяющий одно и то же ключевое слово. Его голос дрожал, и это заставило Аяно рассмеяться. Ее хрупкие плечи слегка вздрогнули, а затем она накрыла ладонью его руку, пытаясь передать ему уверенность. — Конечно. Защитить. — Сестра, – подошел один из ребят с уже зажженной свечой в руке, которую нужно было поставить в нужное место. — Уже темнеет. Начнем? — Да. Начнем, – ответила Аяно, немного вздохнув, и в ее голосе звучала решимость, несмотря на все переживания, что еще не покинули ее сердце. Традиционный обряд поминовения в годовщину смерти в приюте был прост: несколько минут воспоминаний, поминовения и обращения ко Вселенной. С самого рождения – а особенно после начала Катаклизма – разделение на религии утратило значение. В мире, который рушился и менялся, вера и обряды отошли на второй план, став лишь отголосками прошлого. Никто в приюте не придерживался определённой веры и не знал, какой должна быть правильная последовательность действий, чтобы быть услышанным богами, о чьём существовании уже не спорили. Это стало бессмысленным. В новом мире, где всё перемешалось, где каждый день был борьбой за выживание, важными оказались не религиозные догмы, а простые моменты человечности, взаимопомощи и памяти о тех, кто ушёл. На заднем дворе приюта располагалось семейное кладбище. Ребята расставили свечи на каждом надгробии и сели на землю, поджав под себя колени. Все, как по привычке детства, прижали ладони друг к другу. Их жест означал: «Мы — единое целое. Мы вместе. Мы рядом. Навсегда». Когда-то, в детстве, они сидели так же перед Мореной, слушая её сказки. Тепло её голоса согревало их тогда, и, даже став старше, они сохранили этот жест. Посреди маленького кладбища, в первом ряду, стояла плитка с именем «Морена» – без дат и никакой информации. Левее от плитки с именем Морена была расположена другая плитка с именем «Хон Чжу», такая же немая, без единой отметки о времени. — Лу был бы счастлив, если бы вернулся домой, – тихо произнёс Сынгём. Чонгук резко повернул голову в его сторону, скорее по инерции, чем осознанно. В этот момент он заметил, как Леон и ещё один парень напряглись, их взгляды пересеклись в коротком, молчаливом обмене. Что-то не так. Чонгук нахмурился и скользнул взглядом по Аяно, сидящей рядом. Она не реагировала, её глаза были закрыты, будто она потерялась в воспоминаниях, не уловив слова Сынгёма. Он снова повернулся. Их взгляды с Леоном встретились. Чонгук беззвучно шевельнул губами: «Она не знает?». Леон еле заметно кивнул глазами. Как оказалось, о смерти Лу знали лишь четверо: Леон, Ричи, Сынгём и сам Чонгук. Позже Чонгук стоял неподалёку, наблюдая за Аяно, которая всё так же сидела у маленькой плитки, и наблюдал, как Леон собрал остальных ребят в кучку у стены приюта. С серьезным выражением лица он тихо сообщил им новость о смерти Лу. Время от времени он бросал тревожные взгляды на свою жену, словно опасаясь её реакции, если та узнает об этом. Ю Чжоу резко дёрнулась, прикрыла рот обеими руками. Глаза её расширились, в них мгновенно выступили слёзы. Юки, стоявший рядом с Ричи, шокировано отвернулся и, как будто не веря словам, начал сильно тереть лицо ладонями, пытаясь осознать услышанное. Сынгём нервно вышагивал по замершей земле, словно не зная, что делать с собой, бессознательно дёргая плечами, сжимая и разжимая кулаки. На лицах остальных отразилась скорбь. У каждого своя, разная, но от этого не менее тяжёлая. Они переживали по-своему, но всех объединяло одно – чувство потери. Горечь, пришедшая вместе с известием о смерти одного из семьи Когда Лу отправили в тюрьму на пожизненный срок, они были готовы к разлуке. Это было больно, несправедливо, но он хотя бы оставался жив. Где-то там, по ту сторону