...обжалованию не подлежит

— А вы где спать будете, дядь Денис? — Нигде. — Зря. Говорю вам, если вы завтра с этим тестами пойдете, вас точно загребут. Наглое кареглазое чудовище дело говорило. Парень отлично устроился посреди матраса, накрылся одеялом, захапал себе обе подушки и светил точеным, чуть смугловатым мускулистым плечом, старательно изображая вальяжность. — С чего ты взял? — Не знаю. Интуиция. — Тебе за эту интуицию нос сломали? — Может, а что? Нравится нос? — Отличный. — Говорите я на отца похож? — Иван, уже сонный и осоловевший, продолжал упорно и издевательски веселиться, — такой же сраный неизвестный космонавт? Ходильщик за хлебом? Вот вы меня обидеть хотели или что-то знаете про этого мудака? — Мудака? — Денис Владимирович снял пиджак и расстегнул три верхние пуговицы на рубашке, — это кто тебе такое сказал? — Никто, но у меня по логике пятерка. Если я отца не помню, значит он мудак. Ну согласитесь, дядь Денис, в этом есть железная логика. Материалистическая. Прям марксизм-пароксизм-ленининзм, три в одном, просто добавь воды. Прошлое, в лице полуголого Ивана Олеговича, резко севшего посреди икеевского матраса, вопросительно смотрело на Нечаева, шальными, отцовскими глазами. Только у Олега они были серые. Серые с зелеными крапинками по радужке. А на солнце чуть отливали голубизной. Точно такие же. Красивые, с поволокой, умные, насмешливые. «Сука ты, Гюрза. Бессердечная.» У Ивана Олеговича радужка была цыганская, почти черная и бесовщина в глазах плескала чисто мамашина. — Ладно. — «Ладно»? То есть вы ничего не расскажете про этого мудака? — Нет. — Злой вы, дядь Денис. — Спать или я реально тебя вырублю. — Жестокий. — И подушку одну отдай. Здесь тебе не гостиница. Второе спальное потом придумаем, а сейчас двигайся. Я решил последовать твоему совету и выспаться перед завтрашним днем. — А вы в одежде спать будете? Как порядочный джентльмен, ну... как бы чего кто не подумал, — подонок еще и хихикал в кулачок, двигаясь к правому краю, но не сильно далеко. Не усердствуя, — что скажут в КГБ, если узнают, что вы в одной постели с мужчиной? Или у вас это нормально? Ну типа ради безопасности родины, Штирлиц с Мюллером... — Замолчи ты ради бога, Иван! — Не могу, вы меня волнуете, дядь Денис. Понимаете, маман сказала, что вы герой-любовник, и я... ну не могу, мне жутко интересно! — Она тебя обманула, — этот гаденыш его смутил. И это было такое свежее, такое здоровое ощущение, что Денис даже ожил немного. Снял брюки, повесил их на спинку стула, так чтобы не смять стрелки, рубашку кинул сверху... — Та-ак — раздалось из под одеяла обиженное, — а где красные труселя с портретом президента? Хотя бы с гербом? Ты вообще фсбшник или маман опять пошутила? — Заткнись и спи, — матрас почти не дрогнул, когда Денис Владимирович лег с краю. Отличное изделие. Шведы умеют... Иван, очевидно из вредности, оживленно закопошился под своим одеялом и придвинулся почти вплотную. — Ух ты, а я думал вы будете стоически спать в кресле. Нечаев молча смотрел ему в глаза. В полутьме они казались черными и непроницаемыми. Засранца вообще ничто не смущало. — Ну типа при галстуке... А вдруг «родина опасносте», а вы в одних трусах, еще и без портрета и герба. И в синих. Фу! Еще ближе. Денис понятия не имел, что происходит. Смертельно уставший, больной мозг получал только рваные, безумные сигналы от спятившего тела. — Хорошо, что граница на замке, — Иван Олегович ухмыльнулся, зевнул и ткнулся лбом ему в щеку, — я не могу заснуть в новом месте. Это все невроз. Дальше происходила совсем уж темная психиатрия. Денис одним точным и быстрым движением сгреб парня в охапку, прижал к себе и поцеловал, если можно назвать поцелуем эту попытку сожрать половину его лица. В ответ получил глубокие отметины от ногтей на