Mein kleiner Rapunzel

Pov Tom После рождения малышей мир был как в тумане. Все вокруг потеряло цвет, запах, смысл. Я видел только эти два розовых комочка с маленькими ручками и ножками. Они кричали, заглушая все звуки, и их голоса запускали мое сердце. Билл счастливо улыбался, дрожащими руками прижимая их к себе, и на свете не было ничего важнее. Мне снится их смех, а звонче всех смеется Билл. В ярком солнечном свете мелькают силуэты, в небо взлетают качели, и на чисто-голубом сверкают босые пяточки моих сынишек. Словно ангелы на белых крыльях, они летят ко мне, протягивая свои ручки и затмевая улыбками солнце. Губами чувствую нежные пухлые щечки, а на своей щеке – теплое дыхание, и шепчу: «За все, что было, есть и будет… спасибо». Но чей-то голос где-то далеко позади настойчиво пробирается в сознание, и я... просыпаюсь. - Ваш муж уснул пару часов назад, - спокойный женский голос казался слишком громким в тишине палаты, погруженной в полумрак. – До утра кругами ходил у детского отделения, а потом здесь сидел, рядом с вами, - приоткрыв глаза, я увидел, как медсестра поправляет одеяло, накрывающее Билла до груди, а тот, задумчиво поглаживая опустившийся живот, поворачивает ко мне голову и широко улыбается. - Ты не спишь, - чуть хрипло произносит он, и я полностью открываю глаза, немного неловко поднимаясь с дивана, стоящего прямо в палате. Медсестра услужливо поставила на тумбочку рядом с кроватью бутылку с минеральной водой и два стакана. - Детишек вам скоро принесут, - пообещала она, отходя к двери. – Отдыхайте. Я присел на краешек постели и взял узкую ладошку в свою, в волнении сжимая. Билл выглядел немного уставшим, хотя совсем недавно он крепко спал. И живот… его не было, а ведь он стал таким привычным. Мне захотелось погладить то место, где он должен быть, но я побоялся: вдруг сделаю больно? - Как ты? – кажется, мой голос хрипит еще сильнее, чем его. - Так пусто внутри… и легко. Хочу увидеть малышей… ты их уже видел? – смотрит на меня с надеждой. – С ними все в порядке? - Все замечательно. Они - замечательные, - голос почти срывается: я вспоминаю тот миг, когда мне всего на минуту позволили прижать их к груди, и сжимаю тонкую руку, касаясь нежной ладони губами. - Боже, Том, я не могу поверить, - он прикрыл глаза и провел рукой по бледному лицу. - Было так страшно, а потом… волшебно. И мы обязательно должны повторить! – хихикнул он, а у меня от этих слов желудок сделал сальто, пнув остановившееся сердце. - Не уверен, что готов в ближайшие пару лет еще раз это пережить, - сквозь смех и слезы произнес я. – Мне казалось, я рожаю вместе с тобой в том кресле. И я не представляю, что чувствовал ты, если у меня все внутри скрутило! - Я не помню боли… - тихо сказал Билл, поглаживая меня по щеке, которая, кажется, все же стала мокрой. – Только то, как ты держал меня за руку, говорил со мной. И помню их… - и тут дверь палаты открылась. - А вот и мы, - певуче растягивая слова, объявил вошедший доктор Кауфман, следом за которым две медсестры внесли в палату два свертка, один из которых активно шевелился, а второй, кажется, затаился. – Как себя чувствует роженик? А как папа? Вижу, вы в нетерпении… - он взял у одной из девушек кулек, из которого то и дело выглядывала то одна ручка, то другая, и вручил мне. По надписи на нежно-голубой бирке на ручке я понял, что сейчас на меня своими едва открытыми блестящими глазками смотрит наш старший. И мне кажется, что в его взгляде я вижу любопытство, а где-то в глубине пляшут шаловливые чертики. Малыш же на руках Билла сладко спит, лишь причмокивая губками во сне. А тот – вижу ведь – готов расплакаться, но уверенно, на твердых руках держит маленькое чудо. Они такие одинаковые, но уже такие разные. Я подсаживаюсь поближе, чтобы старший увидел брата, и он тут же громко закряхтел будто от недовольства, что близнец так далеко. И младший словно откликнулся: открыл такие же маленькие глазки и протяжно хныкнул, ответил ему что-то на своем, на детском. - Боже, они такие сладкие… - прошептал Билл, целуя макушку с реденькими волосиками и крохотную ладошку, потянувшуюся к нему. - И очень крепкие, к нашему удивлению, им даже не потребовалось особенное содержание, хотя они и родились немного раньше срока, - с улыбкой сказал врач, стоя у изножья кровати. – Вес, рост – все показатели в норме, теперь им нужно только мамино молочко, чтобы хорошо расти. - Я могу их покормить? – я услышал надежду в голосе мужа и сам почувствовал волнение. - Конечно, они очень ждали этого момента. Роза подскажет вам, как правильно кормить, а после я буду ждать вас, Том, в своем кабинете, - Кауфман покинул палату, оставив с нами одну из медсестер. Она подошла к Биллу и принялась за завязки на его больничной рубашке, а я только сейчас заметил, что на ткани в двух местах появились влажные пятнышки, уже такие привычные. Рубашка упала с груди, обнажая припухшую вершинку с ярким темным соском, на котором уже скопилась белая капля. Кроха на руках моего мужа завозился и начал жалобно хныкать. Девушка показала, как правильно держать малыша, и положила Биллу на живот подушку, на которую он и положил руки. Головка нашего младшего сына оказалась аккурат у груди мамочки, а ротик гостеприимно открылся, сразу хватая маленький сосочек и втягивая его вместе с ареолой. Я наблюдал за этим, как за чудом, происходящим прямо у меня на глазах. Слишком много чудес за одни сутки, слишком много чудес на одну жизнь, а ведь все еще впереди. - Вот и все, - Роза отступила от нас. – Малыш сам выпустит грудь, когда наестся, тогда к другой можно будет приложить второго. А после они сразу уснут, - она показала на люльку на расстоянии вытянутой руки от Билла. – Зовите, если потребуется помощь. Наш младший сынишка увлеченно сосал, но вскоре начал сонно сопеть, а минут через двадцать и вовсе выпустил раскрасневшийся сосок. Кроха еще раз причмокнул и совсем затих, тогда как его старший брат все возмущеннее возился у меня на руках, требуя внимания мамочки. Пришлось срочно меняться: я аккуратно перехватил младенца из рук Билла и помог ему удобно пристроить второго ко второй грудке. Тот уже сам знал, что делать, уверенно находя «соску», и начал жадно есть. Жадно и долго. Другой малыш спал у меня на руках. Не знаю, откуда взялся этот рефлекс, но я даже не задумывался о том, что тихонько покачиваю маленький сверток на руках. А Билл улыбался, глядя то на нас, то на мальчишку, так увлеченно и сосредоточенно сосущего молоко. - Как ощущения? – спросил я, заметив, что с каждой минутой Билл все сильнее прикусывает нижнюю губу. - Немного больно, кажется, скоро моя грудь превратится в два сплошных синяка. Но улыбка на его лице была такой счастливой, что ясно было: он готов вытерпеть еще большую боль - еще большую, чем за всю прошлую ночь - ради наших детей. И в тот миг я поклялся, что приму на себя столько, сколько мне будет позволено принять. Я склонился поближе к нему и поцеловал в открытую шею, замирая так, вдыхая его запах. Уже знакомый, молочный, такой сладкий, что хочется попробовать на вкус. И я попробовал. - Ну что ты делаешь… То-о-ом… - тихий смех превратился в томный выдох, и мое имя, кажется, прозвучало еще нежнее, чем когда-либо. - Прости, - выдохнул