Свет Создателя

      Тонкие линии, выложенные колдовским песком, игрались с цветами радуги, забавляя симфонией красок, — то солнечный свет целовал символ Благодати, в центре которого сидела, подогнув колени, молодая девушка. Мерный напев аббатисы и двух старших сестёр возносился ввысь к круглому стеклянному потолку, и, отражаясь от гигантов-колонн, превращался в золото, обнимавшее каждую линию рисунка. Сначала вспыхнула восьмиконечная звезда — то Свет Создателя снизошёл на Дворец Пророков. Затем лучи звезды дотянулись до внутреннего круга, что означал мир живых, передавая ему сияние золота. Вспыхнул и квадрат, в который был вписан круг Жизни. Это Свет Создателя осветил завесу между мирами. И наконец лучи Его благословения осветили внешний круг, символизировавший мир мёртвых, показывая, что даже там Он заботится о детях своих. Сияние всё набирало силу, подпитываемое голосами. Оно сгущалось, стремилось ввысь, хотело вырваться за пределы Благодати. Но, запертому в пределах символа, ему оставалось лишь густеть, оборачиваясь коконом вокруг девушки в центре. Голоса становились громче. Свет пульсировал в такт их песне. Всё сильнее, и сильнее. И сильнее. И вот, достигнув вершины, ударившись о потолок, напев оборвался, унося с собой и сияние Его света.       — Встань, сестра Аннелина Алдуррен, — объявила аббатиса Селма в воцарившейся тишине. И вторившие хозяйке Дворца колонны эхом пронесли над безмолвными сёстрами и их воспитанниками приказ.       Колдунья поднялась. Ничего в её тонком стане не напоминало о хрупкой девушке: её тело, прямое, словно вытянутая струна, скорее демонстрировало выправку, достойную военного. И с горевшей в глазах решимостью подстать воину же Аннелина приняла из рук наставницы дакру. Холод лезвия тонкого и круглого кинжала, поцеловавший кончики пальцев, иголками кольнул кожу.       — Я вверяю тебе это оружие, сестра, — начала аббатиса, — дабы ты могла защищать детей Создателя нашего. Да не погубишь ты Его творения напрасно! Ибо, соединившись с дарованным Им тебе даром, дакра гасит искру Его благословения в человеке.       — Да не сойду я с пути его, аббатиса Селма, — прошептала Аннелина, сжимая в руке холодную рукоять.       Когда сестра повернулась к собравшимся в церемониальном зале гостям, она ощутила на себе три взгляда. Ощутила так же отчётливо, как кольцо, оттягивавшее безымянный палец правой руки, теперь принадлежавшее Аннелине по праву.       Один взгляд был желчным, как проклятье Безымянного. Один — довольным, как улыбка спорщика, выигравшего в азартной игре. И третий был тяжёлым и мрачным, сажей оседавшим на рёбрах.