плечах. Парочка даже просочилась кровью. И дико болезненный укус в нижнюю губу. И ответный поцелуй, от которого внутри полыхнуло со всей дури. Больное, ранодушное, усталое тело, в мгновение собралось из вялых полумертвых кусков, словно родилось заново. Крепкое, напряженное, мощное. Он и забыл, что когда-то был способен на такие реакции... — А что будет, если я скажу «нет» ? — вдруг тихо и спокойно поинтересовался Иван. Так бытово, ровненько, словно они мирно отдыхали за светскими беседами. Как ведро ледяной воды на башку. — Ничего, — задохнувшись, проговорил Нечаев и резко ослабил хватку. — Офигенный вы, дядь Денис! — усмехнулся засранец и зевнул, — просто монстр. Блин, жалко я спать хочу. Ничего если я повернусь к вам лучшей своей стороной, а? Денис Владимирович провалился в сон так, словно его ударили тяжелым и тупым предметом по голове. Возбуждение так и не ушло, но усталость наотмашь вырубила его за долю секунды. «Я пожалею о этом. Очень. Сильно. Завтра». Он вынырнул из мутного кошмара когда в прорезях занавесок занялся жиденький рассвет. Иван спал, укнувшись взлохмаченной макушкой ему в плечо. Пробурчал что-то сердитое, когда его подвинули, натянул одеяло на голову и распластался на весь матрас. Надо было спасаться бегством, но Нечаев задержался на несколько секунд, рассматривая томное, очень уютное и абсолютно чужое существо в своей кровати. «Мне все это приснилось... Необычный кошмар. Оригинальный...» Он отлично знал, что играет в трех мартышек. Не вижу, не слышу, не говорю — значит не было. Но день предстоял муторный... «Я расстреляю себя позже...» До полудня он сидел в офисе и рывками заставлял себя работать. Не думать. Работать. Герой любовник. Ее яда хватило бы заполнить промышленную цистерну до краев. Гюрза неожиданно объявилась, когда ему давали майора. Как всегда характеристики, хождение по кабинетам, осмотр зубов на предмет «хорош ли холоп», придирчивые взгляды начальства. Это ж пенсия. Это ж прибавка. Это ж ты теперь будешь таскать шкафы полковников, а твои шкафы будут таскать капитаны. Большая ответственность. Много чести. В оперативке второй службы новые погоны всегда давали со скрипом. С таким, что оглохнуть можно. Крохотное пятнышко на безупречной роже — сидишь в капитанах до седых бровей. Можно было бы и при штабе языком поработать, но для этого надо было родиться Егоровым или Седюком. Надо было родиться человеком умеющим. Нечаев не состоял в клубе тех, кто презирал карьеристов. Он не называл их жополизами. Не обсуждал родство Егорова с главным и удачную женитьбу Седюка, которые получили подполковников безо всякой волокиты. Денис Владимирович вообще больше молчал. Хотя, конечно, прибавку хотел. Сережка подрастал и надо было расширять жилплощадь. Теща болела, да так что на уколы чуть не пол катиной зарплаты уходило. А еще машина, отпуск, костюмы надо не абы какие, а приличные. Дачу Катя хотела уже четвертый год... Сережкина школа, спорт, секции... Деньги и новый кабинет. Естественно, Нечаев хотел получить майора. Гюрза позвонила ему в четверг. — Приезжай. — Куда? — В Нижний. Я что ли за тобой в Москву гонять должна? — Хорошо. Когда? — Там на семь вечера есть место у Аэрофлота. Так что пошевелись. — Как тебя найти? — Сама найду. Он соврал Кате. Как-то нелепо... Так что она спросила обреченно: — У тебя любовница, Дэн? — Нет. Но я не знаю сам, что происходит, — он говорил тихо, проглатывая окончания, словно совершенно выбился из сил, — думал не беспокоить тебя... — Дурак, — сурово сказала Катя, но синий взгляд уже смягчился, стал спокойным, усталым, — больше так не делай. Про семейное насилие слыхал? Нет? Познаешь сполна его, муж недостойный. Ладно... Купи там Саровского шоколаду, надо маминому доктору на восьмое марта. А он хороший. — Прости, Кать... — Ой, только