Mein kleiner Rapunzel

Pov Autor Доктор Кауфман вздрогнул и с непониманием посмотрел на юного пациента. Тот вцепился в своего мужчину, а Том сидел, сжимая губы, чуть хмурясь и глядя в маленький экран аппарата УЗИ. Черно-белое изображение было в основном расплывчатым, но темное пятнышко – крохотный, ни в чем не виноватый малыш – вызывало чувство трепета в его груди. Это не может быть правдой. Но как же так? – Что вас смущает? – как можно более сдержанно поинтересовался врач. – Том! – слабый умоляющий голос Билла дрожал, он сел на кушетке, опуская свой свитерок, совсем позабыв о том, что его живот измазан гелем. – Я вернулся полтора месяца назад из армии, – тихо произнес Том, переводя взгляд на мужчину напротив. – Как такое может быть, что срок беременности почти вдвое больше? – Плодное яйцо размером примерно двадцать пять миллиметров, это около десяти недель, может, даже одиннадцати, но никак не меньше, – сказал тот, делая повторные измерения и убеждаясь, что не ошибся. Герр Кауфман повел седой бровью и посмотрел на Билла, который не мог и слова произнести и лишь подрагивал, сильнее сжимая руку своего мужчины, будто боялся, что тот вот-вот его оттолкнет. Боялся несправедливого суда над собой со стороны самого дорогого человека. – Ложитесь, пожалуйста, Билл, я проверю еще раз, – и холодный датчик снова заскользил по животику. Юноша прикрыл глаза, кусая губки, изо всех сил стараясь сдержать слезы. Но сильная рука не отпускала его дрожащих пальцев, теплая ладонь грела и давала надежду на понимание и поддержку. Том не спешил судить и рубить с плеча. Он, глубоко дыша, следил за всеми действиями доктора и поглаживал большим пальцем тыльную сторону ладони своего мальчика. А маленький червячок сомнений скребся в стену уверенности в любимом человеке. Он голосом его матери повторял только одну фразу: "Ты еще вспомнишь мои слова. И очень скоро", – и молодой мужчина пытался раздавить его, прогнать, перекричать мыслью, что Билл не мог его обмануть. Он ждал, когда врач успокоит поднимающееся в душе волнение. – Есть вероятность, что вы носите близнецов, но сейчас еще нельзя утверждать точно. Запишитесь на повторный прием через пару недель, – доктор Кауфман немного виновато улыбнулся юноше, но этого предположения оказалось почти достаточно: мужчина, держащий того за руку, чуть заметно улыбнулся и выдохнул. – А пока я не увижу многоплодность, ставлю срок десять недель, – врач что-то черкнул в карточке Билла и отложил ее в ящик стола. Билл дрожащими руками вытер живот салфетками, тихо поблагодарил, попрощался с герром Кауфманом и вышел следом за Томом, в которого вцепился тут же за дверью, обняв за талию и уткнувшись лицом в твердую грудь. – Я не изменял тебе! Правда, – прошептал он и с облегчением почувствовал надежные объятия. – Я верю тебе, Билли. Док же сказал, что, может быть, у нас будут близнецы, – мужчина ласково улыбался, поднимая за подбородок раскрасневшееся личико. – Это же здорово. Думаю, через две недели это подтвердится. Не может быть иначе. Билл мгновенно успокоился и снова засиял, улыбаясь. Домой они ехали, разговаривая о важном. Том настаивал на том, чтобы Билл взял академический отпуск в университете или перешел на заочное обучение, а тот сопротивлялся, утверждая, что еще рано, что еще можно походить на занятия, пока живота нет, пока это безопасно. Но мужчина был непреклонен, и юноша пообещал, что все сделает. Особенно эффективным оказалось обещание Тома лично позаботиться о том, чтобы Биллу ни в чем не отказали. Их жизнь переменилась. Все шло своим чередом, как и раньше, но между ними возникло нечто еще более особенное, чем всего несколько дней назад. Тепло прикосновений стало еще теплее, нежность поцелуев – еще нежнее, ласки – еще трепетнее и слаще. Они оба с нетерпением ждали того дня, когда им точно сообщат, что у них будет два малыша. И никто не сомневался в этом до того дня, когда в их уют и уединение вновь ворвалась