Заточка

My steps, within Three feet, elsewhere They say, don't dare Don't leave that square

Чудовищно тонуть в воде; страшнее всего, когда умеешь плавать, но холодная пучина и ощущение, которое в детстве объяснялось наглыми мертвыми пальцами русалок, зло щекотавших тебя, тянут магнитом. Что там, в омуте тёмного дна? Страшна не столько смерть, сколько её последствия для живых: твой прогорклый смрад, вздутие, разложение; оттенок твоих конечностей, частей анатомии четвероногой мрази, тела. Сколько денег нужно отдать, чтобы похоронить нечто, похожее на твоего когда-то знакомого? На небесах нет ничего: природа выкинула тебя и вернула себе своё; ничего особенного. Дятел знал это слишком ясно для детского ума, с той секунды, когда наслаждался, будучи пятилетним, криком мальчишки, его задыхающимся бульканьем; горькое пластиковое пиво издавало похожие звуки, а её разбивала резь света от солнца — коричневые бензиновые крапинки. Синяк под глазом пищал при улыбающихся морщинах беззубого ребёнка, который подцеплял острым взглядом болтающееся тело другого ребёнка. Еврей самоликвидировался, словно поощряя «святило» каждого скинхеда, включая и отца Дятла. «Может, после этой новости папка хотя бы сегодня меня не отхуярит?» Да, мальчик был прав, но лишь отчасти, ведь кулаки Геннадия Александровича в то же самое время стали такими же холодными, как и тело утопленника, но с одной разницей: как только Дятел мелкими прыжками отскочил в сторону родной халупы, предполагаемый труп вытянула из воды какая-то шустрая женщина, которая была невероятно перепугана, громким криком это подтверждая. Отца Дятла похоронили на третий день: его нашли на полу; чрезвычайно огромная туша с короной из выбитых металлических или черно-коричневых зубов, а лужа из пены была его плащом. Старик отправился в иллюзорную пародию на ад: в небытие природных чар. Закапывали его часа два: у Вани подгибались разбитые, подгнивающие коленки. Боря грозно тряс его за плечо: «Только попробуй заплакать, сучонок, Дятловы сопли не распускают». В этот же день старший брат побрил младшего до такого скрипа, что у того аж где-то треснула кожа от охотничьего ножа: с ним недавно Борис ходил на кабана, и у них целых две недели было, что жрать, пока в мясе не завелись опарыши. Но дети, как единственные добытчики при очаге, собранном из бычков материнских сигарет, время зря не теряли, как и ресурсы: на этих нехитрых существ они наловили рыбы. Собирали их через рвотные позывы голыми руками в банки, найденные у покинутых домов с пластилиновыми иконками рядом с выпуклыми сырыми дверьми. Рыба была как ботинок, резиной переваливаясь на тарелке, а ведь, может, и у неё была семья, и вот поэтому она такая: даже мёртвая, прошедшая тепловую обработку, боролась за жизнь. Может, у неё было какое-то особое предназначение, а её сожрали и оставили только тонкие острые кости. — Ванечка, гляди, лягушонок! — кричит мелкий и единственный наследник Бориса, племянник, тёзка Дятла. Широкий розовый детский рот с чёрными зубами в синюшных ладошках держит крошечную жабу, и только её клювик торчит из капкана пальцев: тюрьма, чтобы не выпрыгнула. Старший улыбается, перехватывая сачок и размахивая им, словно флагом. — Ты же понимаешь, что твои темки ничего хорошего не прихуяривают, ебло, — Борис грузно сидит в одних плавках на бетонном блоке, одиноко обитающем в песке, пока его, явно неприязненно, отчитывает Игорь, ещё не сдохший дед семейства. — Мы только похоронили Генку, а тут ещё ты со своим ларьком. Надо же понимать, что все тут держат узбеки. Мужчина презрительно сплёвывает, потирая седые виски, задевая татуировки — черепа с лицами крылатых младенцев ниже. Его лицо было сдвинуто влево, впавший нос, как крутая горка, в обрамлении полуоткрытых глаз и россыпи округлых красно-бурых шанкров. Стесняется звания, которое дали