не ври мне никогда, Нечаев. Я хоть и не в разведке, но тебя на раз два раскусываю, мне не надо пакетом пользоваться или там ногти вырывать... Сергей нарисовался в дверях. Светловолосый, с неуемным мелким бесом, как когда-то отец, но красивый. Породистой северной красотой. В мать. — Па, ты куда? — В командировку. — А как же мой футбол? — А я завтра приеду и мы все успеем. Футбол — святое. Он предусмотрительно бросил машину на платной стоянке у метро, и своим ходом был во Внуково в шесть. Час пятнадцать взлет-посадка. Полупустая аэрофлотовская тушка. Чудовищно дорогие билеты. Гюрза ждала его в зале прилета. Он не узнал эту женщину. Из нахальной, своенравной цыганской девки и с шальными глазами выросло нечто особенное. Она не красила волос, не использовала никаких женских ухищрений, но необычайное ее лицо все равно оставалось ярким и притягательным. Она походила на аристократку древнего рода. Адова надменность, триста поколений кровосмешения, немного от ящерицы и от принцессы Уэльской. Серый брючный костюм, яркий платок, каблуки, крупная дорогая сумка. Точеная атлетичная фигура и осанка королевы. Кто угодно, только не майор ГРУ МО. Большой, яркий рот ее исказило подобие усмешки. — Привет, Одуван. — Привет Гюрза. — Знаешь зачем ты здесь? — Нет. Мозг сломал. — Но ты правильно все сделал, хоть и болван. — Давай без личностей, — спокойно, но строго попросил Нечаев. — Нежный, — она поморщилась и достала из сумки картонную папку, — герой любовник. Денис смотрел на папку и чувствовал, как по спине медленно движется ледяная изморозь. Вверх, к самому мозжечку. — Это тебе, — сказала Гюрза, — ты мне должен. — Я тебе должен, — эхом повторил Нечаев. — У него там обыски сейчас, могли ведь и найти. Вы мужики такие слюнтяи... — Что с ним? — Кто- то грохнул вчера. А он в Нижнем не последний человек был. Когда такого мента валят, шум стоит годами. — Вы общались? — А как же. Встречались, случались. Тебе подробности рассказать? — Нет. С чего ты такая добрая? — Не знаю, — она с отвращением взглянула сначала на папку, затем на Дениса, и протянула ему, — забирай и никогда так больше не делай, поэт хуев. — Он что... хранил это? — Хранил. Я же говорю, вы мужики такие... Не важно, что при должностях... Все равно безмозглые. Они помолчали с минуту. — Я не хочу тут с тобой разговоры разговаривать, — сказала она сухо, — но если тебе надо... Просто в память о нем. Все таки не чужой он нам был человек. Когда ты в Москву сбежал, с пафосом и прощальными записками... Тьфу, ну ты и соплежуй, Одуван! Противно вспоминать... — Ладно, ты тоже Офелия та еще... — Нечаев прижал папку к животу и не моргая уставился ей в глаза, — я думал, ты за него вышла в результате. — Не вышла. Он по тебе сох. Когда ты в Москву сбежал, он как с ума сошел. Месяц я его потерпела, а когда забухал, ушла. Я такие стишата ведь писать не умею... — она отвела взгляд черных, пронзительных глаз и поджала губы, — как вы меня оба тогда достали... — Ты все равно победила, Гюрза. — Я победила, — кивнула она, — забирай свои писульки и сделай с этим что-нибудь. Иначе будешь дворы мести, а не на Лубянке заседать. И в его дело не лезь. Не светись. Тебе все равно уже нечего там делать. Если найдут, кто его вальнул — расскажу. Не найдут, тоже расскажу. — За мной долг. — Да. — Чего ты хочешь? — Когда надо будет, я взыщу, дорогой. Ты будь уверен. А сейчас мне пора. У меня самолет. А ты тут кукуй. Москва только в час ночи. — Спасибо, Гюрза. — Пошел ты к черту, Денис. Ненавижу тебя. И ушла на посадку. Он только на пару минут открыл папку. Профессиональная привычка. Проверил все ли так, как заявлено... Наткнулся на шквал собственных эмоций. Запретный, жуткий, рифмованный бардак. Даже голова разболелась. Думал сжечь где-нибудь тут же в урне, но не