Выбирая эгоизм

Конец учебной недели подступался очень затяжно. Будни поглотили бесконечные тренировки, подготовки к промежуточным тестам, игры в гляделки и нелепые оправдания якобы незаметного бегства… Близились долгожданные выходные, а Мидория будто был совсем не рад этому. С каждым днем его тревога усиливалась. Коротая вечера за подготовкой к занятиям со старостой, он иногда приходил за помощью к Урараке. В рассудительном прощупывании ее смекалистых советов и независимых точек зрения, своими пространными формулировками он старался не увлекаться, чтобы не навести ее на тайны, раскрытия которых боялся. Юноша пугливо искал рескрипты своих чувств, а когда находил их в задумчивом чувственном профиле, что благородно обрамляли послушные волосы багряных и платиновых оттенков, и в волевом взгляде блондина, все так же хронически взрывоопасного, но от того не менее будоражащего уступчивую фантазию веснушчатой головы, тогда Изуку все больше закрывался в себе, не находя в себе силы определиться. Однако, может быть, Мидория и был запутавшимся и заплутавшим законченным романтиком, но он никогда не был трусом. Он принимал окончательное решение с таким чувством, будто прыгал с небоскреба на оживленную магистраль без экипировки. С этим же чувством он незаметно подсунул две короткие записки в карманы чужих пиджаков, пока озорная братия однокурсников умчалась в спортивный зал, утешая тормошащий его внутренний голос мыслями о том, что так будет правильно. До самого вечера он почти ни с кем не разговаривал. Витал в облаках, пока поздно, когда спустились безмолвные сумерки, не вернулся в свою темную комнату. Контрастный душ лишь слегка освободил горячую голову. Апатично стянув банный халат и, как-то безучастно ко всему миру, плашмя упав в разворошенную кровать, он раскинул руки и уставился стеклянным взглядом в потолок. Сожалел ли он о своем поступке? Да, определенно. Его мучила совесть, его одолевала раздирающая тоска, его снедал стыд… — Деку! — в его комнату с грохотом, не церемонясь, вихрем ворвался заведенный Кацуки, пригвождая тьмой своих зрачков ее хозяина к постели и выбивая почву из под ног. — Я задам только один вопрос, — стараясь, держать в узде свой норов (к слову, не очень удачно), он скатывался в грудное рычание. — Чо это за…? Что это значит? Всполошенный внезапным появлением парня и сбитый с толку, Изуку таращился на знакомый клочок бумажки, который сам же сунул днем в карман Каччана. Мелкий корявый почерк выводил нестройные обрывки фраз: «…не чувствую того же, что и ты и не могу ответить взаимностью… Надеюсь, ты меня простишь. Твой Деку». Бакуго, явно взбешенный, тяжело втягивающий носом кислород, весь взъерошенный, похожий на злого воробья, он честно пытался держать себя в руках. Было, конечно, ясно, что он не станет причинять вред Мидории и его гнев не был направлен конкретно на мнущегося сейчас парня на постели, который пытался выхватить взглядом какую-нибудь одежду, но оспорить написанное в записке он совершенно точно намеревался. Изуку молчал. Словно желая уменьшиться, он потянулся за одиноко лежащим халатом, зябко ежась и молча надевая его. Ему нечего было ответить. — Просто… — опять срываясь на повышенные тона, начал Кацуки, но насильно унимая громкое дыхание глубокими выдохами, уже более спокойно произнес, — Я не верю тебе. Мидория в который раз опустил взгляд. — Посмотри мне в глаза и скажи, что ты ничего не почувствовал тогда в тренажерном зале, — тихо попросил блондин. — Посмотри на меня и скажи, что не почувствовал того же… что и я. Что ты… не врал в записке, — его глаза от чего-то влажно заблестели, а голос впустил хрипотцу. — Просто скажи мне в лицо, что я тебе безразличен и я уйду. Я обещаю. Изуку замер, пропуская через себя заметное, хоть и тщательно скрываемое, отчаяние чужого голоса. — Я просто прошу тебя, пожалуйста… не спеши… — блондин осторожно подошел ближе и аккуратно взял подрагивающие руки Мидории в свои. — Скажи мне, чего ты хочешь и я дам тебе это. Я обещаю. Я готов меняться ради тебя. Я хочу измениться ради тебя, Деку. Даже… готов… отпустить тебя… если это сделает тебя