...обжалованию не подлежит

Нечаев ехал в офис, отвечал на звонки коротко, сухо и думал о Мирзоеве. О том, как из героев система делает банальных бандитов. Система. Далгат, которого в эфире называли коротко «Мирза», отличный боец, смелый, хладнокровный, в меру безумный, все что нужно оперативнику в военное время, человек прошедший бойню в Кизляре, и так нелепо закончил свою войну... «Решаю нерешаемое». Нечаев не спрашивал, почему он с таким отвращением говорил, что в систему не вернется. Денис Владимирович, пожалуй, знал причину. Его жалкое «не все такие», звучало похоронным маршем. Но он не смог бы хорошо, доходчиво и с толком объяснить простому омоновцу из «бюджетных» республик, как работает все целиком. Почему победа — это когда никто ничего не слышал, нигде ничего не просочилось, ничего не произошло. А провал... Провал — это когда в газетах пишут всякую бредь. Почему все награды шепотом или посмертно... Почему говорят только те, кто ничего не знает, а те кто знает... Как там было у Лао Дзы? Дерьмо всегда маячит на поверхности, но ведь есть постоянная, напряженная, четкая жизнь и работа в глубине... Он и сам уже запутался в аргументации, пытаясь мысленно доказать Мирзе, что ничто не протухло, что дрянь, которой ему пришлось наглотаться — это лишь тонкая масляная пленка на глади озера. Все настоящее незаметно. Но никак не мог справится даже с воображаемым собеседником. «Плохо он кончит...» — тоскливо подумал Нечаев, заходя в лифт, — «обидно это... обидно.» Бессилие никогда не давалось ему легко. — Тут вам из Франции прислали, — Аня, развернула монитор так, чтобы Нечаеву была видна аудиодорожка и текст, — я поняла так, что это жалоба какой-то бабули из Сен-Мало, на орущих соседей. — Включай, — скомандовал Денис Владимирович, пробежав глазами текст. Андре Гийом из информслужбы контртеррористического отдела Интерпола писал, что звонок может быть пустышкой, но присмотреться можно. Старушка, очевидно первой волны эмиграции, сообщала, что в соседнем особняке, очень громко кричат по- русски. Она боится, что коммунисты хотят устроить революцию и в Сен Мало. — Мужчина ругается и кричит, что он убьет кого-то из-за футбола. Что-то про Москву и футбол. Я не поняла. И он закрыл окно. Нечаев взглянул на дату надписи, а потом на замершего в углу Крота. Тот поставил на стол чашку и странно усмехнулся. — Там наша дата? — Да, — на метках аудиодорожки стояло шестое ноября. «Прошлая неделя, а кажется что год назад было...» — мельком подумал Денис, — «время капризное... То мелькает, то ползет...» — Любопытно, — процедил Крот, в темных стеклах очков отразились блики лампы дневного света. — Я должен доложить наверх, — кивнул Нечаев. — Да. И, кстати, мы уже не ищем человека Хадида среди нас? — Мы ищем, — сказала Аня мрачно, — вот прямо сейчас сидим и ищем. Я и чокнутый хакер Дениса Владимировича. У меня уже мозг плавится от этого Зодиака. — Распечатай мне что есть, — попросил Нечаев, — спасибо. Так. Я поговорю с начальством у себя. Крот, подумай, что можно сделать. У нас есть звонок в полицию и мутное видео с пляжа, которое ГРУ подарило по старой дружбе. Это может быть пустышка. — Я подумаю. Камушек, повтори запись, будь любезна. Денис Владимирович ушел к себе, закрыл дверь и набрал номер генерала Лавренева. — Может быть пустышка, — предупредил он, — вся информация в письме. Там видео, детализированное фото и аудиозапись. Тебе нужен перевод? — Думаю, нет, — сухо и делово отозвался Лавренев, — хорошо, что ты меня первым в курс ввел. Если это не пустышка, это бомба, Нечаев. Ты думаешь то же, что и я? — Думаю я разное, — проговорил Денис, вертя в пальцах старый подарочный паркер с золотым пером, — но если чисто интуитивно... — Да, давай интуицию, у тебя она исключительная, Денис Владимирович, мы все это помним. — Я думаю, Хадид не араб. Боюсь, он даже не с Северного Кавказа. — В каком смысле? У нас ведь есть его фотографии и съемка его заявлений. Мы знаем, что его брат Камиль — гражданин Катара. — Все верно... Да. — Ты думаешь, что он — деза? — Я думаю. — Это слишком сложно. — Но это можно попробовать проверить. Если ты выбьешь мне разрешение отправить человечка во Францию. — Исключено. Если и поедет, то кто-то из основного состава. — Хорошо, но можно меня держать в курсе дела? — Это можно. — Спасибо. — Заезжай завтра ко мне, переговорим насчет твоей версии. — Я заеду. Лавренев ему не поверил. Или не захотел поверить. Денис Владимирович надеялся на более теплый прием, но генералу было явно не до него. — А мы посмотрим. Мы посмотрим... Он еще раз набрал Лион. — Ты как с бабулей поговоришь, поделишься? У Гийома, как обычно, голос