стал рисковать и привлекать внимание. Так в обнимку с папкой и вернулся в Москву. Гюрза спасла его. По-настоящему. Он был ей должен. И теперь ее сын, Иван Олегович, кареглазый наглец, как две капли похожий на своего отца, даже повадками этими кошачьими, спал поперек матраса, положив на голову подушку в его квартире на Шаболовке. Долги следовало отдавать. — А вы как будто получше, Нечаев, — сонный взгляд Елизаветы Игоревны мог обмануть кого угодно, только не Дениса, — как будто пободрее. Как дела? — Моя группа вчера завершила операцию. Без жертв. Так что я в порядке, как всегда. — Хорошо, давайте тогда тесты делать. Для освидетельствования. Придется вам все таки пройти психиатрическую экспертизу. Полковник Гришин настаивает. Да и ваши с Лубянки сильно интересуются вашим здоровьем. Вы конечно человек... успешный, но процедура одна для всех. — Давайте тесты, очень хорошо, — добродушно покивал Нечаев, про себя нехорошо подумав об Олеге Гришине. Матом, — я процедуру уважаю, Елизавета Игоревна. Вы сами знаете. — Конечно. Мы же с вами два года тут бьемся, Денис Владимирович. Вы мне как родной уже. Она как обычно одними пыточными приборами не обошлась. — Вы образованный человек, офицер такого высокого ранга, вы понимаете, что в вашем деле оперативник с такой клинической картиной — это бомба. И я не уверена, что... замедленного действия. — Мы ведь работаем, — он улыбнулся немного застенчиво, словно беззащитно. Раскрыл ладони, чуть пожал плечами. Как с детьми и беременными. Ничего личного. — Поймите, Денис Владимирович, наша с вами битва двух якодзун, несомненно может быть занесена в учебники по психиатрии, как пример работы с тяжелым, высокоинтеллектуальным клиентом, но вы должны понимать — не прожитое горе, не проработанные травмы в вашем возрасте — это не просто скатывание в депрессивный эпизод, это практически гарантированные инсульт, инфаркт и летальный исход, при самых неблагоприятных условиях. Я не говорю о том, что вы избрали один из самых затейливых путей выхода из травмы. И, уверяю вас, уйти в работу — это тоже тупиковый путь. Как алкоголь и наркотики. — Конечно, я понимаю. Но раз уж мы говорим с вами начистоту, Елизавета Игоревна, — маска милого безобидного дядьки мгновенно слетела с его серьезного, мрачного лица. Показался полковник ФСБ Нечаев. — ...если я останусь без работы благодаря вашим стараниям и буду прорабатывать травмы и проживать горе дома или в Гиляровского, что тоже возможно, а потом в службе К, без доступа к оперативке, у меня не будет выхода. Придется как все... Забухать или подсесть на нейролептики. Отличная перспектива. Зато я смогу поплакать на могиле сына и смириться с разводом. Мы два года с вами прекрасно работаем. Вы задаете вопросы, я отвечаю, вы пишете заключение я несу его в психиатричку, они подтверждают, ставят три печати и отравляют наверх. Ни разу не было сбоев, все довольны. Чего же вы еще хотите, Елизавета Игоревна? — Вы больны, Нечаев. Я не могу вам это документально предъявить, но вы больны. — И вы считаете, что я опасен? — Прежде всего, для самого себя. — Я с собой решу проблему. — Не страшно, что сорветесь и... — Страшно. Но ведь я не пропустил ни одной нашей встречи. Хожу-брожу, как вы повелели. Но если вы меня упечете в психичку, даже на месяц, моей команде конец. Я вам приоткрою немножко занавес этого цирка... Не хотите? Я чуточку, в качестве ответа на терапевтический вопрос «зачем». Уникальных оперативников на следующий же день расформируют. Гениальная девочка Аня отправится отбывать срок в Челябинской области, а сидеть ей еще шесть лет, если не накинут сверху за экономические преступления, но это тонкости. Талантливый мальчик Максим отправится в увольнение и, в лучшем случае, тихо сопьется, потому что кроме как служить ничего не