Симона. Она не нарушила просьбу сына и пришла, когда тот был дома. Том немного растерялся, но на этот раз у него не было повода разговаривать с матерью холодно, тем более прогонять ее. И он пригласил ее в гостиную, предложил чай и сидел с ней, слушая рассказы о том, как она летала в Париж по каким-то своим делам, а заодно и пробежалась по магазинам, обновив почти полностью свой немаленький гардероб. Билл же, спускавшийся по лестнице, едва услышав голос женщины, вернулся в спальню и закрылся там. И все бы ничего, если бы ему до дрожи не хотелось шоколада, за которым он и направлялся на кухню. В холодильнике лежала плитка его любимого горького, и знание этого еще больше дразнило его чрезмерно возбужденный организм, в котором бушевали гормоны. Он сглатывал быстро накапливающуюся слюну, поглаживал животик и мысленно просил себя потерпеть. Но сейчас это сильнее его. Спокойный разговор в гостиной на миг прервался, когда мимо дверей пробежал желающий стать невидимкой Билл. Симона тут же напряглась. До сего момента она вела себя так, будто забыла о существовании юноши, но его появление всего на миг мгновенно ей об этом напомнило. – Он все еще здесь? – холодно спросила она. – Где же еще ему быть, – усмехнулся Том, поражаясь такой перемене интонаций голоса его матери, которая только что ласково улыбалась ему. – Действительно, у него же ни цента за душой! – Мам! Я давно уже понял, что для тебя важен статус и состояние, но хочу, чтобы и ты поняла, что для меня это далеко не главное. – Да-да, - устало закатив глаза, произнесла она. - Но я тебе не раз уже говорила, что этот мальчик не так прост, как кажется. Знаешь, сколько у него может быть таких богатеньких влюбленных идиотов, как ты? – этот выстрел попал точно в цель, и Том замер, глядя в серые глаза женщины. – Ты о чем? – спросил он так тихо, что Симона тут же просияла, поняв, что попала в точку. Это было похоже на жестокую шутку. Мужчина не знал, что и думать, кого подозревать, чему верить. В считанные секунды его личное счастье, которое жило между ним и Биллом, стало казаться полупрозрачным, зыбким, фантомным. Его мать знала, что Билл ему изменял? Или это она и подстроила, что все так выглядит? Она знала, что Билл может иметь детей, что может сделать Тома счастливым, и все равно пошла на обман? Или это совпадение? Не хотелось верить, что один из бесконечно дорогих ему людей обвел его вокруг пальца, как последнего дурака. И сердце болезненно сжималось, когда он думал об этом. – Неужели я права? – тихо выдохнула мать, приложив пальцы к губам. – Том, скажи мне, – она подошла к сыну, сидящему в кресле, и положила руку ему на плечо, – этот мальчик изменил тебе? – Нет! – на удивление уверенным оказался ответ. – Тогда почему ты так напряжен? Что случилось, дорогой? – и тон Симоны был неподдельно взволнованным. – Ничего не случилось… я так устал… – Том провел ладонями по лицу и посмотрел на нее снизу вверх. – Мне уйти? – Пожалуйста, – широкая ладонь накрыла узкую женскую, чуть погладила, и теплые губы поцеловали мягкую ладонь. – Я люблю тебя, мама, но Билла люблю не меньше, прости. И я сам разберусь, прошу, не дави на меня. Даже если я совершаю ошибку, – после этих слов последовала слишком длинная пауза, – я хочу ее сделать. – Я только надеюсь, что твое сердце еще можно будет склеить, – Симону все же не покидала уверенность в том, что все это действительно ошибка, что потом придется собирать осколки души ее взрослого, но для нее всегда маленького сына. – Я люблю тебя, – она поцеловала Тома в макушку с уже отросшими мягкими волосами и покинула квартиру. Буквально через несколько секунд после того, как закрылась дверь, в гостиной появился Билл. Он держал в руке большую шоколадку и откусывал прямо от нее. Но когда его взгляд остановился на Томе, во рту стало пресно и совсем не до лакомства. Плитка была отброшена на журнальный столик, а юноша опустился на колени на ковер перед любимым и