звучал будто ласково. — Поделюсь. А ваши появятся? — Не уверен. Но это очень интересно. Это всем нам может быть очень интересно. Держи меня в курсе. — Заинтриговал. Сделаю. Контора опустела, а Нечаев по привычке двумя пальцами печатал отчеты по оперативке. Он подумал, что в его положении стоило бы завести уже специального человека для таких тягомотных дел, но чтобы обучить такого человека всем премудростям доклада наверх, так чтобы все довольны, овцы, волки, черти и генералитет... на это уйдут, пожалуй, годы. Никто на такое не пойдет. Дураков больше нет. Умельцев тоже. Одна из неприятных составляющих звания «старшего». — Ты забыл про меня, — Ваня позвонил, когда стрелки часов перевалили за одиннадцать, — или ты напрочь забыл, что дома тебя ждет живой человек? Эй, алле, дядь, ты не один вообще-то! — Черт, — сказал Нечаев, — черт... Я тут совсем заработался... Сейчас приеду. Он забыл. Полностью погрузился в проклятые отчеты и забыл, что его кто-то может ждать. Это оказалось интересное, немного тревожное и странное ощущение. Тоска, медленно пожиравшая его изнутри, на время, затихла, но он знал, что она где-то там. Ждет. Она умеет ждать. Нечаев изучил свой недуг, и особо не обольщался. «Мальчик устанет, остынет и она, темная, отчаянная, убивающая все живое, дрянь торжественно займет свой трон...» И опять микротрещины краски на светлой стене и абсолютное нежелание двигаться и быть. «А почему мальчик остынет?» Почему Иван Олегович должен был непременно устать и остыть, Нечаев не знал, но эта мысль, появлялась регулярно и отлично вписывалась в окружающий миропорядок. Тогда как Ваня туда не влезал никаким боком. И все же едва, повесив трубку, Денис Владимирович закрыл файл с отчетом, выключил систему, свет, надел пальто и вызвал себе такси, чтобы не дергать понапрасну Данилу. «Домой так домой...» Ему понравилось, как внутри это слово отозвалось предчувствием чего-то хорошего. — Ты штаны вообще игнорируешь? Ваня встретил его в светло-голубой рубашке, о которой Денис Владимирович напрочь забыл. «Катя купила ее в Париже... Надо же... Еще живая.» Кроме рубашки на Ване ничего не было. — Нахрена мне штаны, я же знал, что ты сейчас приедешь. Со штанами больше лишней суеты. — Что, даже войти мне не дашь? — Нечаев ощутил теплую, юркую ладонь в паху и усмехнулся едва заметно. Тягостной, туповатой усталости как не бывало. Рукой сняло. Буквально. «Сколько мне лет, мать твою? Семнадцать?» Иван Олегович только задрал голову и подставил искусанные губы для поцелуя. Ничего не сказал. Простонал что-то невразумительное в самом конце. — Ну почему ты такой упрямый? — Ты сам не знаешь, чего хочешь. — Тебя. — Я у тебя есть, Вань. — Мне мало, дядь. Я хочу почувствовать этот здоровенный хобот внутри. Ну почему ты такой нудный? — Так надо. До кровати они добрались ближе к полуночи. Иван Олегович устроился сверху, сложив руки на груди Нечаева и уперев подбородок в запястье. — А ты не боишься, что тебя привлекут за все это? — Привлекут? — Ну, уволят из кровавой гэбни за аморалку. — А... Нечаев задумчиво погладил его по плечу, пробежал пальцами по лопатке. Подумал, мельком, какой Иван приятный на ощупь. Упругий, сильный, молодой. Такого сложно не хотеть. Невозможно не желать до боли, до безумия... Особенно когда он маслом растекается по тебе, согревая и подначивая. Денис Владимирович выдохнул бесшумно, чтобы чуть ослабить напряжение внутри. Его собственное, потрепанное жизнью тело живо отзывалось на все ванины движения, даже на самое малое шутливое и ласковое. Вот он дыханием пошевелил волосы на груди, а по позвоночнику россыпью брызнули мурашки. — Не боюсь, — тихо сказал Нечаев. — Почему? — Какой смысл? Если меня захотят уничтожить — найдут тысячу более простых способов. Кому нужны сексуальные скандалы в наше время? — Все любят про секс. — Если ты актер. Или музыкант какой-нибудь. А если ты какой-то малопонятный тип, вроде меня. Кому это интересно? — Ну я не знаю. А как же облико морале? — Разве мы делаем что-то аморальное? — Так-то нет... Но все же. — Теперь всем плевать. Раньше были бы проблемы, сейчас все сосредоточено на деньгах. Аморально брать взятки. Хотя все равно берут... — А ты брал взятки? — Только борзыми щенками. — Фу, дядь, я серьезно. Ну скажи? — Не брал. — Почему? Самый честный что ли? — Не знаю. Мне не предлагали. Может, если бы предложили, я бы подумал. — Давай я тебе взятку дам, а ты меня наконец оттрахаешь. — У тебя анальная фиксация, Иван. — А ты боишься. — Чего? — Меня. — Я не хочу сделать тебе больно. — А с тем... С другим у тебя было такое? Ну чтоб по полной программе? Или кодекс чести советского офицера мешал?