при отсидке. Родных детей при таком «букете» старому не удалось увидеть, зато приёмных было аж трое, и ещё двоих ему удалось разложить по цинковым гробам. Боря лишь хохотнул, его лысая башка и огромный нос жирно блестели на солнце. Он наблюдал за единственным сыном и младшим братом, потирая в руках полотенце, на котором бегали сто с чем-то мультяшных собак. Его беременная девка таскалась по мелководью, удерживая за руки дочь, которая грустно глядела в грязный песок на дне. Дятел знал только две вещи тогда, гладя лягушонка по маленькому тельцу, пока тот смиренно сложился у племянника в руках: что он любит маленьких братьев меньших и что старших нужно слушаться. От первого знания пришлось отказаться в угоду второго в будущем. Нюрочка «Негде пробу ставить», «Идеал славянской бабы» Яковлева отсосала Дятлу в самый прекрасный период его жизни, цифры которого стыдно даже называть. Парень как раз вымахал больше всех и наконец-то начал носить почётный клич, образованный от фамилии. Тогда, конечно, больше мальчика привлекали не губы «малолетней давалки», а тусовки с пацанами, а особенно компания никостасовского «протеже»: Ромы, который не был похож на отчима внешне, но его только зарождавшаяся личность почти не отличалась от внутреннего мира Никостаса. Если бы Дятел хоть на йоту научился изучать своё прошлое поведение и анализировать свои детские фантазии, справедливо было бы сказать, что Ник был его первой привязанностью, влюблённостью. Мальчика с мёртвым отцом. — Чёрт, зубы, — шипит хрипло. — Ну прости, — говорит через нос, — у тебя тут тяжеловато ухватиться. Либо она обиделась, либо права, но удовольствия от мокрых поглаживаний языком Нюры нет, мальчик хочет, чтобы это поскорее кончилось: пиво выветрилось, а тяжелее ему пить не дают сегодня. По холке льётся тёплый пот, который вызывает мурашки, и отчего-то в душе наливается ком: «Господи, вот бы это кончилось». Нутро сопротивляется, но мысли о том, чтобы уважить братков новым достижением, ликуют, заставляя продолжить этот неправильный танец телодвижений. Запястья подрагивают от бури странных эмоций, пока всё окончательно не уходит в ступор. — Ты, ебать, какой долгий, — она отрывается. — Ну да, не скорострел, — хорохорится сквозь растущую горькую пелену, желая скрыть это неуправляемое чувство, которое он физически испытывает. После этого он плакал впервые, зажимая зубы, зарывшись в кусты наугад. Спирт с водой — единственный свидетель этой картины. Хотелось отмыться и, может, утопиться. Преступные слёзы бились о сухую землю. В будущем, конечно, Дятел скажет какой-то сердобольной девчонке на вписке в пьяном угаре: «Я никогда влагу не разводил, всё в себе, всё в себе», и, конечно, она ему потом дала, ведь её снесло так, что всё равно, согласна или нет. Тогда Ване будет уже шестнадцать лет, и перед этим ему отсосал такой же «готовый» Штырь у «сральни». Люди превратятся в пыль, а он не отстанет. — Ну, мы слышали, — улыбается Никор. Ему восемнадцать: шрам на всю правую щеку в окружении вороха веснушек. Дятлу всё ещё недостаточно лет, его лоб горит, губы сушит от вчерашних слёз, ещё чуть-чуть — и вырвет, ещё немного. Мерзкий выпад Никора подхватывает весь пёстрый ворох пацанов на скамейке, и только Рома задумчиво курит, его двенадцатилетнее, ближе к тринадцати, лицо скрючивается. Ему нравится Нюра, может быть. Вчера, перед всей вакханалией и побегом Дятла, подросток показывал младшему свои рисунки. Он был пьян, добр и ярко улыбался. Ваня, чёрт возьми, очень сильно хотел дружить со старшим. Он был «крутой», такой весь правильный, и его любил Никостас, как своего сына. Он завидовал и так желал точно такой же связи. — Пошли сегодня пиздить яблоки, — толкнул его, прошло минут сорок: все разошлись; и, словно побывав в чужом ухе, Рома заглянул к Дятлу, ещё раз дотрагиваясь его плеча для