...обжалованию не подлежит

— О чем ты думаешь? Денис Владимирович просто лежал в темноте с открытыми глазами. Он ни о чем не думал, просто медленно погружался в привычное удушливое чувство. Безысходная вина. Последние две мысли были: «Надо было отправить Женьку Павлова. Он ведь так рвался... Просто сказать: Нечаев назад, Павлов на позицию... И все. » «Плохо. И так и эдак. Все мерзко и выхода нет.» — Я ведь слышу, как шуршат тараканы в твоей голове... — теплое дыхание согрело шею. Иван зашевелился под одеялом и просунув руку под футболку, погладил его по груди. Деликатно, как будто все еще немного виновато. Его напористая, вызывающая, насмешливая наглость вся куда-то улетучилась и Нечаев даже немного по ней соскучился. — Поговори со мной, хочешь? Я тебя расстроил, да? Разочаровал? Это мое нормальное состояние. Я всех разочаровываю. — Нет. — Что нет? — Я все еще без ума от тебя. — Мне нравится, что ты шутишь. Это так... обнадеживает. Шутишь, значит не выпрешь голым на мороз. Что с тобой такое, дядь, а? Почему у тебя глаз дергается? — Оба. — Оба. Ты с кем-нибудь вообще об этом говорил? Так чтобы нормально, по-серьезному? — Нет. — Почему? — Зачем? — Типа когда выговоришься отпускает. — Давай лучше поговорим о тебе, Вань. Мне кажется тебе нужно, чтобы отпустило, -Денис повернул голову, чтобы почувствовать губами теплую, гладкую кожу на виске и щекотные пряди волос, — и с тобой это может сработать. — А с тобой, типа, нет? — А со мной нет. — Почему? — Я... Не знаю. Это слишком много, больно и тяжело... — ...и кто я такой, чтобы со мной разговаривать? — Не представлю, зачем тебе это все. Мне не поможет и тебя загрузит. — А я хочу загрузиться, — мрачно и серьезно сказал Иван Олегович, — обо мне нечего говорить, я просто лошок, которого кинули... Но ты меня спасешь, мой герой, так что я могу просто забить и забыть. Повисло тяжелое, долгое молчание. За окном, в темноте истерически залаяла какая-то мелкая собачонка, ей отозвался злобный баритон пса покрупней. Потом все стихло, и Ваня стал слышать как бьется сердце у него в висках. Действительно, кто он такой, чтобы этот большой, сильный и странный мужик вдруг начал изливать ему свою боль? Они даже не перепихнулись как следует, хотя после всего, что происходило на икеевском матрасе затянутом шелковой бежевой простыней... Иван Олегович теперь даже и не знал, что значит «как следует». Как с его бывшим, уебком каких мало, трусом и садистом Артемкой Степаненковым? Так чтобы жопа неделю болела? В этом крутость и «какнадовость»? Ваня осторожно пошевелил пальцами, погладил жесткие, короткие волосы на груди Нечаева. Большой. Сильный и странный. И молчал он так выразительно. Страшно и отчаянно. Иван Олегович вздохнул обреченно и хотел, было, ляпнуть что-нибудь тупое, чтобы разрядить обстановку. Конечно после сегодняшней отвратной истории, рассчитывать на что-нибудь больше, чем обнимашки, не стоило, но Ваня все же старательно сокращал расстояние между ними. Ему нравилось, как начинало вдруг полыхать внизу живота от сильных, но очень ловких рук этого жуткого и шикарного мужика. Сроду ни на кого так не стоял... Даже лет в семнадцать, когда организм отзывался стояком даже на шуршание сраной бумажки под ногами. И потом... Никто не был таким аккуратным и нежным. Никто не заводил до одури. До полуобморочного желания быть оттраханным... Ваня отдавал себе отчет, что поехал крышей, но происходящее было настолько нереальным, что он даже не пытался вернуться в реальность. В жопу эту реальность. Что в ней хорошего? Мать, которую он видит раз в столетие? Его унылая, обшарпанная хата в Нижнем, доставшаяся от одиозной бабки-панкушки с ОКР. Может быть, приятель Артемки, которого тот называл «папиком», катавший их по Ильинке на старом перекрашенном кайене, который он выдавал за раритет? Он, помнится, намекал на всякое... Ваню выворачивало от одной мысли об этом ублюдке. К черту такую реальность! Он ни на что бы не променял этот икеевский матрас и человека, который так тяжело и опасно молчал, глядя в темноту над головой пустыми глазами. — Я хочу загрузиться, — уверенно повторил Ваня, ткнувшись лбом в щеку Нечаеву, — хочу. — Ладно. И он начал говорить. Сначала тихо и хрипло, периодически сбиваясь с дыхания и прочищая горло. Потом ровно, негромко и чисто. Как будто читал себе обвинительный приговор. Без права на апелляцию, на оправдания, на переписку. В его словах не было ненависти к себе, не было особо сильных эмоций, но Ване стало трудно дышать. Простая и жуткая история о том, как отец отправил на смерть сына. — И все уверены до сих пор, что я должен был отправить туда чьего-то чужого сына, понимаешь? А я больной ублюдок. Они все в этом уверены. Все. Даже те, кто молчат. Он усмехнулся и позволил Ивану поцеловать себя в край губ. Не отвернулся и даже ответил смазано, неуклюже. Глупо конечно, неуместно совсем, но Ваня не мог удержаться. — Ладно, я все равно отвечаю за всю тупость мира, так что терпи... — Вот и все. — И ты с ними согласен? — Да. — Что ты больной ублюдок? — Да. — Нет. — Но я действительно не мог поступить