...обжалованию не подлежит

Денис Владимирович отпустил водителя и остался один на один со своим новым домом. Данила сначала привычно рванул было с Лубянки в офис, но пришлось разворачиваться. — Если что, — обычно он молчал, но тут вдруг голос прорезался, — я тут поблизости живу у Тульской. Могу вас забирать на своей. Если вдруг что нужно. Хоть ночью, хоть когда. — Хорошо, спасибо. — Вы сегодня еще поедете в контору? — Нет. — Понял. — Машеньке привет. Данила сначала удивился, потом улыбнулся широко. На его рыжей от веснушек физиономии нарисовалась искренняя радость. — Ой, да. Спасибо. Растет моя радость. Спасибо, что помните... ...один на один с новым домом в котором его ждал новый человек. Наверное, ждал. Может быть спал или играл в свои дурацкие компьютерные стрелялки. Или... Он был там. В теплом, ясном свете окна во втором этаже. Нечаев сел на скамейку рядом с уродливым, потрепанным жизнью деревянным Буратино и вдруг на него обрушилось тяжелое, душное, насквозь больное отчаяние. Такое внезапное и мощное, что память рывком выхватила из мутной трясины пятиэтажку на Леваневского три. Чтобы добить. Чтобы не смел головы поднять. Когда они подъехали пыль еще не осела, но видно было, что от фасада не осталось ничего. — Аммиачная селитра, — сказал Андрей Палыч, у которого тогда еще не было клички «Крот», — скорее всего сборная, самоделка. Не в доме. Если бы в доме... Дома бы не было... Нечаев вдруг увидел как в кромешной тьме поднявшейся бетонной пыли оседает что-то огромное и темное. Со страшным грохотом, но как-то мягко, словно по маслу, стекла правая несущая... — Работаем, — сказал он, но даже сам себя не услышал. Их время наступало после спасателей, но в Буйнакске пригодились все. Народу было критически мало. Так что в ад полез каждый, вне зависимости от рода войск и звания. Он навсегда запомнил эту черную страшную тень, оседавшую в пыли. Медленно и с чудовищным изяществом... Погребая под собой людей... ...которые еще час назад смотрели программу «Время» и говорили детям: «Кьижизеизе заман щвана лъимер!» Нечаев сидел на скамейке. В чистом, влажном после дождя, московском воздухе пахло подступающей осенью. Никакой гари и пыли. Но он чувствовал, как под обломками штукатурки, под кирпичной крошкой, под бетонной взвесью, подо всеми этими страшными тенями прошлого, что-то мучительно умирает внутри сейчас. «Я болен...» «Я не имею права...» «Ничего личного...» Он никак не мог себе позволить все, что происходило в его жизни. Это как было с Ольгой. Он не мог позволить себе просто жить. Обнимать кого-то, может быть любить. Спать рядом. Согревать свою ледяную суть чужим, ласковым теплом. Они не понимали. Ольга не поняла. И он не смог объяснить. Нечаев и себе не мог объяснить, просто знал: все кончилось. После того, как восемнадцатого июля Сережа умер в больнице. Семеро хирургов пытались собрать и спасти все, что осталось от его сильного, молодого, очень живучего тела... Чуда не произошло. И его закопали на Ваганьковском, рядом с дедом по материнской линии... Все кончилось. Катя ушла на второй день. Она просто не смогла смотреть на своего мужа. Не смогла ни плакать, ни дышать рядом с ним. Но ни слова не сказала. Не винила, не кричала. Ничего. Но Нечаев ее немоту услышал. Она грохотала, как та проклятая несущая в Буйнакске. Виновен. Ты жив, а сын в могиле. Все должно было быть иначе. Наоборот. Если и должен был кто-то погибнуть, то кто-то другой. Не Сережа. Другой. Ты не отдал другого, ты отдал своего. Ты — убийца. Он слышал эти слова, так, словно они были произнесены. Никакой больше жизни для него. Для Дениса Владимировича Нечаева. Ольга сдалась сразу, а с Ваней вышла осечка. Чертов сукин сын просто был слишком стремительным и ловким. Слишком похожим на сладкое, желанное, хоть и давно остывшее прошлое. Слишком страстным и