***

      Огонь в факелах трещал, рукоплеская, чтобы освещать дорогу Энн.       Жёлто-голубые танимурские ковры расстилались под её ногами, чтобы указать Энн путь.       Ветер за расписными окнами играл марш в такт её шагам.       В этот вечер жизнь Аннелины Алдуррен осветил сам Создатель, чтобы указать ей мудростью своей дорогу, и, наслаждаясь песней Его благословения, разлившейся от сердца по всему телу, Энн проносилась по коридорам Дворца Пророков.       В этот вечер девушка прикоснулась к чуду.       Сам по себе этот вечер был чудом.       Энн была уверена, что её выгонят из Дворца. Она день ждала, когда же в двери её комнаты постучит наставница послушниц и сообщит колдунье об изгнании. Потом Энн решила, что её не выгонят, но понизят до послушницы первой ступени. Эту новость она ждала два дня. Наконец, подумав, что её в качестве наказания хотя бы заставят мыть посуду с провинившимися младшими послушницами, Энн прождала неделю, прежде чем самой пойти к аббатисе Селме. На удивление девушки две старшие сёстры в приёмной пропустили её, не задав ни единого вопроса. Они даже не подняли своих склонённых над столами голов.       Селма Табита, одетая в простое серое платье, сидела за столом, закопавшись в горах бумаг. В её кабинете витала горьковатая смесь запахов пергамента и чернил, и… дома. Так, думала Энн, вспоминая своё детство, должен был пахнуть её родной дом. Не поднимая головы, пожилая женщина махнула рукой:       — Проходи-проходи, дорогая Энн.       Энн прошла. Но вот начать говорить, зачем, — не начала.       «Я, возможно, убила несколько человек. Что вы об этом думаете?»       «Я посещала с воспитанником кабак, чтобы поиграть в азартные игры, когда меня возведут в звание сестры?»       Закатив глаза от абсурдности собственного поведения, Энн, сжав кулак, выпалила:       — Аббатиса, я совершила проступок, но так и не получила наказания!       Селма Табита подняла голову. Поседевшие брови ме-е-едленно поползли вверх над округлявшимися выцветшими глазами, пока тонкие губы расплывались в гротескно недоумённой улыбке:       — Занятия с Натаном недостаточно ужасная участь?       Энн не нашлась с ответом. Подумав — хорошенько подумав — с возражением она тоже не нашлась.       — Итак, послушница, — ничуть не поменявшись в лице, продолжила аббатиса, — ты оторвала меня от дел, потому что ты очень ждала наказание… а тебе его, такое желанное, не назначили?       Энн чувствовала себя так, как уже давно не чувствовала… Дурой. Самой настоящей.       — Но… — попыталась она связать хоть одно предложение из вороха слов, в бардаке разбросанных по голове послушницы, — разве не было никакого ущерба? А пострадавшие?       — Какие пострадавшие? — всё ещё гнула брови аббатиса. — Дворец только возместил покупку поломанных буйным волшебником предметов мебели некой таверне. Надо отметить, что это далеко не первый подобный инцидент у юноши. А также в порядке благотворительности оплатил лечение нескольким заблудшим детям Создателя. А! — Женщина выудила из горы бумаг какой-то отдельный лист. — Да, вот он. Не вижу тут никаких претензий ко Дворцу или к кому-либо из наших послушниц. И вот ещё один документ. Тут отчёт сестры о некоем очень проблемном четырёхсотлетнем волшебнике, который вдруг стал недурно читать на древнед’харианском, ответил на вопросы о снадобьях вне базовой программы и даже предложил довольно нестандартный способ применения ряда боевых щитов. Сестра от себя пишет, что волшебник к её крайнему изумлению и такой же большой радости оказался весьма смышлёным учеником. Не иначе, как свет Его наконец добрался и до этой головы. — Аббатиса задумчиво постучала себя пальцем по острому подбородку. — У тебя ещё остались вопросы, дорогая Энн?       Один. Всего один вопрос остался у Энн:       — Аббатиса, вы знаете… возможно, у вас есть предположения, что такое Натан Рал?       Маска напускного недоумения слетела с лица Селмы Табиты также быстро, как на нём и появилась. В чертах строгого лица не осталось даже следа иронии. Морщины прорезали уже начавшую иссыхать кожу, обретая чёткость, линия губ стала ещё тоньше, потеряв изгиб в уголках. Только в глазах остался намёк на прищур, такой, который Энн уже встречала:       — О, я на это надеюсь. Надеюсь, послушница Аннелина, что он именно то, чем мы обе его считаем.       