счастливым… Только ответь мне, ты правда ничего не чувствуешь ко мне? На глаза Изуку начали наворачивать слезы, его плечи мелко затряслись. — Не плачь, — Бакуго целомудренно коснулся губами его лба. — Тебя никто не гонит. Я готов ждать, сколько потребуется. Судорожно всхлипывая, Изуку уткнулся в его грудь, доверчиво потераясь о футболку поалевшим носом. — Я… люблю… — начал было блондин, но тут же обернулся на слабый стук и последовавший за ним скрип двери. Свет из коридора одарил ореолом вошедшего в комнату Шото и с торжественным трагизмом упал на мрачного Кацуки, за спиной которого жался Изуку. Тодороки медленно опустил взгляд, прикрывая веки и незаметно впиваясь когтями в свои ладони. Словно переводя дыхание и что-то обдумывая, он кивнул и, бросив вежливое «Прошу прощения», развернулся, чтобы уйти. — Шото, — Мидория порывисто бросился к нему, сгоряча хватая за руку и утягивая обратно, — ты все не так понял… — Все в порядке, Изуку, я все понимаю, ты не должен объясняться, — слегка печально улыбнулся он. — Я приму любой твой выбор. Для меня главное, чтобы тебе было хорошо. — Посмотри на меня, — робко попросил Мидория. Когда Тодороки поднял взгляд, то, увидев заплаканное веснушчатое лицо, сразу бросил его испепеляющим и гневным на блондина. — Что ты ему сказал? — глубокий тембр спустился ниже, не суля ничего хорошего, а сильные ладони в защитном жесте легли на плечи темноволосого юноши. — Что тебя, нахрен, здесь никто не ждал, — по привычке ощетинился Кацуки, по-детски отворачиваясь от них. — Он обидел тебя? — уже нежнее спросил Тодороки, заглядывая в припухшие глаза. Мидория замотал головой, но замолчал. Его сердце слишком часто билось и он не знал, как поступить. — Хочешь, уйдем отсюда? — чтобы слышал только Изуку, спросил Шото. — Тебе незачем спешить с ответом, Изуку, — он заправил вьющуюся зеленую прядь за покрасневшее ушко. — Наверное… я совру, если скажу, что безропотно отпущу тебя в руки Кацуки, ведь… я люблю тебя, — поднеся узкую кисть изумленного Мидории к губам, парень поцеловал центр ее ладони. — И я понял... то есть... Я понимаю, что рано говорить о подобном, но я долго думал… в будущем… я хочу завести семью именно с тобой... Только один бог знает, какого труда Бакуго стоило сдержаться и не разнести взрывом все помещение к чертовой матери. — Если, конечно, этого захочешь и ты... Возможно, когда узнаешь меня не только как друга. — закончил Тодороки, все так же поглаживая маленькие зябнущие пальцы в своих руках. — Да, наверное, я поступил глупо, придя к тебе просить повременить с решением, после твоего отказа, но… Его едва слышную и будто обреченную усмешку оборвали, не давая договорить. — Хах! Так тебя тоже отшили, — довольно заявил Кацуки, складывая руки на груди. — Тоже? — озадаченно посмотрел на Изуку Шото. — Нам… надо поговорить, — наконец подал голос Изуку. — Втроем. Единодушие парней в этом вопросе было обоснованным. Когда Мидория обходительно и кротко попросил их присесть, а сам встал перед ними, облокотившись о рабочий стол, подходящие слова на его ум отчего-то сами не пришли. — Я… должен извиниться, — пролепетал он. — Изуку? — позвал Шото. Его непонимание сейчас было идентично тому, которое читалось на лице блондина. — Вы видите меня… лучше, чем я есть на самом деле, — решил объясниться Мидория. — Я так не думаю, — твердо перебил Кацуки. — Я эгоист, — снова захлюпал носом Изуку. — Я не могу… Я… влюблен. Не могу разобраться в своих чувствах. Я эгоист! Я не достоин ваших чувств! — уже срываясь в истерику, крикнул он, будто, наконец, выплескивая все накопленное за эти непростые для него дни. — Я не могу понять, к кому меня тянет больше. Это неправильно, я не должен… Мне просто лучше не быть рядом с вами. Я поступаю плохо! Меня тянет… Я… ничего не могу с собой поделать, — снова заплакал юноша, топя слезы в ладонях. На его плечи легли руки — утешающие поглаживая по спине, по волосам, мокрым щекам — заставляя прийти в себя. — Ты не прав, Деку. Я не встречал никого более заботливого и… жертвующего, чем ты. — А вот я эгоист, Изуку. Тебе ведь нужны мы оба, так ведь? Я готов смириться с любим