погладил его сцепленные в замок руки. – Том, что случилось? – спросил он осторожно, глядя доверчиво в глаза. – Ничего. Голос мужчины звучал неуверенно и подавленно. Он смотрел в большие и чистые глаза и не мог поверить, что так можно играть. Зажмурившись, он притянул к себе худенького парнишку и уткнулся лицом ему в шею, которую раньше закрывали шелковые волосы. Их не хватало, хотелось зарыться в них пальцами, но руки ловили лишь воздух, и Том сжал, словно в тисках, в объятиях пискнувшего Билла. – Любимый… вы поругались? – тихо спросил он. – Нет… просто поговорили, ничего такого. Том пытался говорить ровно, но врать своему мальчику он не умел. А мысль о том, что Билл, возможно, вполне мог лгать, причиняла невыносимые страдания. Сердце сжималось и замирало. В такие мгновения казалось, что это смерть. Но пытка продолжалась. Биллу было достаточно взять в ладошки лицо Тома и посмотреть в его глаза. Бесконечная боль, сомнения, вопрос в них заставили юношу поджать губы и свести аккуратные брови. Он ничего не сказал, только опустил руки и соскользнул с колен мужчины. Шоколад был забыт на столике, Счастье треснуло и, казалось, вот-вот разлетится осколками. Недоверие - первый шаг к концу, и он уже сделан. И дни превратились в ад для них обоих. Они почти не разговаривали, почти не прикасались друг к другу. Каждый ждал визита к врачу, как судного дня. Том, полный сомнений, чувствовал себя неприкаянной душой, которая не нашла своего места после смерти тела. Билл, точно знающий правду, был подавлен отношением любимого человека, его отстраненностью, молчаливостью. Он пытался заговорить, но получал односложные ответы, уставший взгляд и вздох. Это было похоже на то, что они чувствовали перед тем, как Том уехал на год в армию. Но тогда они старались быть как можно ближе, не расставались ни на минуту, а сейчас все с точностью до наоборот. И гораздо больнее. В груди ныло, а Билл чувствовал что-то в животе. Беспокойство будто рождалось не в нем. Волнение исходило от маленького существа внутри, которое чувствовало все то же, что его родитель, и усиливало многократно любые эмоции. Юноша часто плакал, прячась в ванной и заглушая рыдания шумом воды, или когда Тома не было рядом. Тот стал задерживаться на работе допоздна, ужиная где-нибудь на стороне и отказываясь от домашней еды, которую неизменно готовил Билл, роняя слезы в посуду. Время шло медленно, будто растягивая удовольствие и наслаждаясь мучениями двух любящих сердец, хозяева которых так глупо издеваются над собой. До приема у доктора Кауфмана оставалось меньше суток – считанные часы. За окном давно стемнело, часы мерно тикали, показывая приближение полуночи, а Тома все не было. Билл стоял в спальне, где они продолжали делить постель, напротив большого зеркала. Он оглядывал свою фигуру в белом банном халате, пытался увидеть изменения в себе, но мягкая пушистая ткань мешала и потому оказалась на полу. Тонкое тело казалось хрупким, кожа – белой и почти прозрачной. В комнате было прохладно, и юноша тут же покрылся мурашками, но не спешил одеться. Он провел ладонями по бедрам и повернулся к зеркалу боком. Животик, который всегда был идеально плоским, сейчас чуть выпирал, совсем немного, и под одеждой этого нельзя было заметить. Там в тепле и уюте растет его малыш или два. Дрожащая рука погладила выпуклость и остановилась внизу и чуть слева. Здесь ощущалось особенное тепло, пульсирующее, как сердцебиение. Слезы невольно навернулись на глаза. Он не слышал, как внизу открылась дверь, не услышал шагов на лестнице, и шорох двери заставил его вздрогнуть и обернуться. Том стоял на пороге и завороженно смотрел на него. Взгляд потемневших глаз опускался все ниже и остановился на животе. Снова внутри него что-то сделало кувырок, как и каждый раз, когда он смотрел на своего мальчика, когда его оставляли в покое тяжелые мысли, и он думал о том, что скоро станет отцом. Это было редко, но так ярко, как вспышка