Энн молчала. Она не знала, кем она считала Натана Рала, больше нет. Но, вероятно, это не тот вопрос, на который Аннелине следовало ждать ответ от аббатисы. В конце концов, Энн была всего лишь послушницей.       — Спасибо, аббатиса, что просветили меня, — поклонилась Энн, прежде чем оставить наставницу сестёр Света более важным делам, чем возня с проблемами молодой колдуньи.       Селма Табита была права. После ссоры на мосту необходимость справляться с Натаном стала похожей на наказание.       Волшебник перестал скрываться.       Стоило Энн переступить порог его покоев, как с лица Натана Рала, трескаясь, как старая краска на стене, сходила вечно приклеенная улыбка, обнажавшая едва уловимый изгиб губ — штрих ехидства, искрившего в сузившихся синих глазах. Раньше Энн молилась, чтобы Создатель избавил их всех от разгильдяя, который ни о чём не думал. Но Создатель, посмеявшись, привёл к ним на замену хитреца, который одному Ему ведомо, о чём думает.       Их встречи стали соревнованием. Натан изо всех сил старался, делал всё, что ему говорили Энн и другие сёстры. Чтобы потом демонстрировать всем своим видом, что похвала Аннелине — это всё его заслуга, результат его натуры, которую он великодушно выпустил на свободу. Энн же вкладывала в воспитанника все свои знания и умения, чтобы потом, когда это бедствие выпустится, ткнуть ему прямо в лицо фактом, что без усилий колдуньи он в жизни бы так не поднялся. Так они и неслись то ли в забавлении детской игрой, то ли в гонке на выживание. Энн всё чаще возвращалась домой в ночи и, натерпевшись от буйного, словно море, Натана, утешение искала в непоколебимом, как скала, Ренниусе.       Но и камню его терпения суждено было дать трещину.       Они больше не разговаривали. Ренниус — если, конечно, Аннелине удавалось его застать не спящим — отвечал односложно, с раздражением, словно камни в песок кидал, отмахиваясь от её расспросов. Он не смотрел Энн в глаза, не узнавал о её днях и тревогах. Только пил чай и учился, учился. Почти перестал вылезать из своего кабинета. И Энн даже не знала, почему её волшебник стал так изнурять себя. Ещё больше обычного. Как будто и его Натан затянул в эту гонку, правила которой почему-то знал он один.       Энн же проводила всё больше времени с Ралом. Он был сродни занятной загадке: очень сложной, но оттого и ответ был куда более желанен. Раньше улыбчивый и кичливый Натан был привлекательным, он, словно пятно краски на пейзаже пасмурного дня, врезался прямо в глаза. Натан же новый, а что самое непонятное — настоящий ли, был… притягателен. За ним можно было только наблюдать исподтишка, стараясь уловить малейшие зацепки к его истинной сущности. Намёки во вкрадчивом, почти шептавшем голосе. Ленивые движения его тела, вдруг показавшегося ещё крепче и внушительнее. Энн со времён их ссоры не слышала ни единого сального намёка в её сторону. Как будто Натан Рал наигрался. Как будто теперь он ждал, когда жертва, обескураженная пропажей интереса со стороны хищника, сама придёт узнать, в чём дело.       «Может, хищник не так уж и опасен?»       «Может, маленький зверёк вовсе не был его целью?»       Рвение залезть под каждую юбку сменилось ленивым пренебрежением к бессмысленности плотских утех. А легкомысленное отношение к учёбе — усердием в получении новых знаний. Послушница подозревала, что, начни Натан так учиться с самого начала, он даже мог бы потягаться с самим Зорандером за звание лучшего воспитанника. И победить. Натан в глазах послушницы постепенно вырос из взявшегося за ум подопечного до гениального волшебника. Он за месяц схватывал программу, которую другие осиливали за несколько лет.       Так, с головой, забитой мыслями о Натане, Энн возвращалась домой из раза в раз. Но в этот вечер думать о нём, довольно ухмылявшемся на её посвящении, сестра не хотела. Она хотела лишь наконец попасть к своему волшебнику. Отпраздновать. Провести время вместе. Поговорить. Ей так давно не хватало простого разговора с Ренниусом.       Энн влетела в покои — и грохот дверей стал ей фанфарами. Ренниус стоял у окна, прислонившись к стене. Он даже не повернул головы. И звуки триумфального марша как-то сразу стихли.       — Любимый?       