...обжалованию не подлежит

Дома он первым делом пополз в душ и отмывался там как сбрендивший кот. Чуть не заснул под теплыми струями из лейки. Но желудок завязался узлом, заныл, заурчал басом и сон быстро выветрился. Нечаев продолжал с кем-то разговаривать по телефону, так и не сняв свой слегка помятый понтовый костюм. — Твоя мать, — сказал он сунув телефон в руку Ване, — не верит мне, что ты живой. — Ма, привет, все хорошо, меня держат в заложниках... Шучу, — фыркнул он, услышав мамино тихое опасное «что происходит, малыш?» — сломался телефон... Он подумал, что симка наверное уже из тонкого кишечника плавно перетекла в толстый. «Прикольно будет высрать микрочип. Так по-шпионски.» — Точно все в порядке? — Да, мам. Я собирался вот... пожрать. — Проблему твою уладили? — Да. — Домой? — Нет, мам, я решил стать москвичом. Дядя Денис мне работку подогнал. Вообще не пыльная. Сижу клавиши дрючу. А пенсия будет огого! Короче, мам, я должен тебе сказать... Только не нервничай... Я фсбешник. Хрюкнул тихо, не удержав смешок. — Передай-ка трубку Денису Владимировичу, — тихо, но страшно потребовала Протомать, но Ваня только головой качнул. — Не, давай завтра. Я тебе сам позвоню, все расскажу как было. — Иван Олегович! — Мам, мне почти тридцатник. Я все решу. Люблю тебя, чмоки! — Она пообещала меня убить, — сказал Нечаев и попытался улыбнуться. Но на его осунувшейся, зеленоватой физиономии нарисовалось только что-то натужное и мрачное. Ваня подумал, что как бы хреново ему не пришлось, Денису говна досталось явно больше. — Она обещала меня убить каждый раз когда я приходил домой позже десяти. И так до седых волос в носу. Милитаристская версия материнской любви. — Ясно. — За что она тебя ненавидит, дядь? — Ненавидит? — глаза его, обычно живые, цепкие, внимательные, почему-то тоже выцвели, и казались теперь осколками подсыхающего, обкатанного морем бутылочного стекла. Тика не наблюдалось, но смотрелось это еще более страшно. «Устал... Вот же блин, укатали мне мужика... Уроды!» Ваня придвинул стул поближе, чтобы прижаться тесно бедром, почувствовать какой он большой и крепкий, этот смертельно уставший человек, ухмыльнулся довольно, покивал и откусил огромный кусок прямо от палки копченой колбасы. — С ней ни хрена не поймешь, — с набитым ртом сообщил он, — но я все думал... если ты не мой отец. Только не смей портить мне аппетит... Я же уже спрашивал? А ты сказал «нет». Ведь все еще нет? — Нет! Серовато-зеленый мрачный призрак оживился. В глазах появились сполохи чего-то темного и живого. — Ой, ну хорошо, хорошо! Я так и думал! Значит ты увел у нее мужика. Да ведь? — Нет. — Блин, ты все портишь, дядь. У меня была такая стройная система! — Я не уводил у твоей матери мужика, — тихо сказал Нечаев, — это она придумала. Сама придумала, сама разозлилась. Ваня внимательно на него посмотрел. — Это был мой папаша, да? Тот, который был раньше... Да? — Да. — Я лучше чем он? — Иван... — Нет! Ты скажи! Он молчал. «Вот сволочь...» — почему-то грустно подумал Ваня. Захотелось обнять этого дурака и не отлипать от него пару суток. Просто чтоб эта его жуткая, обреченная безжизненная серость вся исчезла под натиском ваниной похотливой нежности. «И наконец нормально потрахаться... Без занудства твоего!» — Он, что ли, лучше? — Прекрати. — Ты со мной переспал, потому что я на него похож? — Нет. — А я похож? Он покачал головой. Ваня откусил еще кусок и потянулся за хлебом. — Ты извращенец, дядь. Хорошо, что я сам знаю, что я лучше чем мой папаша, кем бы он ни был. Ладно... Хочешь колбасы? Классная! Мать бы меня убила, если б увидела, что я так ее ем. Экономика должна быть экономной. — Прости, — проговорил Нечаев, как-то скомкано и тихо. — Ладно. На самом деле я так и думал. Потому что я гений, понимаешь? В общем, я тебя прощаю, извращуга! Но мне кое-что надо от тебя за это. Моя прощалка «за так» не работает. За все надо платить, Денис Владимирович. Во-первых сейчас мы пойдем спать. Вместе. Ты не будешь больше никуда звонить и ни с кем разговаривать. Кровавая гэбня перетопчется до завтра. Это раз... Не-не, это не все! Дальше... Я хочу, чтобы ты взял отпуск. И повез меня на какой-нибудь чекистский курорт. У вас есть какой-нибудь тайный фэсерский дом отдыха? Трехразовое питание, целительный совковый интерьер и портреты Дзержинского над жесткими кроватями. А? Вот это все. Хочу! И вот еще... Ой, даже не надейся, у меня не треснет! Наконец Нечаев изобразил то-то похожее на человеческую улыбку. «Ничего... Я тебя сделаю, дорогуша! И не таких в семнадцатом ломали в подземельях Лубянки!» — Ваня почувствовал что дико устал, но ему было смешно и легко. Как будто жизнь вдруг стала простой и правильной. — Я хочу трудовую книжку. Ну... Чтоб маме показать. Чтоб там было написано «фээсбешник». Она будет в восторге. Блин... Это будет офигенно! А! Нет Это не все! Я хочу еще... орден за мужество проявленное в застенках мухосранских концлагерей, где я страдал за правду, жрал симкарты и играл с Анькой в города. Кстати она не верит в то что Даугавпилс — это город. У тебя сотрудники темные... Не дело. Давай я буду начальником, я-то научу их родину любить! Они лежали рядом в серой полутьме. Тусклый фонарь под окном плодил на потолке спальни причудливые черные тени. Ваня уткнулся лбом в колючую щеку Нечаева и чертил пальцами на его груди ленивые бесформенные фигуры. Спать хотелось так сильно, что началась бессонница. Он написал неприличное слово, легонько задев мизинцем мягкий, теплый сосок. — Ты поймал крота? — Да. — ...и грохнул этого гада? — Нет. — А жаль... А куда ты его дел? — Да никуда... Он сам себя дел. Это сложно, Вань. — Все у тебя сложно. А я бы грохнул его. Из двух пистолетов по-македонски. Ты умеешь стрелять по-македонски? — Умею. — А я нет. Научишь? — Научу. — Из-за этого крота твой сын погиб? — Да. — Вот сволочь... Я бы точно его грохнул. А того... другого пня поймали? Ну террориста, как там его... Еблан Мамед Паша. — Поймали. — Значит мы молодцы? — Молодцы. — Черт... Это так приятно! Ваня начал задремывать и сквозь приятную, теплую тяжесть, навалившуюся на потрепанное туловище, вдруг почувствовал, как что-то горячее прочертило влажный след, коснувшись его лба. Потом еще. И еще. Они текли и текли, эти слезы. А Ваня думал, что если бы увидел их, то точно ослеп бы. От тревоги, от щемящей нежности, от острого, незнакомого, мощного чувства, похожего на жалость, но ничего общего с ней не имеющего.