решёток, но жив. Смерть это другое. Она не оставляет ни надежды, ни шанса, ни возможности увидеться снова. Она превращает человека в неуловимую тень, в расплывчатый образ, застывший в памяти. В воспоминания, которые с годами будут искажаться, становиться всё менее чёткими, пока однажды не превратятся в призрачные обрывки чужого прошлого. Лу больше нет. Они не могли вернуться в те дни, когда он был рядом. Не могли надеяться на новую встречу. И это было самым невыносимым. С начала катаклизма большая часть человечества исчезла. Смерть перестала быть далёким страхом, она поселилась среди них, стала их тенью, их дыханием, их спутником. Она больше не была чем-то далеким или абстрактным; она буквально дышала им в затылок. Она приходила внезапно, без предупреждений и сожалений. Каждый день напоминал, что завтра может не наступить. Что даже самые крепкие связи могут оборваться в одно мгновение. Но каким бы жестоким ни был этот мир, человеческая природа не изменяется. Даже в условиях катастрофы, когда мир рушится, а привычные ценности теряют свою значимость, стремление жить –необъяснимое, нерациональное, вопреки всему – оставалось в каждом из них. Люди продолжают бороться с потерями и искать новые пути, открывая для себя неизведанное, сталкиваясь с неизбежной угрозой и одновременно защищая то, что им дорого. Это стремление к защите и атаке, к сохранению жизни и осмыслению существования, никогда не исчезает. Оно неотъемлемо от человеческой природы, и даже в самых жестоких условиях, где смерть и разрушение подстерегают на каждом шагу, этот инстинкт остается основным двигателем их поступков. Пока в груди билось сердце, они продолжали идти. Чонгук остановился перед небольшой плиткой на земле с надписью «Хон Чжу» и упрямо смотрел на неё. По точным меркам, прошло одиннадцать лет с тех пор, как Хон Чжу погиб при загадочных обстоятельствах в заброшенном здании. Его смерть так и осталась тайной, скрытой в глубинах воспоминаний тех, кто уже покинул этот мир. С каждым годом эта загадка становилась всё более далёкой и туманной, но для Чонгука, а, возможно, и для других, она оставалась болезненно актуальной – как след, который невозможно стереть. — Ты сейчас на работу? – Сынгём появился за его спиной совершенно неожиданно, или, возможно, Чонгук, погруженный в свои мысли, просто не заметил его. Аяно больше не было рядом, очевидно, она не хотела мешать ему вспоминать Хон Чжу и тихонько ушла. — Да, – коротко ответил Чонгук, все еще не отводя взгляда от плитки с именем «Хон Чжу». — Я пока останусь с ребятами, обратно потом вернусь, – сказал Сынгём, заметив его замешательство, и добавил, как будто пытаясь дать Чонгуку немного времени для себя. — Хорошо, – кивнул Чонгук, затем, спустя несколько секунд, подумав о чем-то, глянул на друга. — Гём. — М? — Ты помнишь что-нибудь про Сире́? — Сире́? – Сынгём замялся, удивленный больше не тем, что Чонгук внезапно упомянул имя, обладателя которого они очень редко видели в детстве, а тем, что затронул одну из необсуждаемых тем. — Почему ты вдруг вспомнил о ней? — В тот день, когда умер Хон Чжу, госпожа Морена и Сире́ нашли нас в том здании. Единственное, что я о ней знаю, так это то, что в то время ей было семнадцать, и она хорошо разбиралась в медицине. — Да, благодаря Сире́, теперь я хожу на своих собственных ногах, пусть и с огромным шрамом на груди, а у тебя нос на месте, – быстро ответил Сынгём, но Чонгук не услышал его. Его мысли были заняты только сомнениями, что терзали его сердце в тот момент. Всё больше он чувствовал, что ответ на загадку Сире может быть важнее, чем он предполагал, и даже старые раны, которые они носили, стали частью той самой неразгаданной истории. — Девушка, обладающая