Mein kleiner Rapunzel

Pov Autor За окном в темноте падали на землю пушистые снежные хлопья, откуда-то издалека доносилась праздничная музыка, но в этой комнате ничто не нарушало тишины. Немое удивление отразилось на лицах родителей Тома, а тот переводил взгляд с матери на отца и обратно, сильнее прижимая к себе юного супруга. Но на лице Генриха уже через несколько секунд расцвела добрая улыбка, а Симона, вскочившая в возмущении секунду назад, будто потухла, сев на место. Билл потихоньку успокаивался в надежных объятиях и начинал прислушиваться к тишине. Он не знал, чего ожидать теперь: то ли бури с новой силой, то ли оттепели. Зашевелившись в кольце сильных рук, он вытер слезы с покрасневших щек и повернул голову к родителям мужа. В груди стало тепло от взгляда свекра. - Том, ты уверен?.. – тихо спросила мать, как только к ней вернулась способность говорить. - Как никогда, - твердо ответил мужчина. – И да, ты уже ничего не изменишь, мам. Прошу тебя, прими это или смирись, если не можешь понять. - Я понимаю! – воскликнула Симона, нервно затеребив манжеты своей блузки. – Боже мой, - простонала она и опустила голову, прикрыв лицо руками; ее светлые волосы, убранные в прическу, не скрывали покрасневших ушей. - Дорогая, - Генрих приобнял ее одной рукой и притянул к себе. - Я так виновата, - пробормотала та, не поднимая взгляда и качая головой. – Перед тобой, Билл. Перед вами!.. - она быстро поднялась и обошла стол, останавливаясь в паре шагов от молодых супругов, не решаясь подойти и прикоснуться. Младший Линдерманн посмотрел на мужа, а тот слабо улыбнулся ему в ответ. Ярко-розовые губы все еще дрожали, слезы скапливались в уголках глаз, но боль во взгляде постепенно становилась призрачной, исчезая. На вопрос в глазах супруга он кивнул и чуть посторонился, впуская в медвежьи объятия хрупкую женщину, которая была ненамного выше самого Билла. И вновь тишина повисла в комнате, только часы считали секунды, а через минуту по ту сторону стола раздался стук столовых приборов, и все трое обернулись. Генрих виновато улыбнулся, пережевывая ложку мясного салата, а, проглотив, пожал плечами: - Вкусно же, - и эта простота солидного на первый взгляд мужчины чуть разрядила обстановку. Билл смущенно покраснел и пригласил всех вернуться за стол. Несмотря на то, что ссора была пресечена, уют в их небольшой компании был туманным: разговор не вязался, болтовня Тома и пытающегося ему помочь Генриха не умаляла волнения, все еще витающего где-то между Биллом и Симоной. Но сейчас оно было не таким черным и липким, как прежде. Не так это легко – после стольких столкновений вдруг найти точки соприкосновения. Женщина все время ерзала, ела мало, говорила еще меньше, только смущенно улыбалась, виновато глядя на Билла, а тот отводил взгляд. Не от обиды, а просто потому, что не знал, что именно сейчас чувствует, чего ему ждать. Приближалась полночь, запах елки пропитал все вокруг, предвещая волшебство. После ужина Том вызвался помочь Биллу прибрать со стола, пока Симона и Генрих расположились на диванчике в приглушенном свете и мерцании огней на рождественском дереве. - Все в порядке? – тихо спросил молодой мужчина, приобнимая свою половинку и забирая у него из рук стопку тарелок. - Да, вполне… - ответ прозвучал так отстраненно, что Том расценил по-своему. - Прости, я думал, мы успеем сообщить им о малышах до того, как мама начнет скандалить. - Ты сказал, что мы поженились, какой еще реакции ты ожидал на эту новость? – усмехнулся невесело парень. – Мама у тебя… - он помолчал, подбирая слово. – Странная. - Странная? - Да вы все странные, хотя насчет твоего отца я не уверен. Мне кажется, он догадывался… - О чем это?! – почти с возмущением воскликнул Том. - О том, что у меня феномен ХХ. Серьезно, Том! – Билл повернул к нему голову и смотрел с легкой насмешкой. – Как можно было не понять? Ладно ты, - он ласково, как ребенка, погладил мужа по волосам, - но твоя мама должна была понять это. - И я догадывалась, - тихий голос заставил обоих вздрогнуть. – Простите, я случайно ваш разговор подслушала, - на кухню вошла Симона и присела у барной стойки. Несколько долгих мгновений часы отстукивали