я и, коснувшись его губ своими, отстранился. – Знаешь, когда я вез тебя сюда вчера, успел трижды проклясть себя и даже почти пообещал больше никогда к тебе не прикасаться. Тебе было так больно, и я винил в этом только себя, - встретив возмущенный взгляд на это признание, я усмехнулся и хитро прищурился. – Но сейчас совершенно ясно, что это обещание я не в силах сдержать, - интимно выдохнул я ему в ушко и снова провел языком по светлой коже за аккуратной раковиной. - Держи себя в штанах, Томас, - хихикнул он и, понадежнее перехватив уже заснувшего малыша одной рукой, обнял меня за шею и поцеловал в ответ. Оба мальчика уже сладко спали, но мы никак не могли наглядеться на них, не могли оторваться, чтобы уложить их в кроватку. Я заметил, что грудь Билла чуть опала после кормления, стала почти плоской, как до беременности: малыши все высосали. Теперь мне очень повезет, если достанется хоть капля лакомства. Билл целовал маленькие ручки, а я целовал нашу мамочку, пытаясь прикосновением к этим пушистым дрожащим ресницам передать все то, что нельзя выразить никакими словами. - Ты еще не дал им имена, – вдруг заметил мой супруг, рассмотрев бирки на крохотных запястьях, на которых стояла только фамилия и два регистрационных номера. - Я не мог без тебя, - виновато улыбнулся я. – Док сказал, что мы сами можем написать их здесь, - я достал из ящика ручку и вопросительно посмотрел на мужа. – Ты не передумал? - он медленно покачал головой. Александр – это имя появилось на маленькой ручке, выведенное моей чуть подрагивающей рукой. Защитник, который ревниво прятал от нас своего брата все девять месяцев. Феликс – едва сжимая в пальцах ручку, написал Билл на бирке младшего. Просто потому, что счастье. - Устал? – я забрал у мужа старшего сына, который, наевшись, уже громко сопел, и бережно положил мальчиков в приготовленную кроватку. - Да, я бы поспал, - я помог ему спуститься с подушки, на которую он опирался спиной все это время, и поцеловал в висок. – Только не уходи… - пробормотал он сквозь сон. И я не посмел оставить его одного, хотя знал, что герр Кауфман ждет меня. Думаю, он поймет и простит меня за это. Вновь устроившись на диване, я уже почти заснул, когда в палату крадучись вошли мои родители. Но прежде, чем увидеть их, я встретился взглядом с огромными пуговичными глазами гигантского белого медведя, который «держал» в лапе целый букет воздушных шариков. Сквозь ресницы я наблюдал, как папа устраивает мягкую игрушку в кресле у кровати Билла, а мама склоняется над кроваткой, в которой сопят маленькие ангелочки. - Такие хорошенькие, Генрих… - выдохнула она восхищенно. – Они уже дали им имена. Смотри, у Алекса губки капризулькой, как у нашего Тома. Господи… - кажется, мама заплакала, потому что я услышал судорожное дыхание, и отец, подойдя к ней, обнял, заглядывая через хрупкое плечо. - Мам… - не выдержал я и поднялся, подходя с другой стороны и обнимая. - Солнышко, у вас замечательные детки, - она прижалась ко мне, и я крепко ее обнял, встречая улыбку отца и одобрение в его глазах. - Как Билл? – спросил он, посмотрев на моего спящего супруга. - Устал. Покормил их и уснул вместе с ними, - я глупо заулыбался, вспоминая, как кушали мои крошки: эти маленькие темные соски, которые до сего дня не знали ничьих губ, кроме моих, молоко на них и сладкие причмокивания младенцев. – Доктор Кауфман просил меня зайти к нему после кормления, но я не могу его оставить одного. - Ну так он уже не один, - мама сжала мою руку, отстранившись. – Мы будем здесь, а ты иди к доктору, вдруг он хочет тебе сказать что-то важное! Не