Выбирая эгоизм

С инцидента прошло несколько дней. Учителя скептично закрыли глаза на информацию от Шузенджи Чие о поступивших пациентах и замяли все вопросы, так как заявлений с жалобами ни от одной из сторон происшествия не поступало, а «пострадавшие» уперто молчали о случившемся. В долгом беге относительно мирной недели парни не обменялись даже парой фраз. Лишь изредка кивали друг другу, сталкиваясь в учебных аудиториях. Каждый чего-то ждал. Первым не выдержал, конечно же, Кацуки. Оно и понятно, терпением он никогда не отличался. Ближе к вечеру выходного дня, когда Мидория шел из мастерской Хатсуме Мей по студенческому кампусу, Бакуго вдруг затянул его в неосвещенный проулок между общежитиями. От неожиданности Изуку впал в замешательство, пока Кацуки нервно оглядывался. Он прижал темноволосого парнишу к холодной кирпичной кладке широкой рукой и потер переносицу заклеенными пластырями пальцами, жмурясь и будто собираясь с мыслями. — Каччан? — без тени страха, но неуверенно Мидория разглядывал сошедшиеся густые светлые брови, мрачные тени на чужом лице и широкий разворот ссутулившихся над ним плеч. — Прости, — без приветствия заявил блондин, смотря таким взглядом, будто хочет разделать Изуку на хирургическом столе. — Каччан, чт… — Что ты пытаешься сделать? — ледяной, пробирающий до костного мозга голос раздался в жалких метрах от них. Непроницаемый взгляд появившегося из ниоткуда Шото, казалось, даже не удивил блондина. — Я тебя сюда не звал, урод, — в своей манере огрызнулся Бакуго. — Мы договорились, — словно не замечая пустословных оскорблений, возразил Тодороки. — Я собирался извиниться, — понизил голос Кацуки. — А ты умеешь? — последовал равнодушный вопрос. Слева от головы Мидории в стену резко впечатался кулак, подрывая прожилки цемента. Изуку воскликнул больше от неожиданности, его не задело, но Шото тут же оказался перед ним, заслоняя от взбешенного блондина, чью руку сейчас сжал, остужая ту как будто взглядом, а не способностями. — Думай, что ты делаешь, — с угрозой в голосе. — Уже прошла неделя, половинчатый, — осклабился Бакуго. — Если ты готов сдаться, то мешать не буду, — выдернул он свою руку. — Я готов бороться, а тебе даже не стоит. Ты думаешь он выберет тебя? — стены отразили раскатистый смех. — Ты даже на человеческие эмоции не способен! — Зато у тебя они бьют через край, — спокойно парировал Шото, краем глаза ловя на себе озадаченный взгляд притихшего Изуку. — Хотя даже не можешь нормально выразить свои чувства. Ты неуравновешенный, не умеешь сдерживать собственный гнев и можешь навредить ему. Я тоже тебя спрошу. Ты думаешь, он выберет тебя? Бакуго бросил длинный непонятный взгляд глаза в глаза. Но отчего-то невесело усмехнулся. — Хах, а ты даже постоять за него не сможешь. Это ведь ниже достоинства твоей высокомерной задницы — ввязываться в драки! Беспокоишься о папочкином имидже? Что ты ему дашь? Ты как хуев робот. Даже, блядь, не смеешься. И ты мне говоришь о выражении чувств? Шото на это замолчал. — Давай, скажи Деку свою сопливую речь, я подожду, ублюдок! — дерзко перешел на повышенные тона Бакуго, тыча пальцем в застывшего рядом Изуку и заводясь с пол-оборота. — Не можешь?! Тогда какого хуя ты меня в этом упрекаешь, когда сам на сраное ледяной изваяние похож? Ты вообще улыбаться хоть умеешь, придурок? Или только пафосно лупиться на меня? Когда его трахать собираешься, тоже будешь делать такое постное ебало? Ответ последовал незамедлительно в виде крепкого удара в челюсть от разозленного Изуку, от которого запрокинулась многострадальная горячечная белобрысая голова. По взгляду Бакуго было видно, что чего-то такого он примерно и ожидал. Сплюнув сукровицу, он флегматично уселся на асфальт, вяло доставая пачку сигарет из заднего кармана брюк. По сути, он даже не отрицал, что сказал лишнего. А если быть совсем честным, ему самому стало противно от своих слов. Мидория лишь поочередно бросил на парней яростный взгляд и молча ушел, нервно дернув рукой на оклик Шото. Той ночью Изуку так и не смог уснуть. До зари ворочался в постели, о чем-то озабоченно думал, известном только ему одному. Возможно, неверующе пытался переварить услышанное или разобраться в себе. Ясно было одно — он находился в тотальном замешательстве. Он никогда не скрывал, что ему нравятся парни, но и не говорил об этом преднамеренно. Пожалуй, об этом знали только мама, Всемогущий, к которому он доверчиво обращался за советами по любому поводу и без того проницательная Урарака, имевшая когда-то неосторожность признаться в своих чувствах к Изуку. В прочем, Изуку и не знал насколько «читаемым» он казался окружающим. Он всегда был добрым, отзывчивым, искренним и покладистым, готовым всегда прийти на помощь, умеющим выслушать, утешать и простить. Его не удивляло, что окружающие – те из них, что не путались в собственных предрассудках, - безотчетно тянулись к нему. Он понимал, как бы люди ни строили стены вокруг себя, как бы ни силились казаться суровыми и неприступными, им всем поголовно всегда не хватало его неподдельного, настоящего тепла и непринужденной бескорыстной заботы, за которую он никогда не просил ничего в ответ. Наверное, именно поэтому он хотел стать для них героем № 1.