настырным. Иван Олегович... «Ты наверное меня простишь однажды...» — Нечаев сжал в ладони телефон, — «ты ведь умный мальчик... Образованный... Я решу твою проблему. Я все сделаю как надо... Но я не могу...» Он репетировал какой-то болезненный бред, шевеля пересохшими губами.. — Дядь? Он услышал этот ленивый, мурлыкающий голос прямо над правым ухом. — Ты в порядке? Я сижу, работаю, смотрю ты тут застрял... Ваня толкнул его бедром и сел рядом. — Ты кому звонить-то собрался? — Я? — Ты. Как дела, дядь? Ты что-то бледно выглядишь. Взбледнулось? Иван увидел его случайно. Оторвался от жутко увлекательной задачки с шифром америкосовского маньячка из шестидесятых, пошел было поссать, и вдруг в окошке, под блеклым светом фонаря обнаружил на скамейке черную, сгорбленную фигуру в длинном пальто, полы которого полоскались в луже около песочницы. Чудище сидело свесив безвольные ладони между колен и бессмысленно уставившись в сумерки перед собой. Потом он вдруг выпрямился. Взялся за телефон. Бритая голова, влажная от упавшей вечерней росы, отразила тусклый фонарный свет. Ваня вздрогнул от интуитивного ужаса. Внутри что-то надрывно взвыло и сорвалось в истерический визг. Он был страшным и очень несчастным этот большой черный человек, похожий на монстра из мультика Миядзаки. — Твою мать, — Ваня натнул толстовку и, едва не босиком, выскочил на лестничную площадку, — ключи... Блядь... Где гребаные ключи? Нашел, выдрал из замочной скважины, надел кроссовки на босу ногу и скачками понесся вниз. Отдышался бесшумно, только когда сел рядом. Тон взял самый развязный. «Ну... что... Что ты там придумал, псих ненормальный?! Ну что за чокнутый мужик?!». Интуиция вопила что-то нечленораздельное. Иван Олегович понял вдруг, что сейчас будет больно. Но лучше больно, чем страшно. — Ну? Что приуныл-то, дядь? Пойдем домой, у меня там пельмешки. Любишь пельмешки? Нет? Жратва тебя не цепляет? Тогда пойдем я тебе отсосу. Хочешь? Я умею, один раз пробовал. Артемка — мудак мне свой черешок в рот сунул. Ну такое... Но твой хобот другое дело, только придется порезать вот здесь и здесь, — он ткнул себя в уголки насмешливых губ, — А? Как тебе такое? Черный монстр чуть пошевелился и повернул голову. — Что-то я... Не очень. — Лучше и не скажешь, — ухмыльнулся Ваня. Натянутая внутри него струна высоко взвзгнула, — но на минетик среагировал, значит ничего. Кто тебя обидел, дядь? Что случилось? — Сложно... — Нечаев нервно облизнул пересохшие губы и посмотрел на руку Ивана крепко сжавшую его ногу повыше колена — объяснить... Сложно. — Ну и насрать тогда. Пойдем домой? Дома поговорим, если хочешь, что ты там решил. Давай? Дома мне все скажешь. А по-телефону разговаривают только всякие лохи. — Ты прав. — Пойдем, — Ваня чуть ли не всем телом прижался к жуткому, какому-то потерянному и несчастному человеку, взял под локоток, — дома нормально, я кое-что заказал там. Собрал кровать. Не скрипит вообще. Можно кувыркаться как угодно. Реально! Проверим, хорошо? Пойдем! Увел с чертовой площадки. Буквально затащил в подъезд. Поцеловал крепко в губы в темном, вонючем предбаннике, рядом со входом в подвал. Повис, вцепился, как клещ. Пусть будет что угодно, только дома. Дома стены лечат. Нечаев сидел на кухне, смотрел на остывающие в красивой серой тарелке пельмени. — Сьешь за маму? — Ваня втиснулся между его коленей, постучал вилкой по глянцевому фарфору, — не хочешь за маму, давай за Патрушева? — Это что? — тускло спросил Нечаев кивнув на, лежащую посреди стола, корешком вверх книгу «ФСБ взрывает Россию». — Нашел у тебя, — Иван цапнул вилкой пельмень и сунул в рот, — не могу срать без книжки. Честно. С детства. Читаю все, что есть, иногда даже состав туалетных пшикалок. Ну... Сел я срать, открыл, а там столько всего интересного! — Жуткая дурь, — вздохнул Денис Владимирович. — Тут тебе