удары трех сердец, пока Билл не озвучил свои мысли: - Тогда почему ваше мнение о нас изменилось только сейчас? – произнес он, искренне не понимая: он думал, что неприязнь матери супруга к нему обусловлена отчасти тем, что он мужчина, а мужчины, в большинстве своем, не могут иметь детей от представителей своего пола. - Даже если бы ты был женщиной… - Симоне тяжело давались слова, было заметно, что она не знает, как объяснить свои мотивы, кроме того, она понимала, что нет ей оправдания, а ее подозрения, надуманные и фантомные, попросту рухнули. – Когда я училась в последнем классе школы, мы с Генрихом только начали встречаться. И он познакомил меня со своими друзьями, парнем и девушкой. Это была красивая пара, так казалось со стороны. Он – его звали Бен - был достаточно богат, его отец работал с Вольфгангом, с твоим дедом, Том, а она – Эмма - выросла в детском доме, - женщина сделала небольшую паузу. – Как и ты, Билл. Мы с Генрихом радовались за них, ведь казалось, что они нашли друг друга, и не было даже мысли, что это все фальшь. Но все было иначе. Любовь оказалась односторонней, и девушке не было ничего нужно, кроме денег. Когда она забеременела, сделала аборт, даже не задумавшись, попросила на это денег у своего парня. А тот дал, не поинтересовавшись, зачем они ей нужны – настолько доверял. Билл вздрогнул, услышав ужасное слово, и весь сжался, прижимаясь теснее к Тому, а его мать продолжала: - Но все тайное становится явным. Генрих случайно узнал о том, на что пошла Эмма, и не смог скрывать это от друга. Ему было больно, очень больно, мы были с ним, видели его отчаяние… - она перевела дыхание, воспоминания давались ей с трудом. – Ведь он был бы рад этому ребенку, а ей он был не нужен. Сам Бен ей был не нужен. И только потом, когда мы заставили ее сознаться, она сказала, что никогда бы не связалась с Беном, если бы Генрих - мой Генрих - был свободен. На вопрос "почему?" она ответила просто: "Он богаче". Женщина замолчала, глядя на свои сцепленные в замок руки, и никто не смел ничего произнести. Билл кусал губы, думая о чудовищном поступке девушки, погубившей ни в чем не повинное дитя, Том крепче сжал в объятиях юношу, не представляя, как бы он пережил подобное. - Я просто боялась, что с моим единственным сыном случится что-то такое, - Симона посмотрела прямо в глаза Биллу. – И до сих пор боюсь, но прошу тебя… простить меня. Тот глубоко вдохнул, будто перед погружением в воду, оторвавшись от Тома, подошел к женщине и обнял ее за плечи. В ответ его осторожно обхватили тонкие руки, поднимаясь выше и касаясь кончиков чуть отросших мягких волос. Это прикосновение вызвало у обоих вспышку в памяти: черным пером на полу разлетелась тугая толстая коса. Ее не вернуть с прощением, но волосы отрастут, а жизнь одна, и ее нужно проживать с улыбкой. Поэтому Билл чуть отстранился и заглянул в голубые глаза матери своего горячо любимого мужа, молчаливо принимая ее извинения. - Спасибо, мой мальчик, - прошептала она, почти плача. – Спасибо, - и поцеловала его в лоб, снова притягивая к себе и обнимая уже смелее, крепче. – Быть может, я обрела еще одного сына. Я надеюсь на это, Билли, - ласково ворковала она, чувствуя, как медленно приходит облегчение. Когда они втроем вернулись в гостиную, Генрих уже почти дремал в одиночестве. Он был уверен, что сегодня, в ночь чудес, все изменится к лучшему, и не ошибся. Вазочки со сладостями теперь украшали стол, шуршали блестящие фантики, над чашками поднимался запах ароматного чая. Пиджак старшего Линдерманна был отброшен на подлокотник, рубашка – расстегнута, а атмосфера стала по-настоящему домашней. Том, устроившись в большом кресле, обнимал забравшегося к нему на колени Билла, то и дело целовал того в волосы, в щеки, носик и губы, а юноша довольно жмурился и льнул к супругу. Глядя на них, родители тоже подсели поближе друг к другу, ведь даже спустя годы брака они любили так же сильно, как и в день свадьбы. Тихий разговор ни о чем успокаивал, убаюкивал. Голос Тома, низкий и размеренный, ласкал слух Билла. Он прижимал ладошку к рельефной груди и чувствовал ее вибрации, как она вздымается при каждом вздохе. Юноша чувствовал