твоим решением, только чтобы быть рядом с тобой. Видишь? Не такой уж я и хороший. Виска коснулся смешок и чей-то поцелуй, а губы, лаская, накрыл чей-то мозолистый большой палец. — Нет, я думаю только о себе, — кудрявые локоны плавно колыхнулись от покачивания темноволосой головы. — Я вижу вашу ис-искренность, то, как вы честны со мной, но я не нахожу в себе сил… — Тебе и не нужно, — снова оборвал его слова Каччан. Переглянувшись с Шото, он добавил, — Ты можешь взять наши. Сколько угодно. — Только попроси и мы обязательно что-нибудь придумаем, — нашептывал в заалевшее ушко Тодороки. В утешающих прикосновениях Изуку сейчас казалось, что горячие руки были везде, чувство реальности неуловимо ускользало, тело степенно пробирало сладкое томление. Забывая, где находится, Мидория потянулся к губам Шото, даря поцелуй, разливающийся по ним как патока. Сбитое дыхание заставило ненадолго отстраниться и юноша привлек к себе Бакуго, который уже более настойчиво впился в его губы. Их всех затянуло в неразборчивые перетекающие ласки, туман в головах, казалось, заполнил дурманящим паром помещение. Трепещущие ресницы, веснушки, подсвеченные блеском луны из незашторенного окна, шелк и запах чьей-то теплой кожи, тихие вдохи, прохлада белых простыней… Изуку плавился в чужих объятиях, что будили затаившуюся, будто бы ждавшую своего часа, вязкую похоть. — Чего ты хочешь, Деку? — послышалось игривое и манящее. Распаляющееся возбуждение покалывало кончики пальцев Изуку. — В-вас… хочу… вас, — сумбурный стыдливый шепот, легкое головокружение, он как будто задыхался под толщей воды. Шото снова овладел его горячим ртом, проникая настырным языком все глубже, пока Бакуго, развязывая мешковатый халат, спускался мелкими поцелуями все ниже и ниже, попутно стягивая с себя одежду. — Скажи это ещё раз, — проходясь языком по чувствительным соскам, попросил блондин. — Я… я… — Шото нежно покусывал родинки на мочке уха, не давая трезво соображать, и опустил сильную руку на дернувшийся член Изуку. — Х-хочу… — Чего ты хочешь, Изуку? — Вас, — протяжно простонал Мидория, когда его головки коснулся широкий мокрый язык ухмыляющегося Каччана. — Каччааа… До ушей донеслось приглушенное шуршание одежды и чего-то в прикроватной тумбочке, но у Изуку, если на чистоту, даже не было никакого желания выяснять его природу. Раздалось влажное хлюпанье и в ту же секунду зеленые глаза распахнулись. Его припухшего, требующего внимания сфинктера коснулись смазанные пальцы. Приятно массируя кольцо мышц, один из них медленно толкнулся внутрь, а его вставший член погрузился в жар рта Кацуки. Мидория потерялся в ощущениях. Импульсивно притянув Шото к себе, он стал постанывать в его рот, кусая тому губы, натыкаясь ищущей рукой на его пах. Под резинкой трусов каменел горячий член. Уже вылизывая чужой рот и закатывая глаза от удовольствия, Изуку беззастенчиво стонал в голос, он стянул чужие боксеры и припал опухшими губами к налившемуся кровью естеству Тодороки, который задрал голову, неровно и громко втягивая через рот накаляющийся воздух и зарываясь пальцами в зеленые вихры. Не совсем умелые, но чертовски приятные поступательные движения кудрявой головы напрочь сносили крышу. К одному настырному пальцу, двигающемуся в Изуку, прибавился второй, а потом и третий, растягивая податливые мышцы. К анусу приставили крупную головку, от чего Мидория пугливо замер, а когда Кацуки на пробу толкнулся бедрами, на зеленые глаза выступили мерцающие в темноте слезинки. — Все хорошо? — подавшись назад, Бакуго любовно огладил веснушчатую скулу, пачкая ту в неуловимо пахнущем вазелине. Шото вновь припал к обветренным губам, точно забирая боль себе и слизывая слезы со сверкающих ресниц. Уловив слабый кивок, Кацуки снова двинулся вперед, давая Изуку привыкнуть. Внутри было так узко и горячо, ощущения ударили поддых, заставляя дрожать от наслаждения, что приковало острый взгляд Тодороки. Слабовольно распахивая рот, сводя светлые брови домиком, полуприкрыв глаза, Бакуго становился таким соблазнительным, даже милым, каким еще его никто не видел. Шото, забывшись, нагнулся вперед, накрывая