прямо перед глазами. Билл носит его детишек, двоих, и не может быть иначе. – Прости, я не слышал, как ты вернулся, – пробормотал юноша и, пряча слезы, поспешил поднять халат и прикрыться им, но замер, почувствовав теплые руки на своей спинке. Он поднял удивленный взгляд, но тут же закрыл глаза, когда его губ коснулся осторожный поцелуй. Это была мольба о прощении, обещание верить, никогда не отпускать. Том опустился на колени, оторвавшись от дрожащих губок, и, сжав руками худые бедра, прижался лицом к животу Билла, чувствуя щекой небольшую выпуклость даже сквозь ткань халата. Настойчивые пальцы вынули ее из тонких рук и отбросили в сторону. Кожа тут же снова покрылась мурашками, а узкие ладошки легли на широкие плечи, сжимая ткань пиджака. Мягкие губы прижимались к животику и шептали тихо. Юноша не слышал слов, но в нем разливалось спокойствие и тепло. Холод отступал, дрожь становилась приятной, сердечко трепетало в груди. Том посадил его на кровать, снова становясь на колени, целуя стройные ножки. – Билли, любимый, прости меня, малыш… – бормотал он, снова прижимаясь щекой к животику, а юноша поглаживал его по волосам, улыбаясь и уже не скрывая слез. – Я не злюсь на тебя, Том. – Я чувствую себя последней сволочью, – и взгляд мужчины был таким виноватым, что не надо быть психологом, чтобы понять, как сильно он сожалеет. – Я посмел в тебе сомневаться… – Не надо, Том, пожалуйста, – простонал Билл и потянул жениха на себя, и тот легко поддался, накрывая тоненькое тельце своим. – Все хорошо, правда… Скинув пиджак, рубашку и брюки на пол, Том утянул своего мальчика на подушки и прижал к себе, отчаянно обнимая. А тот почувствовал себя снова счастливым, прильнув к сильной груди. Почти мурлыкал, когда широкая ладонь поглаживала его по спине, пояснице и по боку, скользя на животик. Там рука задерживалась чуть дольше, будто пытаясь почувствовать что-то. И молодому мужчине казалось, что он чувствует, словно солнышко поселилось под тонкой упругой кожей, в его сокровище. В комнате скоро стало теплее, будто холод, царивший здесь в последние дни, отступил, испугавшись этого сияния. Тишину нарушало только неровное дыхание влюбленных, из губ в губы в поцелуе. Одеяло обнимало их, заставляя прижиматься теснее. Билл распалялся от самых невинных ласк, истосковавшись по прикосновениям, телу любимого сильного мужчины. – Билл, что ты делаешь? – простонал Том, почувствовав теплую ручку на своей ягодице. – Я соскучился, – шепнул тот, забираясь верхом на любимого, – пожалуйста… – Детка… – и это было последним внятным словом, произнесенным этой ночью. Юноша не мог оторваться от любимых губ, поглаживая мускулистую грудь. Попой он уже чувствовал твердость поднявшегося члена, прижатого бельем, и ерзал, возбуждая еще сильнее. А крепкие ладони мужчины сжимали его упругие ягодицы, пальцы забирались под маленькие трусики. Скоро и их не стало, и Том притянул бедра Билла себе на грудь, приподнимая и касаясь губами розовой влажной головки. Тот ахнул и, упершись руками в спинку кровати, начал инстинктивно толкаться в горячий рот. Том не пытался его даже придержать, легко принимая небольшой член до основания, и только сминал худые бедра, накрывал ладонью аккуратные яички, перекатывал их пальцами и надавливал на нежное местечко за ними. Его действия поощрялись сладкими стонами, и это было обоюдным удовольствием. Час прошел или всего минута? Все происходило так медленно и так быстро, когда мужчина вошел в юное тело и Билл начал плавно двигаться на твердом члене. Гибкое тело извивалось, слабый свет торшера играл на белой коже, оттеняя ее золотом. Черные волосы больше не обвивали тонкий стан, ничто не скрывало природной красоты юноши, и Том жадно оглаживал каждый изгиб, запоминая очертания. Будь он художником, нарисовал бы своего возлюбленного с закрытыми глазами. Наслаждение накрыло их волной одновременно и повалило на смятые простыни сцепленным горячим клубком. Сильные