недоступными землянам знаниями о медицине, которую мы видели всего пару раз, но которая при этом являлась воспитанницей детского дома и неизвестно, где всё это время находилась. Она ведь тоже тогда умерла, а тут даже ее надгробии нет. Тебе это никогда не казалось странным? – Чонгук продолжал смотреть на Сынгёма, в его голосе звучала нарастающая тревога. — Ну… – Сынгём на мгновение задумался, уставившись в землю, пытаясь разобраться в своих мыслях. — На самом деле, госпожа Морена всегда что-то скрывала от нас, и я не удивлюсь, если Сире одна из ее тайн. Хотя, конечно, будучи ребенком, я не заметил, чтобы госпожа Морена умалчивала о большей части правды. Вон, сам Хон Чжу, вероятно, многого не знал, – он указал на неровную каменную плитку на земле. Чонгук бессмысленно проследил за его жестом и тоже уставился на плитку. Его мысли все еще не оставляли его в покое, а ответ Сынгёма не дал никакого облегчения. Хон Чжу был похоронен на заднем дворе, на семейном кладбище, и, по словам других ребят из приюта, они ещё рыли ямы для Чонгука и Сынгёма, потому что те долго были без сознания, словно впавшие в коматозное состояние. Дети, конечно, не понимали происходящего и думали, что они тоже умерли. Их пребывание в этом состоянии затянулось настолько, что Морена и Сире, после того как их нашли, подхватили какую-то неизвестную смертельную, земную болезнь и вскоре покинули этот мир, оставив красные облака. Остальные ребята говорили, что первой упала в обморок Сире и больше не пришла в себя. Это было очень странно. Чонгук не имел времени, чтобы узнать подробности. Смерть всех троих членов семьи, включая Морену и Сире, оставалась неразгаданной тайной до конца их существования. Всё, что они знали, было покрыто мраком, а ответы на вопросы, которые их мучили, так и не были найдены. В принципе, он ничего не помнил о том дне, кроме одного слова, которое постоянно крутилось в голове: «Ворон». Что это или кто это? Почему это слово не покидало его мысли? Что оно значит? Почему воспоминания о нем не отпускали, несмотря на усилия забыть? Он не знал, откуда это слово появилось в его памяти, но оно словно было связано с чем-то важным, невидимым, но реальным. Это слово как будто тянуло за собой цепочку событий, к которой он не мог найти ключ. В его мыслях возникало чувство неразрешимой загадки, неведомое присутствие, которое постоянно напоминало о себе, словно тень, следящая за ним. Чонгук пытался вырваться из этого лабиринта воспоминаний, но «Ворон» снова и снова возвращался в его сознание. — Ладно. Я пойду. — Эй, Чонгук. Сынгём позвал его, когда Чонгук уже развернулся, чтобы уйти. — За Землю? – уголки губ Сынгёма слегка приподнялись, и он поднял кулак в его направлении. Чонгук на мгновение замер, затем все же отбил кулак своим. — За Землю. Ответ прозвучал твердо, как обещание. Узкая улица, где находилось его рабочее место, была пуста. Вдалеке раздавался шум: трое избивали четвёртого, лежащего на земле, сжавшегося и прикрывающего голову руками. Вокруг них всё выглядело мёртвым и безжизненным, словно этот мир уже не имел значения для тех, кто в нём остался. Между двумя сторонами проезжей части тянулся ряд заброшенных, полуразрушенных зданий с заколоченными секционными воротами. Входные двери местами были выбиты или висели на ржавых петлях. Вокруг валялись разлагающийся мусор, проржавевшие куски металла и остатки старого оборудования. Несколько частей крыш, проржавевших и частично обрушившихся, держались лишь на искорёженных тарпаулинах — кусках плотной ткани, стянутых грубыми верёвками. Когда-то они защищали от непогоды и палящего солнца, но теперь их оборванные края трепетали на ветру, напоминая о времени, которое безвозвратно