его губы тягучим, увлеченным поцелуем, а, отстранившись с характерным чмокающим звуком, он замер, осознавая свои действия и уже морально готовясь к крикам или истерике. Бакуго с секунду ошарашено смотрел в такой же шокированный гетерохром и вдруг резко дернул парня за шею на себя, увлекая в страстный, голодный, необузданный поцелуй, жадно сминая чужие тонкие губы и в диком экстазе мощно двигая бедрами под бесстыдные мелодичные стоны Мидории. Происходящее было похоже на одержимость. Отрываясь от Шото, Бакуго запрокинул голову, ритмично доводя Мидорию до исступления. По его мускулистому телу стекал блестящий пот, накаченная грудь эротично вздымалась, а звуки, которые он издавал, связывали Шото по рукам и ногам. Осторожно присев за его напряженной спиной, Тодороки окунул пальцы в чавкающую импровизируемую смазку и толкнулся одним из них в анус Кацуки. Тот настороженно замедлился. К одному массирующему сфинктер пальцу прибавился другой, от чего блондин вовсе остановился, прислушиваясь к новым ощущениям. Шото, одной рукой уже поглаживая член кусающего губы Изуку, который накрывал его руку, в полузабытьи бессвязно шепча имя Тодороки, продвинул пальцы в Кацуки глубже, находя тугой комок нервов. Бакуго дернулся, машинально насаживаясь на пальцы еще сильнее. Под хриплое сбившееся дыхание блондина Шото вынул пальцы. — Сссука, — донеслось в ответ недовольное шипение. — Потерпи, — по-свойски заставляя того наклониться, попросил Тодороки и приставил истекающий смазкой член к его анусу, плавным движением сразу входя до основания. Бакуго задохнулся, не зная, куда себя деть — он пылко двигался в стонущем Изуку, машинально насаживался на толстый член в своей заднице и внезапно звонко, тонко и развратно воскликнул. Прижавшийся к нему со спины, Шото пихнул ему свои пальцы в острозубый рот, заставляя их посасывать. — Сделай так ещё раз, — остервенело толкаясь в блондина, потребовал парень. — Б-блядь, почему он увеличился в моей зааахха… — снова переходя на высокий крик. Тодороки будто сорвался с цепи, властно надавливая между мокрых лопаток, он стал мощно долбиться в накаченный зад словно металлический поршень и вцепился обслюнявленными пальцами в напряженные ягодицы, второй рукой нашаривая руку Мидории, чтобы сплести их пальцы. Все еще быстро двигаясь в Изуку, Бакуго утянул того в раскаленный пошлый поцелуй, чувствуя его острые ногти на своих плечах. — Пожалуйста, пожалуйста, ещё, — хныча, просил Изуку. Обезоруживающий экстаз подводил его к краю, заставляя скулить, пока Кацуки вылизывал его соленую шею, надрачивая тому рукой. — Да, блядь, да, да, сильнее… — Бакуго почти рычал, от того, как его заводили низкие стоны Шото на собственным ухом. Комната будто двоилась в глазах, быстрые шлепки кожи о кожу просто оглушали, в спальне чадил стойкий запах секса, и первым не выдержал Мидория, едва ли не теряя сознание от оргазма и, немо распахивая рот, содрогаясь в животной истоме. Чуть ли не одновременно с ним, почти крича от ощущения ритмичных сокращений ануса на своем члене, кончил Бакуго, открыто подставляясь под движение бедер Тодороки. Шото потребовалось еще с десяток мощных толчков, чтобы обильно излиться на поясницу выдохшегося постанывающего блондина, который всем своим весом прижал Изуку к постели. Загнанно дыша, Шото дотянулся до валяющегося на полу полотенца и вытер им собственную сперму с Кацуки, огладив и еще пару раз сжав его округлые ягодицы длинными пальцами, услышав в ответ неразборчивое мычание, и упал рядом на кровать, давая встать блондину. Бакуго, мягко выскальзывая из переводящего дух Деку, благодарно поцеловал его во вьющиеся слипшиеся волосы. Взяв все то же видавшее виды полотенце, он стер со своего пресса его сперму и, бережно обтерев покрытый веснушками подрагивающий живот, уже почти вырубаясь, улегся с другой стороны, пока Шото перехватил ослабевшую руку Изуку, покрывая ее мелкими беспорядочными поцелуями. Горящие в темноте голубой и карий глаза встретили сонный слипающийся взгляд Мидории. — Спи, — безмятежный шепот — последнее, что они услышали перед сном. Самым крепким для всех за долгое время.