Он не ответил. Его потемневшие до черноты ореховые глаза устремили взор вдаль, на Хагенский лес. А может, ещё дальше. К барьеру, который Ренниусу было не пройти. Энн едва не охнула от боли, уколовшей прямо в сердце. Она знала, как на Ренниуса давила необходимость оставаться в четырёх стенах. И что у неё не было права ему помогать.       — Я… я стала сестрой.       — Да, я был там, — хмыкнул Ренниус.       — Ты не хочешь меня поздравить?       Он помолчал. Подержал разрез ухмылки на окаменевшем лице.       — Мне стоит порадоваться, что у меня прибавилось тюремщиков?       Энн молчала. Что тут скажешь? Она привыкла отвечать Натану, выговаривавшему ей всё, что на душе лежало. Это было нормально. Натан, не заботившийся о её чувствах, — это было нормально. Но Ренниус…       — Тюремщик? Я — твой тюремщик, Ренниус?       — Ненадолго.       Марш её триумфа медленно превращался в похоронный. В ушах набатом стучала кровь, отбивая ритм. В глазах потемнело от шока, или её правда вот-вот закопают в холодную землю? Ренниус закопает. Собственными руками.       — Что ты несёшь?       Он снова молчал. Всё также стоял к ней спиной. И это бесило! Это убивало. После всех достижений, что они добились вместе, идя рука об руку, неужели самый яркий её день окажется последним для них? Энн не понимала. Почему всё должно закончиться так? Не должно. Не должно!       — Они назначили последнее испытание.       Ах, так вот оно что. Это не её триумф был всему причиной. Не единственной причиной, по крайней мере. У Ренниуса тоже сегодня был вечер самого большого успеха в его жизни. Он продолжал:       — Через месяц я буду свободен.       Ей стоило поддержать своего волшебника. Как ответственной сестре. Как любившей его женщине. Радость долгожданного освобождения любимого— не то время, чтобы кричать. Даже если крик уже был здесь, готовый сорваться с губ и не желавший быть запиханным обратно в глотку.       — Я поздравляю тебя, Ренниус, — сумела-таки выдавить улыбку Аннелина. У неё даже получилось сделать это с нежностью. — Тебе стоило сказать раньше.       — О, правда? — вскинул Ренниус брови. — Зачем? Зачем, Аннелина? Я уйду, а у тебя уже как раз на замену есть наш замечательный Натан. Это ведь его стараниями ты обязана новому званию. Я не прав? Надеюсь, я не задерживаю тебя от выполнения твоих — кхм! — новых обязанностей?       У Энн не получилось. Не получилось задавить злость. Не получилось удержать обиду, сочившуюся из её голоса:       — Не смей со мной так разговаривать, волшебник Зорандер!       Он засмеялся. Ладонями упираясь в стекло, Ренниус смеялся!       — Не-е-ет, Аннелина, ты не понимаешь! Ты, даже будучи сестрой, больше не можешь диктовать мне, что делать. Я буду свободен! — Он ударил по стеклу. Ещё. И ещё. Оно трещало в раме, упрашивая оставить в покое, но Ренниус, слюной заходясь от восторга, всё не унимался: — Буду свободен! И ты недостаточно хороша, чтобы удержать меня от лучших мгновений жизни! Последних мгновений моей жизни!       — Каких последних мгновений, Зорандер?! Ты выйдешь отсюда и будешь жить свои десятки лет в одиночестве. Как ты, видимо, всегда мечтал!       — О, ты правда не понимаешь? — повернулся волшебник, улыбаясь широкой улыбкой счастья умалишённого. — А сколько я уже прожил, сестра Аннелина?       — Шестьсот, — скривилась Энн, скрещивая руки на груди. — Может, больше.       — Больше. А сколько мне, по-твоему, останется, когда я отсюда выберусь?       — Может, лет сорок.       Он кивнул.       — В лучшем случае. Итак, из шестисот пятидесяти лет жизни мне осталось только сорок лет. Это даже не десятая часть! Моя жизнь прожита, Энн. Спущена впустую на ученичество! Бесконечное. Полное боли. За что? За то, что я родился с даром? Неужели эти жалкие десятки будут мне наградой за сотни лет усердия и послушания? Вы разводите нас, как скот, затыкаете нас деньгами, как меркантильных простаков! За что вы так с нами? Что мы все вам сделали?       — Что сделала тебе я, Ренниус? — смотря в его глаза, спросила Энн.       — Ничего, любимая Аннелина, — с улыбкой покачал головой волшебник. — Несмотря ни на что, ты ничего для меня не сделала. И не сделаешь.       Энн показалось, что стекло всё же не выдержало. Треснуло. И осыпалось звенящими осколками прямо ей под ноги. И показалось, что ещё Аннелина слышала, как на пол падали капли крови. Возможно, это кровоточила рваная дыра в её груди.