ушло. Потомки тех, кто некогда возвёл Великую стену, привыкли к ядовитому запаху атмосферы – с рождения он наполнял их лёгкие, став частью их существования. Тяжёлый, кислый, он проникал в тело, незаметно разъедая его изнутри. Даже после стольких поколений воздух оставался ядом, смертельным для тех, кто не родился в этих условиях. Он разрушал ткани, губил клетки, превращая чужаков в беспомощные жертвы среды, к которой они не успели приспособиться. Вот почему постоянно отсутствующая в приюте нижнего мира Сире быстро подхватила какую-то болезнь. Но земляне, родившиеся с первым глотком скверны, потомки разрушенной Земли, научились жить с ней, как с неизбежной угрозой. Эта атмосфера стала частью их сущности, вплелась в их кровь и кости. Она висела в воздухе, словно густой туман, и с каждым вдохом они рисковали здоровьем, зная в глубине души: их тела слабеют, организм умирает, а время жизни ограничено. Лишённые знаний о прошлом, земляне так и не узнали, что привело их мир к этому состоянию. Не осталось ни ответов, ни подлинных воспоминаний о дне, когда небо превратилось в густой красный туман, скрыло солнце и поглотило всё вокруг. Казалось, сама природа отвернулась от планеты, и этот загадочный феномен стал началом катастрофических перемен. Резкое похолодание замедлило биологические процессы, а токсичные вещества, пропитавшие атмосферу, породили волну смертельных болезней. Хронические респираторные недуги поразили всё живое, и этот недуг, не знающий пощады, продолжал своё разрушительное действие, истощая тела, ослабляя организмы и неумолимо приближая смерть. Оставшиеся в живых балансировали на грани выживания. Немногие, кто ещё мог двигаться и действовать, покидали свои укрытия лишь ради пищи и работы. Каждое их движение диктовалось одной целью – найти батареи для генераторов, последних источников света и тепла в этом мире. Электричество исчезло, и теперь генераторы стали временным спасением, но их запасы истощались. Чтобы заполучить хотя бы одну батарею, людям приходилось трудиться месяцами, осознавая, что с каждым днём борьба за существование становится тяжелее. Экономия превратилась в закон, а каждое мгновение жизни в драгоценность, которую нельзя было тратить напрасно. Чонгук скользнул в ангар, двигаясь быстро и бесшумно. Он не хотел привлекать внимание, в таких местах лучше оставаться тенью. Внутри царил хаос: густой, застоявшийся запах смазки, металла и пыли висел в воздухе, смешиваясь с гарью и ядовитыми частицами. В углах громоздились покорёженные временем механизмы, среди них груды запчастей, беспорядочно разбросанных инструментов. Рабочие, согбенные от усталости, тянули тяжёлые мешки через узкие проходы. Их движения были медленными, а тела выглядели истощёнными, лица скрывались под слоями грязи, а дыхание давалось с трудом. Судорожная, горловая кашель раздавалсь повсюду, выдавая людей, давно забывших, что значит быть здоровыми. Заставить их работать быстрее было несложно. Кнуты, рассекающие воздух со свистом, опускались на их спины с холодной регулярностью, делая каждое движение болезненным, каждый шаг – мучением. Иногда надсмотрщики смеялись, наблюдая, как измождённые тела вздрагивают от удара, и насмешливо бросали слова, полные злорадства. — Эй, ноль-двадцать-пять ноль-два, – один из мучителей (работодателей) обратился к нему, когда увидел его на горизонте, и когда Чонгук обернулся, бородатый мужчина с коробкой на груди махнул второй рукой вниз, подзывая его, — топай сюда. Бросив короткий взгляд на своих коллег по работе, Чонгуку ничего не оставалось, как подчиниться приказу. Он подошёл к своему работодателю без всякого интереса и вопросительно уставился на него. — У меня к тебе особое поручение, – произнес