умеет, а в спецназе для него, с его характером, места уже нет. В худшем же убьет кого-нибудь и сядет. Ну... и еще один дяденька получит свою первую, нерабочую группу и осядет дома, потому что инвалидам у нас не рады. Фанфары, занавес, аплодисменты. Так что я здоров, зря вы так беспокоитесь Елизавета Игоревна. — Тогда хотя бы принимайте препараты по графику, — она обреченно вздохнула. — Я от них сонный полдня хожу, — покачал головой Нечаев, — и за руль нельзя. Давайте травок каких-нибудь попью. Это можно. — Вам надо хотя бы горе прожить, Денис Владимирович. Прожить, проплакать. И может быть еще продержитесь. А вот этот ваш модус Терминатора — дорога к инфаркту. — Вы мне справку для Коневского выпишите, хорошо? — он улыбнулся ей устало, — и встретимся когда скажете. Я обещаю. Съезжу на кладбище. Завтра же. — Взрослый мужчина, а как ребенок... — она достала бланк и зло грохнула по столу двумя печатями, — и знаете сколько у меня таких? Я сама скоро с ума с вами сойду. — Спасибо, Елизавета Игоревна, вы — мой свет в окне! — В следующую субботу, Нечаев. Пропустите, напишу вашему начальству. — Обязательно! Рад стараться! Он цапнул выписку, сунул ее в карман и размашистым шагом вышел из кабинета. «Пронесло, прости господи...» На секунду представил было, что едет на Ваганьковское... Но в груди нехорошо сдавило, а горло словно железной удавкой перехватило так, что пришлось остановиться подышать. Нечаев подумал, что зря, и в неподходящий момент, бросил курить. Сигарета так хорошо бы легла сейчас между средним и указательным пальцами... Там даже вмятинка желтоватая осталась. Память о двадцати пяти годах совместной жизни. Зазвонил телефон. Опять идиотская песня про Коламбию пикчерз. Он тихо и неразборчиво ругнулся. — Привет, — сказала бывшая жена, — есть минута? — Есть. Привет, Кать. — Маме плохо, ты можешь привезти денег на уколы? — Конечно, я как раз в ваших краях. Сама как? — Как всегда, — бесцветно отозвалась она. — я хочу продать нашу квартиру. — Твою. — Да. Мою. Только не знаю... — У меня есть риэлтор хороший. Маша Леонова, помнишь ее? — Нет, напиши телефон. — Хочешь я помогу, ты звучишь как-то не очень. — Ничего. Мама просто спать не давала всю ночь. — Давай сиделку ей наймем? — Ага, а потом в дом престарелых, иди ты Нечаев... Без тебя тошно. Когда приедешь? — Час. Вроде пробок не особо. — Ладно. — Купить чего-нибудь? — Молока и соды пачку. — Принято. — Давай. Она просто забрала у него пакет, не глядя в глаза. — Положи деньги на тумбочку, хорошо? — Плохая примета? — Типа того. В прихожей пахло еловым освежителем и лекарствами. — Точно помощь не нужна? — Нет. Извини, что не приглашаю, сам понимаешь... — Маме привет. — Передам. Она сильно похудела и коротко подстриглась. Стала похожа на изможденного Гавроша. Нечаев не стал шутить. Катя даже не попыталась посмотреть ему в глаза, даже просто скользнуть взглядом по лицу не смогла. Какие шутки? — Звони, если что-то понадобиться. Деньги там или продуктов привезти. Я позвоню риэлтору, дам ей твой телефон. — Да, спасибо, Денис. Пока. Она не простила. Никто такое бы не простил. «Это мог бы быть Степанов или твой этот Павлов! Кто угодно! Почему Сережа?! Почему ты послал Сережу, сукин ты сын?! Почему не другого?!» А выбора не было, он бы не простил себе ни Женю, ни Сашку Степанова, никого..." Такой вот упырь. Все люди как люди, своих сыновей берегут. Универы им, машины хорошие, свадьбы за лимон... Все лучшее детям, чтоб знали люди, фсбшник при погонах — не последний человек в Москве. Серый сказал: «хочу служить, как ты». И даже его бабка, женщина упорная, как доменная печь, смирилась. Потому что мальчик ни под кого не прогибался. «Поганая твоя работа... Поганая! И сам ты Нечаев, поганый мужик, муж и отец.» Это был самый жуткий месяц в его жизни.