от автора написано... — Да, мы с этим... человеком учились вместе. Давно. Вот... четыре года назад в Лондоне «случайно» встретились, — Нечаев пожал плечами, — он и подписал. — А что он? Предатель типа? Я слышал что-то такое. — Что-то такое. — А ты хоть прочитал? — Нет. Времени нет. — Ну и зря, там прям страсти такие. Кстати срать помогает просто на «ура». Отличная книжка! На месте фэсеров, я б за такое расстрелял. Сьешь пельменьку? — Кому он нужен... Фантазер хренов, — мрачно сказал Нечаев и посмотрел на Ваню. Дурацкий тик опять не дал ему как следует сосредоточиться. — Что? — и без того, бескровное и худое ванино лицо, кажется совсем посерело и осунулось, — что случилось? Ты скажешь? — Ты понимаешь, что ничего у нас не выйдет, Иван? — Уже вышло, Денис. Вдруг смелый, твердый тон, без привычной клоунады и иронии. — У нас уже вышло. И хорошо. Ты мне нравишься и я хочу с тобой спать. — Ничего не выйдет, — невнятно пробормотал Нечаев, — завтра я успокою твоих кредиторов и все. — Что все? Выпрешь меня? — зло усмехнулся Иван, в его темных, цыганских глазах разразилась нешуточная буря, — с вещами на выход? Или прямо голым в окошко выкинешь? А если я не уйду? Вот ты мне сейчас скажешь, что типа потрахались и ладно, а я возьму и плюну на твои сраные слова? Что ты будешь делать если я не уйду? — Уйдешь, — сказал Денис и прикрыл глаза, — уйдешь. Все уходят. — Я не все. Если ты еще не въехал, дядь, то давай, пошевели своими престарелыми мозгами. Везде пишут, что ты талантливый, столько операций провел. Медаль вот получил даже. Умный наверное. Так включи что там у тебя в черепушке, а? Я не уйду, ясно? И если ты не будешь жрать сейчас же, я на хер выкину все в помойку! Слезы буквально брызнули из его глаз и он резко вскочил. Ударился о край стола, матернулся и закрыл лицо руками. Нечаев встал, сгреб сопротивляющееся тело в охапку и прижал к себе. — Прости. — Сволочь ты! Никогда не плакал из-за мужиков! А ты... Гадина ты, вот ты кто! — Прости, Вань... Прости, но я ведь прав. — Нет не прав! — Ты молодой, красивый парень. Умный, талантливый... Тебе совершенно нечего делать рядом с развалиной. Я ведь совсем пустой внутри... Одна оболочка. Ничего не могу. — Гнида ты! — Ну не злись, давай поговорим... — Не буду с тобой разговаривать. Ты же старый и пустой. Что с тобой говорить?! — Иван укусил его за плечо со всей дури, вырвался и включил холодную воду. Долго умывался. Нечаев ждал молча, пытаясь справиться с собственной бурей эмоций. «Как живой...» — Давай поговорим? — О чем? О том, что у нас ничего не выйдет? — он в глаза не смотрел, с упрямым злым лицом уставился на тарелку с уже остывшей едой, — это ты уже сказал. Твое мнение я услышал. А ты меня слушать не будешь. Кто я такой, да? — Не злись. — Не могу. Я устал. Жопу отсидел за компом, хотел тебя порадовать! Думал, ты придешь, увидишь какой я молодец... Кровать собрал... — Кровать? — Пустой, старый еще и глухня, — презрительно фыркнул Иван, — но ладно, я буду трахаться с тобой из жалости. Я добрый. Это был абсолютный детский сад, но с полным ощущением настоящей живой трагедии. — Мы знакомы всего два дня, — проговорил Нечаев рассеяно. — И что? — Ты понятия не имеешь, что я за человек. — Ну, я почитал эту книжку, посмотрел про тебя в интернете. Ты типа полковник, должен быть богатым. Ты симпатичный и у тебя золотые руки. Этого достаточно, — скривил губы Иван, — Есть минусы. Да. Ты чокнутый трудоголик, который спит на полу и живет на работе. А еще ты наебываешь психиатров, у тебя дергаются оба глаза и я думаю, что у тебя крыша съехала начисто. Но ты мне нравишься, так что пельмешки я поджарю и ты их съешь. Или я с тобой не буду разговаривать. И не расскажу, что интересного я нашел в ваших покоцанных файлах. — Что? — Денис Владимирович резко вскинул голову и вцепился взглядом в лицо