мужчина, его улыбка была коварной и загадочной. Он сдвинул Чонгука немного в сторону, подальше от других, словно заговаривая не для всех. — Ты с этим справишься, – добавил он, как будто не сомневался в успехе его подчиненного. Этот уверенный тон был частью его хитроумного плана. Он слегка согнул спину, пальцы прижались друг к другу и начали постукивать, создавая атмосферу напряжённого ожидания. — Утром поступил заказ с Хэвен, – произнес он с важностью. — Откуда?! — не сдержался Чонгук, его глаза распахнулись от удивления. Он не успел скрыть эмоций, и его голос прозвучал громче, чем следовало. Все вокруг невольно подняли головы, обращая внимание на резкий возглас. Чонгук, осознав, что привлек лишнее внимание, замялся, но взгляд его оставался напряжённым. — Тише ты, паршивец! – мужчина сердито прошипел, его глаза сузились, и он настороженно огляделся, как будто ожидая, что кто-то может подслушивать. Сделав паузу, он перевел разговор на шепот, вновь сутулясь, чтобы скрыть свои слова от лишних ушей. — Некий благородный господин хочет приобрести мой генератор за двадцать батареек! Он приложил одноразовый двусторонний пропуск в «Мир». Чонгук внимательно прислушался, но все еще не мог полностью осознать важность ситуации. Мужчина продолжил, не давая времени на вопросы: — Если ты справишься с этой задачей и доставишь генератор туда, куда он захочет, я дам тебе две батарейки вместо одной за этот месяц. — Правда? – Чонгук поднял брови, не веря своим ушам, но в то же время внутри него начало зарождаться чувство предвкушения. — А то! – мужчина стиснул зубы, как будто его решение было абсолютно неоспоримым. — Я проведу тебя до Лифта и буду ждать, чтобы ты не дай везению удрал с моим генератором или с моими батарейками! – добавил он это с таким оттенком угрозы. — А почему бы самому не доставить генератор этому господину, если в мою сторону нет ни капли доверия? – с вызовом произнес Чонгук, его взгляд был острым, а в голосе слышалась горечь. — Хм! Думаешь, у меня полно времени? – мужчина кивнул в сторону группы людей, которые, по его мнению, могли быть источником проблем. — Мне нужно заниматься этими отбросами, чтобы они не удрали отсюда. Чонгук мысленно усмехнулся. Этот мужчина был трусом, настоящим, до мозга костей. Он мог угрожать, притворяться уверенным, сохранять маску беспристрастности, но страх разъедал его изнутри. Он боялся «Мира», и это было очевидно. Боялись все. Это место обладало слишком большим влиянием, слишком глубоко вмешивалось в баланс между Землёй и Хэвеном. Центр управления «Мир» был не просто границей. Он был промежуточной зоной, разделявшей два параллельно существующих мира. Здесь находилась штаб-квартира самой могущественной организации, контролировавшей и Землю, и Хэвен. Исследовательские центры, высококвалифицированные больницы, инженерные и проекционные базы и так далее. Всё это входило в сложную систему, которая определяла судьбы людей. А ещё космическая станция НАСА. Именно с их помощью проводились испытательные полёты через густые красные облака, ещё сильнее отравляя атмосферу Земли, бесконечно ухудшая условия жизни в нижнем мире. Но всё это меркло перед тем, что возвышалось над этим индустриальным и отравленным мирами. Верхний мир, Хэвен, укрытый под гигантским куполом, был воплощением утопии. Самым настоящим райским уголком. В его сердце раскинулась зелёная ива – символ жизни и процветания, недосягаемых для большинства землян. Для них Хэвен оставался всего лишь мечтой –далёкой, призрачной, почти нереальной. Лишь немногие могли взглянуть на него своими глазами, но даже те, кто видел его сияющие купола, не могли ступить за границы этого искусственного рая. Тот факт, что какой-то житель