уверенности. — Пошли. У тёти Люды Сперанской был садик аккурат на одном из берегов озера, на котором в это время был уже туман. Спертый воздух окутывал лица мальчишек. Яблоки, обвитые нежными розовыми пятнами, торчали из холодной мокрой травы. Воры лежали, и их крошечные тела скрывали тонкие линии луга, а тень одной из многочисленных яблонь окидывала небо аортами своих ветвей. — Как ты думаешь, в чём вообще наше предназначение? — резко, вполголоса спрашивает Дятла Косогоров. Дятлов полусонно прикрывает глаза и громко, смачно кусает фрукт. Он не знает, что ответить, но думает, и его мысли смешиваются в одну звонкую кашу. В голову влетает: «выжить», но он отгоняет это резкое слово. — Очистить Россию от «ебанных нариков» и «детоебов» и ещё? От всякой грязи? — Наверное, но Маня говорит мне, что это всё чушь, ведь только Бог может быть судьёй, — Рома, отвернувшись, бубнит. Его голос пронизан беспокойством. Дятел злится, ведь с молоком отца он впитал, что настоящий патриот своей страны, «чистый человек», должен нести ответственность и не давать «всякой мрази размножаться на родной земле». А ещё Бога — нет. И всё это глупо, и всех этих «боголюбцев» надо убивать в зародыше. — Твоя Маня — дура, — выплёвывает он. — Наверное, ты прав, — грустно разворачиваясь, говорит Косогоров. — Они постоянно спорят с Никостасом, и вчера он её снова ударил. Его блёклые глаза и увядающая точка зрачка смотрели как будто сквозь Дятла. — Она даже сказала вчера, что я всего лишь ребёнок, но я же совсем уже не ребёнок, — продолжает он, не отводя почти немигающего взгляда от Ивана. Даже будучи двадцатилетним, Дятел никогда бы не признал, что они и правда тогда были всего лишь детьми. Никостас считал их взрослыми — значит, так и было, это аксиома, и другого не дано. Даже Борис считал его достаточно зрелым, потому что доверял ему таскать везде младшего Ваньку. — Мы уже взрослые, — кивает в ответ Дятел и продолжает, — а Маня твоя — тупая дура. Он высовывает язык и неловко смеётся.

***

Младший Ванька быстро растёт и легко вливается в «тусовку» «правых ребят», вскоре он даже получает собственное прозвище. Все зовут его «Таракан» за вездесущий нос. А ещё он часто подрабатывал в магазине своего отца. Дятел любил пинать коробки у брата на малюсеньком складе позади основного зала магазина, пока племянник работал не покладая рук, хотя сложно описать это именно так, потому что народу в их посёлке было совсем уж немного, и желающих зайти, прикупить чего-нибудь, почти не было. Частенько «продовольственный рай» посещал и Штырь, лучший друг Дятла, получивший такое прозвище благодаря «заслугам перед Отечеством», как выразился тогда его отчим. Сегодня его появление в этих стенах не было случайным: нужно было прикупить горючего и закуски на стол в связи с присоединением нового члена к молодой части бригады. «Мойша», а ныне парнишка с прозвищем «Славян», был признан «свойским братком» благодаря прибытию его отца, который оказался «потомственным чистокровным славянином». Так что Слава, будучи с ног до головы в шрамах от постоянных склок и побоев, был переобут на сторону «правых». — Нахуй этого чернявого приняли, а если его старик пиздит, как дышит? Блять, да они все выглядят как евреи, — шестнадцатилетний Дятел, достигший уже своей максимальной точки роста, сидел, опираясь своим огромным туловищем об стену, на той же смятой коробке, которую недавно самозабвенно пинал. Его длинные ноги, обросшие грубым мясом мышц, были широко расставлены. Он потянул руку ко рту, желая сорвать заусенец с пальца. А между бровей залегла одна большая и глубокая морщина. Косогоров в это время искал коробку с алкоголем, которую ему оставил Борис. На заднем плане шуршал Таракан, складывая различные виды сушёного и солёного в пакет, чтобы было чем закусывать градус. — Это воля Никостаса, — безразлично, пожимая