сразу, конечно, но им удалось меня выпроводить. Пока шел до кабинета Кауфмана, успел вспомнить все, о чем хотел его спросить, и вошел к нему я уже с кучей вопросов в голове. Он встретил меня улыбкой, а я только сейчас заметил, что у него под глазами синяки еще ярче, чем у меня. В этот момент я почувствовал такую благодарность этому человеку, что все слова застряли в горле. - Док… - голос предательски сорвался, и я сжал кулаки, садясь на диванчик в углу, куда он мне кивнул. – Простите, что-то я совсем расклеился. - Ну-ну, парень, тебе сейчас нужно быть как никогда сильным, - не знаю, что прозвучало в этих словах не так, но я вздрогнул и поднял на него испуганный взгляд, а он сунул мне в руки холодный стакан. – Младенцы не котята, знаешь ли, - усмехнулся он. – Выпей, заслужил, - и я сделал большой глоток обжигающего виски, но даже не почувствовал, как он опалил мой язык. - Билла с родителями оставил? - Вы их видели? - Такого медведя сложно не заметить, - хохотнул он, тоже отпивая из стакана. - Ты очень похож на отца. У вас сильные гены, думаю, мальчики пойдут в тебя. - Я буду счастлив, если они будут похожи на Билла... - задумчиво протянул я, крутя в руках стакан и глядя, как кубики льда сверкают в медовом свете. - Я в любом случае уже счастлив. - У вас на редкость прекрасная семья, Том. И мне кажется, что роды прошли так легко благодаря тебе. Если бы тебя не было рядом, они могли затянуться. Все-таки Билли хрупкий мальчик, и родовые пути у него соответствующих размеров. - Так был риск? - с прищуром посмотрел я на него, и он смущенно улыбнулся, а я поджал губы, отчего-то смущаясь задать волнующие меня вопросы. - Док, а... это... - я почувствовал себя мальчишкой в мои неполные двадцать шесть. - Да спрашивай уже, чего смущаться-то? Наверное, про секс спросить хочешь? - он по-отечески хлопнул меня по плечу, а я покраснел. - Не совсем... точнее, да, - признался я. - Ему, наверное, понадобится намного больше времени на восстановление, чем женщине? Там ведь... оно все такое... узенькое... было... - И будет, - уверенно кивнул он. - Ты прав, времени нужно больше, но не намного. Природа все предусмотрела. Анус у таких мужчин, как Билл, намного более развит, чем у обычных людей. Мышцы сильнее, эластичнее, а во время беременности организм вырабатывает нужные вещества, которые усиливают родовую функцию. Разве ты не заметил, что чем глубже беременность, тем меньше тебе нужно времени, чтобы подготовить Билла к близости? - я только кивнул в ответ: не смотря на то, что герр Кауфман врач, я не мог спокойно говорить с чужим человеком о таких личных вещах. – Так что уже месяца через три вы сможете постепенно восстановить вашу интимную жизнь. А года через два-три – и еще ребеночка завести. - Только через два-три? – переспросил я. - Да, тут уж, к сожалению, все не так быстро, как у женщин. Репродуктивная система Билла будет восстанавливаться в разы дольше. Но все равно все индивидуально. Был случай, когда парнишка забеременел вторым чуть больше, чем через год. Но большинство все же не раньше, чем через пару лет. Здесь эволюция еще не зашла так далеко. Мы надолго замолчали. Док предложил мне еще порцию виски, но я отказался. Не хочу целовать Билла с алкоголем на губах - нельзя ему. Теперь у нас есть два классных пацана, и если они действительно будут похожи на меня, то я хочу еще кого-то, кто будет копией моего любимого мальчика. И я почему-то был уверен, что это должна быть девочка, прекрасная принцесса, с такими же черными длинными волосами, как у Билла, такая же нежная, красивая и добрая. Совсем как мой маленький Рапунцель.