***

      — Энн? — окликнул он её.       О, колдунья знала, кто это был. Тот, кого она не хотела видеть. Потому и ускорила шаг, стараясь как можно быстрее добраться до поворота, и… Не успела. Чужие пальцы сомкнулись на запястье. Может, останутся следы. Не то чтобы Энн это сильно волновало: синяки всё равно не сравнятся с болью, крошившей ей душу в тот момент.       — Что тебе надо, волшебник Рал?! — прошипела она.       Натан обомлел.       Энн впервые за две с лишним сотни лет видела его таким: раскрывшим рот и не сумевшим найти, что бы такого эдакого выдать. Остолбеневшим в ломанной позе, как те идолы, которым поклонялись дикие племена у Долины Заблудших.       — Зорандер.       Он даже не спрашивал. Настолько всё было очевидно.       Что её выдало? Красные глаза, пятнами выделявшиеся на лице? Опухшее и блестевшее лицо? Дрожавшие губы?       — Иди сюда, — прошептал он.       Сегодня был вечер чудес, воистину. Мягкий, как игрушка, привезённая из далёкого дома, Натан — что это, как не чудо Создателя? Заботливые руки, в движениях которых не было ни намёка на пошлость — лишь желание поддержать, были слишком… Диковинными. Как будто и не руки Рала вовсе.       — Чш-ш… — шептал Натан ей на ухо, пока Энн роняла редкие слёзы на его любимую идеально белую рубашку. — Придурку следовало подождать, прежде чем выкинуть нечто подобное.       — Он вообще не должен был выкидывать ничего подобного! — всхлипнула Энн.       — Но он бы выкинул. Он волшебник. Ты — сестра. Лучше зайди внутрь, — говорил Натан, — пока тебя сестра Дульчи не заприметила. Она тут шатается и на всех пыхтит. Видите ли, какая-то послушница продемонстрировала, что её вековые страдания можно стереть всего двумя месяцами работы!       Точно. «Внутрь» — это в покои Натана. Следовало бы догадаться.       Волшебник усадил её в кресло, потом — всунул в руки тёплую кружку с чаем. Сделав глоток, Энн попыталась усмехнуться:       — Ну и заприметила бы она меня — и что с того?       — Наверняка съела бы.       Энн не смогла удержаться — фыркнула. Как можно было даже не попытаться улыбнуться в ответ этой шкодливой ухмылке? Уголки губ сами поползли вверх, пусть и едва ли не со скрипом.       — Уже лучше, — заметил воспитанник. — Он выпускается?       — Через месяц.       — И ладно.       — И ладно, Натан? — подняла она глаза. — Мы были вместе больше сотни лет. А у тебя всё так просто, да? — Энн не могла поверить, что обсуждала это именно с Натаном. Не с Амайей. Не с какой-нибудь другой послушницей или сестрой. С Натаном. Сидела перед ним, раздавленная обломками окончательно развалившегося счастья, которое, как Энн раньше казалось, должно было быть незыблемым, как её вера. Как объяснить блаженство тихих вечерних разговоров тому, кто предпочитал им экстаз пошлых криков? Как может человек, способный заболтать до упаду любую глупенькую послушницу, понять нежность простого молчания, разделённого на двоих? Воистину — худшего утешителя Энн не смогла бы найти. Она вздохнула, отхлебнув ещё чая: — Да откуда же тебе знать, волшебник.       — Ты права, — пожал он плечами. — Неоткуда. Но кто-кто, а ты должна понимать, что мы все рано или поздно отсюда выйдем. Так или иначе. Настал черёд Зорандера. А за ним ты не пойдёшь. И ты это знаешь. И он тоже.       Они молчали. Молчали так долго, что Энн успела за это время выпить чай, скривившись от горечи попавших на язык чаинок. Успела встать и понарезать круги по гостиной Натана.       — И что? — наконец сказала она. — Нам поступать, как ты? Тоже спать со всеми без разбору, потому что… «А какая разница»?       Энн прикусила язык. Теперь, когда она почувствовала эту боль вырванного сердца, оставившего после себя только раскуроченные рёбра и ошмётки мяса, не ей было судить. Может, Натан был прав. Сёстры нередко влюблялись в своих подопечных. Все отпускали их, зная, что больше не увидят. Зачем мучить этих детей ещё больше пыткой расставания? Разве не достаточно страданий предписал им Создатель?       Энн едва не рассмеялась. Ей хотелось гоготать до слёз. Подумать только — Натан в конечном итоге оказался самым приспособленным из всех воспитанников дворца! Может, он был прав, считая их всех просто сборищем слепых дур. В конце концов, будь Энн поумнее, она бы никогда не подошла к Ренниусу. Она должна была знать. Должна была понимать, что её любование склонённым над древними фолиантами профилем когда-нибудь закончится. Что их долгие разговоры о магии чудо не сотворят: не заставят Ренниуса отказаться от мечты свободы, не заставят Аннелину повернуться спиной к Создателю. Сколько раз она поджимала губы в сторону сестёр, готовых помочь заточённым волшебникам «справиться с неконтролируемыми порывами», когда они, запертые, больше не могли посещать городских женщин? Сколько раз она, скрепя сердце, убеждала себя в необходимости такой разнузданности мальчиков? Это ведь был единственный способ повысить шансы произвести на свет больше одарённых детей Создателя. Только, похоже, так сёстры и сами «справлялись с неконтролируемыми порывами». Порывами к любви. К мечте создать семью.       Натан забрал из рук Энн чашку, молча наблюдая за её размышлениями. Он опустился на корточки, сложив руки у неё на коленях.       — Мы просто выживаем, как умеем, сестра Аннелина.       Его глаза были самыми честными в тот момент. За всё время, что Энн знала Натана, его взгляд никогда не был таким кристально честным. Как будто море в них успокоилось, принеся в его душу штиль. И, на удивление, в душу Энн, которая, как кораблик, почти разбитый штормом, наконец смог выровняться и плыть себе спокойно. Пробоин, правда, меньше не стало. И натёкшей воды не убавилось.       — И тебе никогда не хотелось? Чего-то настоящего? — спросила она.       — О, моя дорогая Энн. Ты даже не представляешь. Что-то настоящее — это всё, что я когда-либо хотел в своей жизни. Но расскажи мне, Энн, как человек, которому есть, откуда об этом настоящем знать. Оно того стоит?       Хороший вопрос. Ещё месяца три назад Энн бы сказала, что Натан такие вопросы задавать не умеет. И каков был ответ? Нет? Тогда Натан прав в своей безответственности? Да? Тогда сотня лет счастья стоила того, чтобы так уродливо оборваться? Это было справедливо?       — Я не знаю.       — Это можно проверить, — сказал он. Сказал странно, как рыкнул. — Покажи мне что-то настоящее, Энн, — взмолился волшебник и… поцеловал её.       Это был поцелуй… Неправильный это был поцелуй. Не такой, каким должен быть поцелуй Натана. Он был трепетным. Он был нежным. Он был полон робкой надежды на ответ. Разве Натан должен был так уметь? Это на его ответ надеялись — не наоборот.       Энн обхватила ладонями его лицо, надеясь разглядеть в нём что-то от того Натана, который был правильным: куртуазным и легкомысленным. Что-то, что дало бы ей право оскорбиться, спросить, что он себе позволяет.       