плечами, ответил Штырь. — Его слово — закон. Дятел стушевался: он слишком уважает Никостаса, чтобы сказать что-то против. Теперь он просто надеялся, что будет меньше пересекаться с раздражающим парнишкой. Вскоре провизия была укомплектована и совместными усилиями доставлена домой к Дядьке, где всё празднество проходило. Там же Славяну уже набили его первую наколку с «пожеланием удачи». Дятел же широко налегал на водку, что отражалось на его юном лице: оно было всё алое, а рыбьи голубые глаза были настежь заполнены чёрными зрачками, а также периодически косились в сторону «новоприбывшего», открывая маленький кусочек жёлтого белка: юноша уже был бритый, и его череп — розовый, почти малиновый, от чрезмерного нажатия на хрупкую черепушку. Парень был тощий и какой-то маленький, неказистый. Щёки впалые, а глаза огромные, как у побитой собаки, но лишь формой. Взгляд был абсолютно безразличный. Пустой. Это раздражало, и с каждым новым глотком — всё больше и больше, доводя до бешенства. С виду он был младше, а с другой стороны, что-то было в его чёрном взгляде. Два совершенно разных оттенка одного цвета: настолько, что контраст легко читался. Дятлу захотелось смешать это дерьмо воедино, и он, покачиваясь, встал и — отключился, а когда очнулся, его уже оттаскивали от окровавленного, всё такого же спокойного лица.

***

Два оттенка чёрного почти смешались воедино — правый зрачок был чересчур широкий. Его глаз стал похож на затмение: от радужки осталась только малюсенькая частичка, и зрачок затопил весь глаз. Зрение на ту сторону значительно ухудшилось. Приходилось прятать лицо от солнца, потому что его лучи причиняли режущую боль. Но ему было плевать — он и так звука произнести не мог, какой смысл расстраиваться ещё и из-за ухудшения зрения? Дятел после того случая начал только больше доставать его и издеваться. У Славы не было ни одной мысли в голове по этому поводу, он вообще по жизни не удивлялся ничему, не радовался, не грустил, ему всё равно. Всё равно на то, что происходит вокруг. Всё равно на то, что его больше не бьют и не считают чужаком все, кроме одного обидчика. Тот случай в детстве стал для него основополагающим: как будто что-то всё-таки утонуло тогда в том озере. Запах бальзама «Звёздочка» ударял в ноздри, но тут же его перебивал пудровый запах духов, смешанный с затхлым ароматом сигаретного дыма его бабушки — Сары. Она была высокой черноволосой женщиной без единого проблеска седины за шестьдесят. У него были её глаза, которые также были овиты ворохом редких ресниц. Он жил с ней, потому что у неё была еда и свободная койка на кухне. Его же мать не любила оставаться подолгу дома и уж точно не хотела бы давать своему сыну хотя бы немного денег, а работы в посёлке или деревне (их обыкновенно путали, потому что в одни года это была одна административная единица, в другое — иная) у них не так уж много: да, иногда Слава ездил в город на халтуру, прогуливая школу, в которой его держали на тройках в конце класса. Иногда он развлекал старуху-физичку: она орала, оскорбляла, унижала, а он молчал, и так без остановки все часы, которые ей выделили на помощь ученикам освоить программу девятого класса и наконец-то выйти оттуда в ближайшее в районе профессиональное училище. — Сыночка, милый, ты чего приуныл? — у неё был лёгкий акцент, который упрямо перекатывался по языку, и сигарета Сары теплилась в её старческих тонких руках с лёгким французским маникюром, который она делала с помощью белого карандаша: с виду ему было столько же лет, сколько и ей самой. Славян, оторвавшись от внутренности кружки, которая была плотно схвачена его рукой, поднял на бабушку голову и, наклонив её тут же на бок, несколько раз мерно кивнул. Женщина закрыла форточку с громким хлопком и треском рамы. И тут же резким движением, закидывая сигарету в пепельницу, которая