Оседая звёздной пылью на обсидиане

      Спокойствие медленно разливается по телу. Дыхание выравнивается, сердцебиение успокаивается.       Умиротворение.       Спокойствие.       И вера.       Чжунли сцепляет пальцы в замок в привычном жесте и просто дышит, позволяя разуму расслабиться вслед за телом. Потому что это путь к осознанию себя и внутреннему равновесию. А ещё возможность услышать своего Бога.       Восходящие потоки колышат волосы: сегодня Чжунли совершает еженедельный обряд на горе Тяньхэн. Основные приготовления уже окончены, за спиной разгораются благовония, на ухе покачивается серьга в виде четырёхконечной звезды – осталась только молитва. И именно эту часть обряда Чжунли любит менять на самопознание. Ему это как-то больше по душе, чем пустые молитвы ни о чём и обо всём сразу, едва ли имеющие ценность для Бога.       Даже занятно, что при таком отношении именно Чжунли их Бог выбрал и благословил.       Безусловно, это приятно. Это открывает многие двери, в том числе доступ к древним знаниям. Причём не только в архивах: Чжунли, кажется, начинает вспоминать что-то из жизней прошлых благословлённых. Он читал, что так бывает. И это поистине ошеломляет.       А ещё благословение позволяет наконец совершать обряды в полном одиночестве, там, где Чжунли хочется и так, как ему хочется. Без молитв и пустословия. Например, он первый за две сотни лет, кому позволили провести обряд на вершине горы Тяньхэн. И оно того стоит: здесь замечательный воздух.       Кто-то считает обряды Чжунли богохульством. Что ж, Чжунли и сам так думает. Однако несмотря на то что он один из немногих, кто по-настоящему видел Бога, перед которым так стелятся остальные, он всё ещё не считает, что должен ставить его превыше себя, своего благополучия, своего спокойствия и душевного равновесия.       – Ты ведь знаешь, что именно это мне в тебе и нравится, да? – раздаётся сбоку мягкий голос.       Чжунли тяжко вздыхает, но едва заметно улыбается.       – Именно поэтому ты каждый раз меня отвлекаешь? – интересуется он, открывая глаза и поворачивая голову. На краю обрыва сидит, свесив ноги и покачивая крыльями, Эфир.       Их Бог.       И улыбается.       – Мне нравится за тобой наблюдать, – пожимает он плечами. – Ты первый за долгие сотни лет, кто через веру и обряды познаёт себя, а не пытается выпросить встречу со мной. Это подкупает и интригует.       – Странный ты Бог, если обращаешь внимание в первую очередь на тех, кого ты не интересуешь, – усмехается Чжунли. Возможно, он немного зазнался от благословения, раз позволяет себе так общаться, но… Он с самого начала не был особо приветлив, если уж совсем честно. И несмотря на это, его тело покрыто божественными узорами, а под рёбрами теплится сила. – Или это твой способ очаровать меня и тоже заставить читать молитвы?       Эфир – до чего же красивое имя, да ещё и недоступное неблагословлённым – на секунду морщит нос, а затем снова улыбается. Он легко поднимается, закладывает руки за спину, лёгкой, даже игривой походкой приближается.       – Ну уж нет, – тянет он и полупритворно хмыкает. – Тогда ты станешь таким же скучным, как и все остальные жрецы. И не говори, что я не обращаю на вас внимание, ты вообще видел, какие в этом году урожаи?       Чжунли лукаво улыбается. Конечно, он в курсе о том, что Эфир в этом году отвёл два предначертанных тайфуна и немного сгладил дождливый сезон, который должен был затянуться. Что он в прошлом году очень вовремя наслал птиц, когда развелось саранчи. Что в позапрошлом избавил земли от засухи. Что то и дело происходят божественные исцеления.       Такие, как Чжунли являются проводниками, руками и глазами Эфира на земле. Мощь, которую он им доверил, призвана защищать, помогать, лечить и делать жизнь лучше и спокойнее. Если же жрецы не справляются или что-то находится вне их владения, Эфир всегда помогает. Всегда.       – Видел, ведь я сам помогал людям убедиться в том, что земли в пригодном состоянии, а с ближайшего склона не придёт напророченный оползень, – скромно улыбается Чжунли. Пусть многие и считают его богохульником и недостойным своего положения, обязанности жреца он исполняет беспрекословно.       Эфир присаживается на корточки близко-близко, смотрит весело, чуть прищурившись. От него веет силой, такой чистой и яркой, что под рёбрами что-то начинает благоговейно трепетать. Может, божественная мощь, дарованная Чжунли, откликается на присутствие истинного хозяина, а, может, это реакция самого Чжунли.       Он никогда не стремился стать благословлённым. Даже в жрецы пошёл, потому что так написано на роду. Но зато теперь каждый раз, когда Эфир – прямо как сейчас – легко касается пальцами подбородка, а потом проскальзывает ладонью на шею, приникая в поцелуе, Чжунли чувствует, что он именно там, где должен был оказаться.