иначе. — Потому что ты больной ублюдок? — Я плохой отец. — Хороший отец бы спрятал своего сыночку-корзиночку за спину? За свою или чью-то еще? Ты ведь сам так не считаешь. — Я не знаю... — Ты хороший отец, Денис, — серьезно и четко сказал Иван. Изнутри все болезненно сжалось от собственной идиотской смелости, — и человек хороший. Иногда надо, чтобы это кто-то озвучил. Он молчал долгую, мучительную минуту, потом этим своим крышесносным хозяйским жестом сгреб Ваню в охапку и прижал к себе. — Я не знаю как с этим жить. — Ничего, — выдохнул Иван Олегович, ощущая как бешено колотится сердце, как тают от незнакомой, но такой острой и щемящей нежности остатки разума и разгорается сладкий пожар внизу живота, — мы что-нибудь придумаем... Я что-нибудь придумаю. — Рационализация не спасет. Денис не видел в полутьме, но подозревал, что Иван морщит лоб. Сложно было поверить что ему двадцать семь. Двадцать семь, а не тридцать, как бы он ни старался выглядеть старше. Всего на год старше Сереги. Такой же самоуверенный, нервный и упрямый. И совершенно другой. Денис Владимирович ощутил неприятный укол. Что-то вроде стыда. Ты, бритое чудовище, совершенно больное и дерганное, старый битый конь и внезапно буря каких-то малохольных юношеских чувств. Накрывшие раскаленной лавой его тяжелую тлеющую тоску, они, эти чертовы эмоции, сотворили совершенный хаос в натужно-упорядоченном, льдистом безумии, которое Нечаев выдавал за оригинальный подход и невероятную интуицию. «Вы сумасшедший, Денис Владимирович, и мы все это знаем» — они сидели напротив, эти полковники, майоры и генералы, листали его личное дело, задавали нелепые вопросы. «Вы сумасшедший». Горячо, товарищи. Горячо. Практически в точку. — Тебе нужно плакать, дядь, много плакать. Выть, — сонно вещал Иван тесно прижавшись к его паху ягодицами, — может быть, разнести какую-нибудь мебель. Хотя откуда у тебя мебель... Пустая хата, даже расхуярить нечего. Он вцепился тонкими, сильными пальцами в ладонь Нечаева, и шептал свои психологические теории прямо в центр, где паутиной пересекались линия сердца с линией судьбы. — Все у тебя через жопу, дядь... — засыпая сообщил Иван, — только со мной тебе повезло. Хотя я тоже... Тот еще придурок... — Спи, — шепотом приказал Нечаев, — завтра вставать в семь. — Все через жопу... Сумасшедший. Он осторожно укутал тихо и крепко заснувшего Ивана и ушел на кухню. Если бы можно было принять таблетку, чтоб вся его боль и все смятение вылились бы жидкостью из глаз — он бы сожрал весь блистер целиком. Но слёз не было. Только комком внутри: застарелая тоска, прогорклая вина и поверх этой просроченной дряни — новинка. Глупая влюбленность и удушливый стыд. Похотливый старый черт. Вот кто ты такой, полковник Нечаев. Он взял со стола салфетку с логотипом пиццерии и мелким, но четким и аккуратным почерком, начал писать. Акцентным. Трехударным. Как всегда немного подражая Маяковскому. Олег взял простую зеленую тетрадку в клетку, исписанную так, что она стала похожа на те, в которые шьют сорок пять листов. Посмотрел так странно, болезненно, сощурив светлые, цепкие глаза. — Раз это для меня, значит я заберу. — Выкинь, — мрачно сказал Нечаев, — это бред. — Я сам решу. Он сжег эту чертову тетрадку на даче у тещи. Растопил своими стихами слегка отсыревшие поленья из старого дровенника. Катя вышла из дома, кутаясь в дурацкую розовую куртку, купленную еще в секонде на Неглинной. — Что это ты устроил, Нечаев? — Шашлык. — Может расскажешь мне, что происходит? — Прошлое, — честно сказал Денис, пошевелив старой чугунной кочергой догорающую бумагу, — я наконец-то с ним расправился. — Я должна волноваться? — Нет, — он обнял ее за плечи, прижал к себе аккуратно и ласково, — помнишь? Прошлое мертво, как разбитая граммофонная пластинка. Все опять началось. Как будто больному мозгу мало было пожиравшей его депрессии. Как будто не достаточно было вины и тоски. — Приехали, — мрачно пробормотал Нечаев и скомкал салфетку, — поезд дальше не пойдет. — Не спишь? — Иван подкрался абсолютно бесшумно. Или просто Денис Владимирович слишком громыхал мыслями и шуршал бумагой. — Это что? — он цапнул со стола смятую салфетку и смылся подальше, до того, как, обычно очень быстрый на реакции, Нечаев смог его поймать, — ты пишешь стихи, дядь? По ночам? Это же... Полный треш! Обожаю тебя. Можно почитать? — А тебе нужно разрешение? — Ну, может, нельзя... — Нельзя. — А? Что? Не расслышал тебя. — Спать пойдем, — устало пробормотал Нечаев, тяжело поднимаясь из за стола, — завтра почитаешь. — Только вместе, да? И ты больше не кинешь меня там одного? — Ваня стоял в проеме двери, голый с накинутым на лечи одеялом, — мне приснился кошмар. Я проснулся, а ты куда-то свалил. Было пиздец как жутко. — Вместе. Пойдем. — Это мне стихи? — Тебе. — Блядь, серьезно мне? — Ты всегда материшься как грузчик? — Нет, только от восторга. У меня выбор: обоссаться или... — Матерись, продолжай... У тебя даже неплохо выходит. Теперь Иван крепко держал его за предплечье. Чтоб не вырвался. Пришлось закрыть глаза и провалиться в тяжелый, мутный сон.