залетела туда, словно падающая звезда… — Малыш, ты же понимаешь, что ты можешь всё-таки рассказать, кто тогда так сильно тебя ударил? Её красные, напомаженные, морщинистые губы улеглись в небольшой серьёзный оскал. Женщина легко шебуршала подушечками пальцев, горячими после интенсивного курения. Славян отвернулся от неё: не важно. Зачем об этом думать? Для чего с этим разбираться? Эти размышления прервал стук в дверь, на который тут же сорвалась, прихрамывая, Сара. Слава, предприняв попытку встать, тут же был посажен обратно лёгким нажатием на плечо. — Я открою. Из коридора послышался щелчок и скрип двери, и громкий наглый голос. Это был Дятел. Он как будто всегда приходил, как только его вспоминали, будто обладая экстрасенсорными способностями. — Здрасте, а можно Славяна? — ни капли уважения с нотой пренебрежения. — Милый, тут какой-то мальчик, — послышался голос бабушки. В ответ она получила лишь тишину и глухой звук шагов. Слава потянул на себе задравшуюся майку ниже, напяливая на ходу мягкие резиновые шлёпанцы. Его голые плечи уже были покрыты несколькими наколками со значением. Митяй признавался, что больше всего ему нравилось забивать его, ну так, по секрету, потому что тот молчал и на всё был согласен. Кольщик мечтал уехать и открыть в ближайшем большом городе тату-салон. Сейчас же он тренировался на нерадивых глупых молодых телах. Славян закрыл дверь, кивнув Саре, что «всё хорошо», и одним шагом заставил Дятла отодвинуться от двери, вплывая глубже в холод подъезда. — Сегодня вечером на гаражах, Никостас просил передать, — Дятел обыкновенно проглотил букву «г», немного краснея от злости, от осознания «уродства» своей речи. Сразу захотелось сорваться и что-то ударить, кулаки чесались. Ненависть съедала, отражаясь на лице ходящими желваками. Что-то ещё было не так, подметил Славян, но его не бросило от этого в страх. Секунда молчания — и Дятел впечатал парня в бетонную гулкую грязную стену, зажимая того и переходя на угрожающий шёпот: — Хули ты молчишь, сука, воды в рот набрал? Если бы не Ник или Штырь, я бы убил тебя, раздавил тебе голову, мелкая лживая тварь. Я знаю, что твой отец пиздун. Яблоко от яблони, не так ли? Ты мразь. Славяну тут же прилетел удар под дых, но его это никак не тронуло, он чувствовал себя куклой под кулаками Дятла. Он задумался о смерти, потеряв способность дышать на момент удара и немного после него. Что, если он убьёт меня, что от этого изменится? Никостас восседал на капоте покорёженного автомобиля, из-под низа машины же торчали длинные ноги Дядьки, который громко шуршал инструментами, немного нервируя этим «основателя бригады». — Так, блять, пацаны, — пауза, он оглядывает пространство вокруг себя хмурым взглядом, — И пока ещё карлота. Славян потянулся, прислушиваясь. — Сегодня ближе к ночи у вас будет некое развлечение, — мужчина прочищает горло. — Славян, ты будешь за главного, с тобой Дятел и Штырь. Надеюсь, ты меня не разочаруешь. Старший Иван заметно сник, прокусывая щеку, сдерживая разочарование и горькую слюну злости. В голове звучало: «Слово Ника — закон», и так по кругу, будто успокаивая. Рядом стоявший Рома нисколько не изменился ни в лице, ни в позе. — И помни, Славянин: враг не имеет пола и возраста. Втроём они сели на автобус, чтобы, трясясь, доехать до конечной городской остановки, откуда через поле должны были дойти до ближайшего цыганского посёлка. Он находился в окружении болотистого озера и редкого леса. Гулкий лай собак сопровождал их спокойные негромкие шаги через дачные улицы. Перед этим Ник выдал Славе «говно»: отвёртку и маленький тупой короткий нож. «Этого хватит». Они дошли до кирпичных домов, через исторический район, и обратили внимание на первого попавшегося мальчика. Боковым взглядом угадывалась предположительно его мать за хлипким забором. Сквозь темноту горел