Но она видела только спокойную радость. Настоящую тихую радость мужчины, поцеловавшего желанную женщину. Он улыбнулся, медленно проведя рукой в воздухе. В его ладони распустился цветок. Его кремовые лепестки расправлялись, словно потягиваясь после долгого сна, и приветствовали Энн мягким ароматом весенней свежести.       — Я тебя поздравляю, — прошептал Натан, протягивая символ их с Энн победы. — Ты заслужила это звание.       Слеза, скатившаяся по щеке колдуньи, сделала их поцелуй солёным. Казалось бы, влага должна была остудить их жар, но на деле лишь распалила искру влечения во внезапно вспыхнувший костёр страсти.       Натан попросил Энн показать ему что-то настоящее. Но, похоже, это он ей показывал. Настоящую радость. Настоящую гордость.       Настоящего Натана.       Может быть, она потеряет эту его сторону уже наутро. Может, она потеряет его через ещё сотню лет, провожая до ворот в последний раз. Как проведёт ещё много таких, как Натан. Но Энн всё же думала, что права была она: чувствуя тепло его губ, силу его рук, нёсших её в спальню, Энн понимала, что это самое настоящее того стоило.       Удивительно. Придавливая Энн своими весом к постели, жадно впиваясь в её шею у самой челюсти, Натан был всем, чем его описывали. И в то же время, с трепетом сжимая её талию, с особым благоговением проводя одними кончиками пальцев по рёбрам, грудям и низу живота, он даже близко не был ничем из этого. Он, в своей наготе превращённый холодным светом луны в мрамор, безусловно, был порочно искусителен. И в то же время его мягкая улыбка, его бархатный шёпот на ухо Энн о том, как долго он желал именно её, были поразительно невинны.       С каждым осторожным плавным движением Натан отдавал Энн всё, чего она ждала от другого и чего от Натана она никогда не ожидала. Заботу. Восхищение. Тот самый неповторимый вкус триумфа, рождённый в их едином дыхании.       Энн вскрикнула, сплетая их пальцы и сжимая его ладонь так сильно, что они вряд ли когда-нибудь смогут снова разъединить руки. Ей хотелось смеяться. Все эти россказни о самых немыслимых позах были такой ерундой! Натан вовсе не нуждался в пошлой экзотике, чтобы с каждым размеренным толчком заставлять Добрых Духов петь для Энн всё громче. Только для неё. Не было ничего проще их стонов удовольствия, потерявшихся в натужном дыхании. Ничего тривиальнее её ног, закинутых Натану на бёдра. Их «настоящее» было абсолютно обычным, как следы его поцелуев, расцветавшие на её груди. Как царапины — едва видные прожилки красного на мраморе — на спине Натана под её пальцами.       Энн наконец почувствовала разницу. Разницу между настоящим Натаном, тем, которого он показал и показывал только ей, пока касался её тела, как величайшего сокровища, самого желанного в его жизни, и той ширмой повесы, что не был способен разглядеть ничего ценного. И Энн знала, что Натан тоже чувствовал это: чувствовал разницу. Вдыхая запах её волос, ловя губами её вскрики, Натан наконец понимал, что значило обладание тем, чего он по-настоящему хотел. Со стоном содрогаясь в ней, он чувствовал, что такое настоящий вкус победы, отдававший солью капель пота на кончике языка.       Чувствуя, как в душе расцветает тот самый желанный и заслуженный праздник, Энн так и уснула, прижимая к груди руки, которые показались ей поначалу совсем чужими. А оказалось, что для этого дня, отмеченного самим Создателем, они были самыми правильными.