такое умиротворение, что глаза сами закрылись, и он сквозь сон слушал о том, как муж рассказывал родителям всю их историю с самого начала. Слушал и улыбался. У Симоны в груди кольнуло. Она впервые наблюдала со стороны такую идиллию, когда двое так чувствуют друг друга, так любят. Она сжала крепче обнимающую ее руку мужа и улыбнулась, а в улыбке этой виднелось сожаление о совершенных ошибках. Том, чувствуя, как расслабляется тело Билла в его руках, говорил тише, переходя на шепот. Делал длинные паузы, когда юноша начинал шевелиться или вздыхал сквозь дрему. А родители вовсе не смели произносить и слова вслух, только переглядывались. Перевалило за полночь, Рождество вступило в силу, а волшебство только начиналось. Взяв свое сокровище на руки, младший Линдерманн ушел наверх, оставив Симону и Генриха наедине. В спальне он неспешно раздел Билла и укрыл теплым одеялом, оставаясь рядом еще на некоторое время. Уходить не хотелось. Он прилег и обнял мягкий кокон, в который во сне завернулся его молодой супруг. Милое лицо было спокойным, легкая улыбка на губах – счастливой, а дыхание - размеренным. Ему обязательно будут сниться лишь добрые сны. А былые кошмары не посмеют больше беспокоить. Все позади. - Я так виновата перед ними, - в отчаянии прошептала Симона, прижимаясь к мужу, когда они остались вдвоем. – Не представляешь, каким дерьмом я себя чувствую… - Не надо, дорогая. Мальчики ведь простили тебя, - Генрих поглаживал жену по спине, пытаясь успокоить и предотвратить акт самобичевания. - Не знаю, как такое можно простить, я же изводила бедняжку, - она смотрела на мужчину виноватыми глазами. – Если бы Том только знал… если бы ты знал, - хныкнула, сведя брови, - развелся бы со мной тут же. - Ну что за глупости ты говоришь?! – возмутился он, сжимая ее крепче в объятиях. – Я знаю, что ты у меня упертая и вредная, но я тебя очень сильно люблю, потому что знаю тебя даже немножечко больше, чем ты сама, - улыбка слышалась даже в голосе, а еще нежность и ласка. Симона только тихо вздохнула и прикрыла глаза, теснее прижимаясь к мужу. Ее все еще грызла совесть, но она верила в любовь сына. И если этот мальчик любит Тома – а это уже вне всяких сомнений - он найдет в себе силы простить ее. Через некоторое время вернулся Том. Они еще немного посидели в полутьме втроем, мать снова пыталась извиняться, едва сын обмолвился о том, что у них с Биллом будут близнецы. Но тот ее даже не дослушал, заключая в объятия и шепча, что он всегда простит, что бы ни случилось. Ведь несмотря ни на что, они остаются семьей. А когда семья становится больше, в доме лишь теплеет. На следующее утро, пока мужчины в доме еще спали, Симона с Биллом порхали по кухне. Они спустились сюда практически одновременно и… улыбнулись друг другу. Это могло показаться странным, но между ними не возникло никакого напряжения, молчание не напрягало, а разговоры давались легко. Они готовили для своих мужей рождественский завтрак, делились друг с другом опытом и новыми идеями. - Кстати, ты был в гостиной? – заговорщицки прищурилась Симона. – Под елкой стоит огромный подарок для тебя. - Не заглядывал еще. Наверное, открывать подарки лучше всем вместе. Вы уже нашли свой? - Нет, я тоже решила подождать. Так будет интереснее. Завтрак был готов ровно к тому моменту, как двое сейчас совершенно одинаковых мужчин спустились вниз: оба растрепанные, сонные и с улыбками на лицах от вкусного запаха, который разлетался по всей квартире с кухни. Но мысли о еде были позабыты, когда они увидели гору подарков возле елки и оторвали от сервировки стола своих женушек. Билл, едва оказавшись на пороге гостиной, ахнул и прикрыл рот ладошкой: возле елки стояла большая детская двухместная кроватка с воздушным белым балдахином. Подойдя ближе, он коснулся ладонью нежной ткани и отодвинул ее в сторону. Мягкая обивка была белой с нарисованными на ней плюшевыми мишками и зайчиками. Едва сдерживая слезы радости, он бросился к мужу на шею, осыпая его лицо короткими поцелуями, не замечая отросшей за ночь колючей щетины. А тот смеялся, отрывая супруга от пола и целуя в ответ, куда придется. Том едва не забыл о своем подарке, открыв прилагающуюся