уличный фонарь и тусклый свет в окнах. И пока Штырь и Дятел пошли искать в доме хоть что-то ценное, врываясь без спроса, Слава остался разбираться с живыми обитателями. Иван почувствовал, как холодный пот струится по его затылку. Тишина. Они всегда кричали. Дятел каждый раз наслаждался этим, а тут что-то было не так. Да, сначала он слышал хрип и нечто похожее на стон, повернувшись спиной к жертвам и мучителю. Но после… Они забрали несколько предположительно золотых украшений, пачку денег в белом конверте и резной портсигар. Прикрывая дверь и осматриваясь, парни заметили, что Славян курил на самой нижней ступеньке крыльца, свободно вытянув ноги. На руках у него были строительные «пупырчатые» перчатки, под которыми виднелись ободки резиновых. У забора лежали два тела с раздавленными головами: одно поменьше, совсем детское, другое побольше и женское. Штырь молчал, но в его глазах мелькало что-то вроде уважения, смешанного с осторожностью, будто он увидел в парне зеркало своей собственной пустоты. — Надо убрать их отсюда, — всё-таки решил разрезать тишину Штырь. Слава повернул голову, оглядываясь на своих пособников, потушил о ботинок сигарету и сложил окурок в пачку обратно. — Я видел рядом канаву, — вышел из ступора Дятел. Что-то ёкнуло у него в голове: Мойша никогда не отвечал на нападки, никто из бригады ни разу не видел его в деле, потому что при ударах Слава просто лежал и не двигался, они как будто избивали труп. Причём, когда парни шли на дело, Дятел долго ругался с непреклонным Штырём по поводу его идеи оставить новичку всё «мясо». — Ник сказал, что так надо. «Что, чёрт возьми, не так с этим парнем?» Никостас заметил чернявого немого мальчика ещё, когда тому было тринадцать лет, и его младший состав бригады использовал Славу как тренировочную грушу. Мужчина стал свидетелем замеса. Дятел всегда был заводилой травли: Нику было забавно наблюдать за неиссякаемой злостью подростка. Всей толпой пинали этого «Мойшу», а он не издавал ни звука. Не двигался и будто бы не слышал и не понимал. А на лице у него всегда было одно и то же выражение. И когда всем надоедало его избивать, парень вставал, отряхивался, будто ничего не случилось, и просто шёл домой. Никостас надеялся найти предлог и забрать подростка под своё крыло. И, когда нашёлся повод, Славян раскрыл весь свой потенциал. Обряд инициации был завершен, и чисто символически парень получил свои шнурки. Но он, конечно, не будет носить данный палевный аксессуар, меняя старые на новые. — Ты молодец, пацан, — прохрипел дядька, хлопая Славу по спине, получая в ответ кивок последнего. — А теперь гуляйте, парни, вы заслужили! Не будем мешать мы, старики, молодняку. Главное — закройте тут всё. Прохохотал и, махнув Никостасу рукой, они вместе с ещё другими старшими вышли из здания бывшего дома культуры, которое теперь использовалось как локальный спортзал. Младшие парни также разошлись по своим углам, оставив помещение в полумраке, где пахло потом, пылью и старым лаковым напольным покрытием. Штырь хлопнул Дятла по плечу, легко ухмыляясь короткой тонкой беззубой улыбкой. Иван кивнул, в голове у него крутилась липкая тревога, как будто он проглотил комок ила из той болотистой канавы, куда они скинули тела. Славян стоял в углу молча, и его чёрные глаза, те два оттенка, теперь казались Дятлу не пустыми, а глубокими, как омут из его детских кошмаров. И это бросило его в жар, но не как обычно от злости, а совсем в иной, незнакомый. Дятел тряхнул головой, пытаясь отогнать мысли, но они цеплялись, как опарыши в мясе цепляются за жилы. — Ник намекнул, что теперь он будет ставить нас троих преимущественно вместе, — тихо выпалил Косогоров. — Поэтому нам надо побрататься. Я — за. Дятел не спорил: что-то переменилось в его душе. И даже если бы он хотел, он не мог бы ничего ответить. Он просто кивнул.