роскошного верхнего мира, где можно было найти все, что угодно – от лучших лекарств до самых дорогих и современных технологий, – захотел обзавестись самодельным генератором, сделанным руками землян, казался Чонгуку нелепым. Это не укладывалось в голове. Либо этот человек был сумасшедшим, которому больше нечем было заняться, либо совершенно безответственным, не понимающим рисков, которые таят в себе такие товары. Земные генераторы были далеки от совершенства – громоздкие, ненадёжные, иногда смертельно опасные. Они работали, пока их не разрывало от перегрузки, пока токсичные испарения не отравляли всё вокруг. Передать такой генератор жителю Хэвен было сродни передаче ядовитого вещества. Если этот неизвестный человек действительно собирался использовать его там, это могло обернуться катастрофой. Малейшая утечка, одно случайное соприкосновение с их высокотехнологичной стерильной средой – и идеальный мир наверху мог превратиться в заражённую зону и разрушить хрупкую экосистему. Чонгук удивлялся, как и почему человек из верхнего мира мог так низко пасть, чтобы желать что-то настолько примитивное и опасное. Это было или безумие, или невежество в самых страшных его проявлениях. И хотя сам он никогда не был сторонником консерватизма, такие решения, как это, могли привести к катастрофическим последствиям. Вопрос всплыл в сознании сам собой, холодной вспышкой ужаса: «Это что, биотерроризм?». И тут до него дошло: если вещи с Земли опасны, то и он сам несёт в себе эту самую скверну. Он был частью этого мира, погрязшего в грязи, разрушении и агрессии. Всё, что он трогал, что носил, чем дышал, было пропитано этим. Он сам был не чист. Не столь уж отличался от груза, который должен был доставить. Но эти мысли не могли задержаться надолго. Чонгук не был героем, не искал приключений и не стремился доказать свою храбрость. Потому что батарейки... Две батарейки вместо одной за месяц. Это был его шанс. И в этот момент они значили больше, чем любые моральные рассуждения о чистоте и безопасности – своей или чужого мира. — Я никогда не был в «Мир», я не знаю как… – Чонгук замолчал, не решаясь завершить фразу, понимая, что его слова могут звучать как признание в слабости. Он чувствовал, как его нервы напрягаются, ведь то, о чем говорил мужчина, было гораздо серьезнее, чем он предполагал. Но тот, не обращая внимания на его замешательство, равнодушно посмотрел на него сверху вниз. — А это меня не волнует. Я озвучил свои требования, и мы сейчас же отправляемся в Лифт, – произнес мужчина, махнув рукой, как будто все было решено, и никакие вопросы больше не имели значения. — Сейчас? – Чонгук не мог скрыть удивления в голосе. Все происходило так быстро, что у него даже не было времени подготовиться, осмыслить ситуацию. — Нет времени, – мужчина бросил это с тяжёлым вздохом, словно не видя смысла задерживаться, и развернулся, направляясь к выходу. Его рука крепче сжала смятую коробку, а указательный палец поднялся вверх, как будто подчеркивая важность своей фразы. — Двадцать батареек меня ждут. — Вообще-то, девятнадцать, – пробормотал Чонгук, следуя за ним, хотя и сам понимал, что это не имеет значения. Тот даже не обратил внимания на его замечание, и Чонгук, несмотря на всю его раздраженность, понимал, что все это не так уж и важно в контексте их сделки. Если этот трусливый, вероломный человек сдержит свое слово и отдаст ему две батарейки вместо одной, что было оговорено за месяц работы, это, возможно, изменит его жизнь. Но пока Чонгук не был уверен, что можно доверять этому обещанию. Внутри он чувствовал, как растет напряжение не только из-за ситуации, но и из-за того, что он сам оказался в центре этой игры, не зная, что его ждет в «Мире».