к нему открытку с вложенным в нее снимком УЗИ, на котором были запечатлены два крошечных, едва начавших сформировываться человечка. Он долго рассматривал изображение, касаясь его пальцами, будто хотел дотронуться до своих детей. В этот самый момент он почувствовал, как же сильно ждет их появления. Генрих, получив кожаный альбом для монет с именной гравировкой, чуть не задушил в объятиях маленького Билла, чье поздравление стояло на форзаце, со словами: «Вот порадовал старика!» А тот скромно поделился, что с подарком ему подсказал Том, на что оба мужчины махнули рукой, ведь это не так важно. Симона громко и вовсе не наигранно восхищалась двумя изысканными, до умопомрачения прекрасными колье. Одно из них было подарено ее мужем, рубиновое, так и кричащее о страстной натуре его обладательницы. Второе - от Тома и Билла – с россыпью янтаря, заявляющее о ее элегантности. Прикладывая к груди то одно, то другое, она шутила, что если не сможет выбрать, то будет носить оба сразу. - У нас есть еще кое-что для вас обоих, - сказал Генрих, когда все коробки были вскрыты, а вокруг сидящих на полу людей валялись клочки сверкающей бумаги. Симона удивленно посмотрела на мужа, но тут же улыбнулась, мысленно благодаря его за предусмотрительность. Еще вчера она и не подумала бы дарить Биллу что-либо и приготовила подарок только для сына. Билл, который все никак не мог оторваться от кроватки, тоже ничего больше не ожидал, но Том, судя по его ухмылке, что-то знал. - Это и подарок на свадьбу, и заодно на Рождество, - Генрих взял со спинки кресла так и лежащий там со вчерашнего вечера пиджак и достал конверт из внутреннего кармана. – Билл? – он протянул его юноше, неуверенно топтавшемуся на месте и несмело протянувшему руку. - Ну же, открывай, - подгонял его Том, оказавшись снова рядом, прямо за спиной. Тонкие пальчики отогнули кармашек и достали два глянцевых сложенных открытками листа с изображением песчаного пляжа и яркой надписью: «Медовый месяц в Раю». И их имена в первых строчках. Голубые просторы океана будто искрились, а волны будто ожили на глянцевой бумаге, что казалось, слышен шум прибоя. И сразу возникло это романтическое ощущение, едва он представил их вдвоем там, на одном из островков посреди Индийского океана. Кожа покрылась мурашками, словно ветер коснулся ее своими легкими порывами. - Нравится? – шепотом спросил Том, приобняв юношу. - Да… да, очень. Спасибо! – он обнял Генриха, а затем и Симону, погладившую его по спине, благодарно глядя на довольных мужчин. – Только надо, наверное, посоветоваться с доктором… - сказал Билл, обернувшись к ним. - Я уже обсудил это с ним, не волнуйся, - притянул его к себе муж. – Он дал добро, поэтому мы поедем туда через два месяца, а вернемся еще через месяц. - Целый месяц?! – восторга в карих глазах было столько, что казалось, воды в океане меньше. - Целый месяц только мы с тобой, малыш. - Вряд ли детишки дадут вам побыть наедине, - хохотнула Симона, глядя на счастливую пару. – К тому времени начнут ворочаться, и вас будет уже четверо, - но это лишь заставило еще шире улыбнуться будущих родителей и одновременно опустить ладони на еще едва заметный под свободной футболкой животик. После завтрака родители засобирались: их пригласили друзья на праздничный обед, и они не могли отказать, а дети и не думали обижаться на это. Они вместе вышли на улицу, где все было бело кругом. Снегопад ночью укрыл город пушистым одеялом, согревая землю и жителей. Дети тут и там играли в снежки, отовсюду лилась веселая музыка, доносился звонкий смех – и не только детский. Вчетвером они прошлись по скверу, сделав круг. В молчании, которое никого не напрягало. А когда они подошли к автомобилю Генриха на подземной парковке, Билл неожиданно пригласил родителей Тома на свой день рождения. Хоть до него оставался почти месяц, он почувствовал, что должен сделать это прямо сейчас, и оказался прав. Симона растаяла от его доброй улыбки и едва не расплакалась, целуя в обе щеки и обещая непременно прийти. Эта ночь, принеся облегчение, стала переломной в жизни семьи Линдерманн. И Билл больше не чувствовал себя чужим, зная, что носит эту фамилию по праву.