***

Трезвость — это оружие, говорил Никостас. Но сегодня Дятел явно хлебнул лишнего. Водка жарко сосала, пульсировала в его венах. Веки не держались на месте, тяжело падая и не желая подниматься. Его олимпийка с закатанными рукавами плотно обтягивала крупные, широкие плечи. Они праздновали, «по-человечески», «по-свойски»: нагуляли ноги до нытья, до того, что те еле волочились. Опираясь на Славяна, только с виду тощего, он продолжал распевать песни заплетающимся языком и сорванным голосом, и только свалившись на песок, он затих. — А нахуя ты меня сюда привёл? Слава задумчиво сложил брови, тыкнув пальцем в грудь Дятла, но не касаясь, а просто указывая, мол, «твоё желание». — А, ну я как раз сюда хотел, да, молоток, — щербато улыбнулся Иван, выпячивая свои безумные пьяные глаза. Было темно, в водной глади отражались звёзды. Дятел прилёг, закрывая глаза и не задумываясь о своих действиях. Он почувствовал холод чьих-то обтянутых шуршащей тканью штанов ног. Выдохнув, он простонал от приятных ощущений от чьего-то освежающего тела. Мягкий приятный тянущий ком собрался внизу живота. Губы тут же пересохли. — Рома? — тихо прошептал он, но в ответ ему были лишь стрекот ночных насекомых в кустах и кто-то поменял под ним немного положение. Собрав все оставшиеся силы расслабленного пьяного себя, Дятел открыл глаза и попытался трезво осознать ситуацию, хоть и получалось так себе. Славян не сопротивлялся. Он смотрел вниз на лежащего на его коленях парня тем же пустым взглядом, что и всегда. Это взбесило. В голове Ивана вспыхнули воспоминания. Отец мёртвый на полу в пене. Брат Боря с ножом. Нюра с её мокрым ртом. И Славян, этот парень, который не кричал под ударами, даже не потому что не мог, а потому что ему было всё равно, который убил без звука. Как будто все годы злобы были лишь подготовкой к этому моменту, когда ненависть перетекает в нечто иное, более глубокое, более опасное. И чем ближе они становились в этой «бригаде», тем сильнее росло это чувство — парадоксальное, как будто равенство в их «только белом» мире, где все были «своими», только усилило внутренний разлад, сделав его невыносимым. Ты думаешь, что все уходят на дно одинаково и ты не исключение, но когда вдруг условия меняются и появляется кто-то, кто не тонет с тобой, а тянет наверх — вот тогда и начинается настоящий хаос. Иллюзия равенства ломается, и всё летит к чертям собачьим. — Хули ты молчишь всегда, сука? — выпалил Дятел, вставая. Голос дрогнул, не от злости, а от чего-то другого. Он перевалился, хватая Славяна за щёки, обхватывая его лицо, заставляя его встать. — Ты… ты меня бесишь, блять. Всегда. Но с того раза… с цыганами. Ты как жмурик, но… живой. Уёбок. Дятел вспомнил тот детский крик у воды, бульканье, и вдруг понял: Славян не просто выжил в озере, он стал им. Холодным, притягивающим, с тёмным дном, где ничего не видно, но так и хочется туда прыгнуть с камнем на перевес. Чтобы точно утонуть, чтобы точно сдохнуть. Чтобы оно сожрало тебя с потрохами. Его лицо, как всегда, было пустым — маска без эмоций, но, притягивая ближе, почти касаясь носами, Дятел заметил что-то новое. Может, в том, как Славян слегка повернул голову, когда почувствовал его прикосновение. Или в том, как его плечи, обычно сгорбленные от безразличия, теперь казались чуть более напряжёнными, как будто он ждал. Ждал чего-то от него, Дятла. Эта мысль ударила, как кулак в живот. Иван надавил на щёки Славы сильнее, ощущая подушечками границы чужих зубов, когда парень в ответ схватил его руку, больно сжимая