Ивана, — Нашел? Что ты нашел? — Маньяк, — мрачно поморщился Ваня, — но сначала пожрешь и извинишься. — Извини. — Пожарить пельмени? — Нет, я так съем. Рассказывай. — Блин, надо было еще что-нибудь придумать, деньгами взять... Блин! Я не знал, что это сработает! — Рассказывай! — Ладно... Но ты хотя бы осознал, за что извиняешься? Ладно, не смотри на меня так, я могу случайно обоссаться от страха... У меня тонкая душевная организация. Но я тебя прощаю... На первый раз... Короче... Хрень, которая содержалась в послании вместе с дурацкой фразой «среди вас человек Хадида»... Это шифр. — С чего ты взял? — Много читаю. Слышал про Зодиака? — Нет. Что это? — Странно. Это маньяк такой американский. Смотри сюда, — Ваня поставил ноутбук на стол, и ткнул в середину экрана. Все тот же бессмысленный набор символов. Нечаев сощурил усталые глаза, полез в нагрудный карман за очками. — Круг с крестом. Что я должен увидеть? — Это его подпись. У тебя что кабельного не было? «Самые известные маньяки Америки». Серьезно? Я думал ты вообще все знаешь, ну типа ФСБ то-сё. Ладно... Смотри... Остальные файлы убиты наглухо. Можно выбрасывать А вот здесь есть смысл. Вообще откуда у вас эта хрень? — Долго объяснять. От человека, который работал под прикрытием. — Господи, как это звучит... как будто мы в сериале «Закон и порядок»! — И что... Ты это дешифруешь? — Конечно! Плевое дело! — Серьезно? — Нет! — Ваня забрал у него тарелку и встал, — с шестидесятых расшифровали всего пару фраз из его писулек. Еще парочку в семидесятых, но это спорное открытие... — Значит, не дешифруешь? — переспросил Нечаев, залпом выпив остывший чай. Что-то с приторным конфетным вкусом. — Ну... — Иван нахмурился и пожал плечами, — я попробую. Денис Владимирович вымыл тарелку и взял полотенце. — А как вы говорите, когда собираетесь кого-нибудь убить? — Ваня смягчился, но все равно не позволил себя обнять. Нечаев прекратил все попытки прикосновений, подумав вдруг, что эта его манера все проблемы решать хватанием людей за руки дурно пахнет. «Я ведь всех так дергал... И Катю. И Ольгу потом... Как-то это... мерзко». Он посмотрел на свои большие руки, пожал плечами и поставил сухую тарелку в шкаф. — Никак, — в раковине осталась одна кастрюля и ложка с дырками. Как-то она называлась... смешно. Но он забыл, — это никогда не озвучивается. — Ты кого-нибудь убил? — Ваня подошел поближе, взял у него из рук чистую кастрюлю и начал возить по ней полотенцем. У него были небольшие, крепкие кисти рук. На правой средний и указательный палец безжалостно обгрызены у ногтя. Денис Владимирович испытал странное, не яркое, но какое-то настоящее, здоровое чувство. Нежность? — Да, — сказал он тихо и невнятно, — было. Я в девяносто пятом воевал... — Там? В Чечне? Понятно... А так? Ну... Типа шпионов или террористов? Здесь в Москве например? — Нет. Как-то без меня обходилось. — Хорошо... — Ваня тихо и облегченно вздохнул, — хорошо... — Ты поменьше всякую галиматью читай, — Денис Владимирович с отвращением покосился на на лежавшую на столе книгу, на обложке которой, под большими белыми буквами «ФСБ взрывает Россию», в клубах нарисованного дыма, тонул дом на Гурьяновской, — надо выкинуть эту макулатуру. — Ладно... Почитаю инструкцию к кровати, — кивнул Ваня, — кстати... Пойдем спать? — Да. Завтра в час у нас с тобой встреча. — Точно, — поморщился Иван Олегович, спрятав кастрюлю в темное нутро духовки, — я чуть не забыл... — Кстати, — мягко и негромко проговорил Нечаев, — я могу сам разобраться. Тебе нет смысла туда ехать. — Нет, я с тобой. Они Артемку-мудака притащат, типа он свидетель, что я спиздил их деньги. Я хочу ему в глаза посмотреть. — Значит завтра в час, я тебя подхвачу здесь и съездим. — Да, ага... Спасибо. — Все будет нормально. — Ты уверен, что они тебя не... ну я не знаю... не тронут? — Меня? — искренне