руки бережно и крепко прижимали к груди маленькое создание, шумно и часто дышащее. Билл уткнулся носиком во влажную кожу и прикрыл глаза, чувствуя, как тяжесть ложится на его веки. Усталость сделала тело невесомым, и он, измотанный и утомленный, уснул, чувствуя на коже легкие поцелуи. Утро, казалось, наступило спустя несколько секунд. Нескольких часов было ничтожно мало, чтобы выспаться после беспокойных ночей. Но Том ласково гладил его по плечу, шепотом пытаясь разбудить. Билл медленно выныривал из сна, открывал глаза и щурился. Открыв глаза, он увидел перед собой лицо жениха: он улыбался, но во взгляде его читалось напряжение. – Вставай, солнышко, уже пора, а то опоздаем. – Встаю, – мурлыкнул юноша, сел и, потянувшись, быстро вскочил и убежал в ванную. На сборы ушло минимум времени. Завтракать никто не стал, ведь оба чувствовали ком в горле от волнения. Не важно, кто из них в чем уверен, сегодня их жизнь снова может перевернуться с ног на голову. По ошибке или чьему-то злому умыслу, никто из них больше не хотел того, что происходило в последние дни. – Если сегодня он скажет, что срок двенадцать недель, мы обратимся к другому специалисту, – неожиданно сказал Том, когда они уже остановились у клиники. – Ладно, – только и смог ответить на это Билл, и они быстро направились к нужному кабинету. В этот раз врач оказался свободен, и их приняли сразу. Доктор Кауфман кивнул молодой паре и без предисловий пригласил юношу на кушетку. Он долго водил по чуть заметному животику датчиком, вглядываясь в экран, что-то измеряя по нескольку раз, но все больше хмурился. – Вижу только один плод, и размерами он соответствует двенадцати-тринадцати неделям, – он посмотрел на Билла, который только прикрыл глаза и прикусил до боли губу, а затем на Тома, который слишком сильно сжимал маленькую ладошку. – Можно попробовать посмотреть еще одним датчиком со всех сторон. – Так чего вы ждете?! – едва не взвился мужчина. – Смотрите, чем нужно! – Хорошо. Тогда я должен попросить вас выйти, а вас, Билл, раздеться ниже пояса и пересесть на кресло за ширмой, – спокойно ответил на вспышку доктор, заменяя прибор другим, вытянутым, с темным наконечником. Том замер, глядя на это, и снова нахмурился, собираясь подняться и выйти, но мальчик придержал его за руку. – Можно Том останется? Герр Кауфман удивленно посмотрел на него, пристально вгляделся в несколько растерянное лицо молодого человека и кивнул, отворачиваясь. Он тактично отвернулся, пока Билл раздевался и усаживался в кресло, обычное гинекологическое кресло с опорами для ног. Юноша покраснел до ушей и отвел взгляд, а его мужчина впервые был равнодушен при виде стройных ножек, худых бедер и маленькой попки. Не до того. Презерватив, надетый на датчик, был обильно смазан и легко вошел в растянутую буквально этой ночью дырочку. Билл зажмурился и постарался не думать о том, что происходит, не думать о том, что Том здесь и видит все это. Но рука, вдруг коснувшаяся его плеча, стала лучшей поддержкой. – Ай! – через пару секунд юноша почувствовал внизу боль, похожую на ту, что он испытывал в самый первый раз с Томом. – Док! – обеспокоенно окликнул стоящий рядом мужчина врача, сосредоточенно всматривающегося в экран. – Ничего страшного, датчик вошел в полость мешочка. Проход был приоткрыт, в противном случае, могло быть еще больнее. – Все в порядке, – тихо прошептал Билл, открыв глаза и посмотрев на своего напряженного парня. Еще несколько долгих мгновений в тишине, только аппарат шумел, щелкали кнопки… – Вот он, – доктор Кауфман показал в экран, – второй, спрятался за первого, – и с двух тяжело бьющихся сердец свалился огромный камень, мешающий спокойно дышать и жить, а еще через минуту Билл и Том счастливо улыбались друг другу в губы. – Срок восемь-девять недель, однояйцевые близнецы. Поздравляю, – врач и сам улыбнулся, оглянувшись на целующихся влюбленных, и отвернулся. Билл и не заметил, как датчик исчез.