запястье и пытаясь утянуть её ниже. Дятел расслабил её в ответ, отпуская, чем в дальнейшем и воспользовался второй парень, перекладывая свободную ладонь, легко перемещая хватку, себе на грудь, в то место, где особенно было слышно мерно бьющееся сердце и чувствовался твёрдый сосок, и в интимном жесте, поглаживая чужие пальцы, Слава, привстав на носки, ломая прямую кроссовок, дотянулся до сухих, пропитанных спиртом тонких губ. Дятел чувствует, как метафорический пар идёт из его ушей, как ему становится во мгновение горячее прежнего, хуже, чем от алкоголя, его мутит. И он не замечает за собой, как язык вторгается в ответ в чужой рот. Шатаясь, хватается свободной рукой за чужой пах, обводя очертания вставшего члена. Губы перемещаются на жилистую шею, языком касаясь плёнки, наклеенной поверх свежей татуировки, и спускаются ниже на торчащий из-под выреза бомбера кусок плеча. В какой-то момент Дятел падает на колени от невозможности удержаться на ногах, утягивая за собой Славу и прижимая того к себе сильнее, обхватывая за поясницу. Тот изворачивается, скидывая с плеч куртку, оставаясь в одной майке. Они снова целуются. Тяжёлое дыхание, приглушённое влажным ртом. Алкогольная пелена разорвалась, сменившись иной, более жгучей и ясной. Он кусал губы Славы, не в силах остановиться, будто пытаясь пробиться сквозь эту немую, равнодушную плоть к хоть какой-то реакции, к живому стону, залезть к нему под кожу, прямо в горло, нащупать ком и раздавить его. Но в ответ получал лишь учащённый пульс и звук разрывающихся слюнявых нитей. Татуировки на белой коже в лунном свете казались синяками, следами от его же прежних побоев. Дятел впился губами в один из контуров, резко отлипая от поцелуя — перевёрнутый крест у ключицы, — под языком пульсация сонной артерии. Враг не имеет пола — раздавленная пластиковая зажигалка, брошенная в бензин. Славян повалил его на спину, песок холодно и влажно впился в шею, в голову. Руки Дятла дрожали, обхватив мужские бёдра, сжимая и помогая плотнее на него усесться. И вдруг он замер, и вся ярость, всё бешенство схлынули, оставив после себя пугающую, блядскую, тошнотворную пустоту. Он смотрел на чужое лицо. На тот самый правый глаз — в тени которого совсем не было видно радужки, только чёрная бездна зрачка. На мокрые губы. На отсутствие страха, боли, ненависти. И Дятел понял. Понял эту тишину, которая поглощала его, как омут. Она была сильнее криков, сильнее боли, сильнее его злобы. Он утонул в нём, весь, и даже косточки не осталось, н-и-ч-е-г-о… Ничего Он извернулся, уткнувшись лицом в песок. Его тело била крупная дрожь, сухая, без слёз. Он ждал удара, пинка, хоть чего-то. Но почувствовал лишь осторожное, почти невесомое прикосновение к затылку. Холодные пальцы Славяна медленно провели по его слегка отросшему ёжику волос, затем легли на шею без давления. Проводя пальцем по выступающим вперёд позвонкам, которые будто бы тянулись, вытягивались вперёд от прикосновений. — Убери… — сипло и холодно выдавил Дятел, но не смог договорить. Не «руки», не «лапы». Просто: «Убери». Пальцы не убрали. Они остались там, холодные на его раскалённой коже. Звёзды над ними холодно мигали, отражаясь в тёмной пугающей воде. В той самой воде, где всё могло бы кончиться. Дятел зажмурился. И он знал, что самое страшное — это не смерть. А её последствия для живых. Твоё разложение и запах твоих обвисших, холодных, надувшихся чресел. И, к сожалению, вода срыгнёт тебя на сушу, как рыбу, которую ты жрёшь, оставляя лишь острые тонкие кости.

Will I always be here?