удивился Денис Владимирович, — тронут? Этот Галиб Забитович показался мне психически здоровым. — Но они бандюки... — Это называется малый бизнес, Ваня. Больше никаких бандитов. Девяностые закончились. — Ага, а как с пушками ломиться к людям, так уже и не малый какой-то бизнес выходит, — фыркнул Ваня, — попахивает бандюками. — Это этап становления. Эволюционные процессы. Кому сейчас легко? — Нечаев улыбнулся немного растерянно и устало, — ладно... Ну их к черту пока. Пойдем спать? — Пойдем. Ты как? Нормально? Денис Владимиирович помолчал секунду, прислушиваясь к непривычной тишине внутри. — Кажется... Да. — У тебя глаз не дергается. И второй, — Иван осторожно потрогал пальцами его веки, — даже странно. От тупой, тягучей и безысходной тоски, которая заполняла его до краев еще час назад, осталась только фоновая обреченная печаль. Нечаев привык к ней, как к части своего организма. Быстро. Всего за два года. Когда он не работал, запрещая себе думать о чем либо, кроме работы и в те редкие моменты, когда не испытывал приступов острой вины и отчаянья, эта приглушенная печаль была чем-то вроде передышки. Так выглядело теперь его нормальное состояние души. — Отличная кровать, — сказал Нечаев, сев на край и похлопав ладонью по простыне, — молодец... — Я же говорил, — усмехнулся Ваня, кинув джинсы на спинку стула, — говна не держим. Ты конечно чудак — спать на матрасе... Если бы твой психиатр узнал, тебя бы уже закрыли в Кащенко. Иван уснул, кажется еще до того, как его голова коснулась подушки. Он успел только пробормотать: — Ты ведь не серьезно... насчет меня? Мне не надо уебывать с вещами на выход? — Нет, прости... — Денис Владимирович с трудом удержался от очередного порыва сгрести в охапку, прижать, целовать до боли в губах... Даже не шелохнулся, остался на месте, только вздохнул бесшумно, потому что легким не хватило воздуха. — Хорошо... Хорошо... Я все равно не уйду. Он лежал в темноте, слушал чью-то дешевую сигнализацию под окном и пытался отделаться от бесконечных мыслей терзавших его измученное сознание. Бессонница теперь выкопала из пыльных глубин обрывки удушливого кошмара. Дом на Гурьяновской. Какие-то люди вляпали черно-белую, обрезанную со всех сторон, реальную фотографию на обложку литвиненковской бредятины. Наверное, продумали эффект. Наверное, решили, что хорошо взять реальный снимок для усиления эмоционального накала. ФСБ взрывает Россию... Знали ли они что это за фотография? Что значили эти руины... «Ну и ублюдок же ты, Александр Вальтерович...» Он вспомнил капризный, красивый рот, светлые волосы, всегда длинные, всегда уложенные особенно тщательно, внимательные глаза... Симпатичный человек. Умный, хитрый, хладнокровный. Никаких отклонений, никаких депрессий и тиков. Эталонный. Настоящий полковник. Он должен был осознавать, что несет бред. Что это не мог сделать кто-то из своих. Даже по приказу. Даже под страхом смерти... Но кто-то все таки был. Кто-то работал изнутри на убийц. «Человек Хадида среди вас». Нечаев несколько минут силился вообразить себе причину. Не смог. «Неужели бабки?» Он очень хотел добраться до них. До всех и каждого. Даже без выяснения причин. Добраться. И... Этому не было самоназвания в документах. Это никак не озвучивалось. Гришин заявлял, что эта его упрямая ярость, эта ледяная, сводящая скулы ненависть — это предвзятость. Это месть за сына. Но он ошибался. Критически... Ваня зашевелился, подполз ближе и ткнулся лбом в плечо Нечаева, так и не проснувшись как следует. Денис легонько коснулся губами его взъерошенного затылка и закрыл глаза. Если все происходящее происходило на самом деле, а не в его бредовой фантазии, то пусть будет. «Надо будет взять таблеток каких-нибудь... Черт с ними, надо будет взять, а то я и вправду... Больной придурок... Мог ведь прогнать его... Идиот!»