Поломка

Холодный январь, март, апрель, слегка морозный май и невыносимо обжигающий льдом июнь. Улица, залитая солнцем, скрывается за темной тканью штор, которая защищает его от счастливых взглядов людей и заливистого смеха гуляющих дошкольников. Они только предвкушают и гадают, что же ждёт их в школе, какое будет расписание, друзья и бесчисленное количество ярких событий, которыми они собираются насытиться. Эдгар уломал Биби встретиться у неё дома и посмотреть сериал, пока она будет собираться гулять с её очередным хахалем. Вспоминается ему, какая она была пацанка в младшей школе, до того, как их распределили по разным классам разбросав по городу, как она лазила по деревьям, словно проворная обезьянка, как он сравнивал её с желтыми одуванчиками. Теперь она похожа на лепесток самой свежей розы, политый летним дождём: все ещё колючий, но принимающий солнечные лучи сверкающими бликами. Биби выросла, начала краситься, носить короткие, обтягивающие юбки, каблуки, красить ногти в ярко-красный, розовый, зеленый, хлопать густыми, черными ресницами, в надежде, что на неё кто-то обратит внимание. Порой, Эдгар глядя на неё, не понимал: куда она так спешит взрослеть? Ему сложно судить, ведь все, что у него связано с детством — эта беззаботная девочка, которая развесила их фотографии у себя по комнате, в надежде, что Эд будет приходить и улыбаться, снимая свой глупый шарф. У неё действительно получается радовать его лучше всех, будто единственное, что осталось у него в коробочке с воспоминаниями — их фотография с первого дня знакомства. Она действительно старается помочь ему, изо всех сил старается. — Слушай, Биби, ты не хочешь накрасить мне ногти? — Ого, а ты не боишься что в темноте увидят и побьют? Хотя кому я это говорю, давай сюда свои лапти. Ты бы хотя бы киокушинкай подучил, лишним не было. Ухмылка действительно украшает её красивое, нежное лицо, и она тянется за черным туда, где обычно сосредоточена её коллекция лаков всех возможных цветов. Не глядя, она достает маленький флакончик, и принимается обрабатывать ногти Эдгара. — Ты что, ногти грызешь? Говорил же завяжешь, — кидает взгляд из подлобья девушка. — Привычка так быстро не уходит. Нервы, которые все время натянуты как струна, обглоданными пальцами не спасешь. Эд не помнит когда начал кусать ногти, но в детстве этой привычки у него не наблюдалось, мама все время следила за их состоянием и заботливо подстригала. Но сейчас, лишенный материнской заботы Эд, не в состоянии совладать с эмоциональной бурей, что кипит внутри него, спасается таким вот немного мазохистским способом. Биби это заметила совсем недавно: около двух или трех месяцев назад, и её гневу не было предела. Словно мамочка, она его отчитала, убедив больше не грызть ногти, и хоть Эд и согласился, но не смог пока отказаться от этого дурацкого способа успокоения больной нервной системы. Девочка аккуратно проводила кисточкой по коротким ногтями, снова щурясь как лисица и высунув язык, как в старые добрые времена. Её прежние особенности выдают в ней ту Биби, что Эдгар знал с самого начала, с самого первого дня, будто они снова в первом классе, и Эдгар замер в робком ожидании перед тем, как увидеть свою новую прическу в зеркало. Её волосы все так же пахнут жвачкой, а улыбка сверкает ровно так же, как тогда. Только смех стал слышаться гораздо реже. — Смотри, одна рука готова, как тебе? — Вау, так круто. Мне нравится. — Дело мастера боится, ничего не скажешь. Как там мама? — Все так же не вылазит из комнаты. — А папа? — Не видел его с четверга. Диалоги про родителей не затягивались надолго. Девушка прекрасно знала, эта тема для него достаточно тяжелая, поэтому не задавала много вопросов, а просто делала вид, будто ничего не происходит. И такая игра в молчанку продолжается уже не один год: она не задаёт вопросы, а Эд, соответственно, на них не отвечает. Холод парня со временем только крепчает, он становится все более отстранённым от действительности, но как бы она не хотела помочь, она не может. Его сломала жестокая реальность, которая свалилась на него слишком рано, а Биби как инженер-аспирант, не знает как починить такую сложную деталь. Эдгар увлеченно наблюдал за движениями рук, будто видел этот процесс в первый раз, хотя на деле же это не так. Биби часто красила себе ногти, а Эдгар украдкой подсматривал за ней, пока та с кем-то воодушевленно беседовала по телефону, хихикая и болтая ногами, разглядывая себя в зеркале. Отражение для него с тех пор больная мозоль, он редко смотрится в зеркало, только утром, после крепкого сна. В его голове до сих пор стоит картинка, которую он видел в зеркале в туалете, когда тот лысый парниша оставил ему уродливый шрам на лице, из-за чего воспоминания о том дне до сих пор душат, как этот чертов полосатый шарф. Ему не хотелось бы его носить, но Биби говорит, что он выглядит клёво, да и лицо закрывает так, что не видно подбородок и рот. Шрам его не пугает, а пугает скорее тот факт, что он снова увидит того незнакомца в отражении, вместо привычного безэмоционального Эдгара, укутаного в шарф. Эта травма преследует его с тех самых пор, когда он был ребёнком, и тянется, словно паутина у паука, плетет ловушку для его разума, и однажды он в неё попадется, если продолжит так же убегать от собственных проблем. — Ну вот, полюбуйся, как тебе? Теперь ты точно похож на эмаря. Эдгар глядит на свои худые, узловатые пальцы, и восторженно ахает. Ему действительно нравится его мрачный и загадочный стиль, который отпугивает от него незнакомцев, озадаченных подобным выражением собственного я, но привлекает недоразвитое быдло к его персоне, спросить за мелочь. — Смотри, чтобы тебе никто морду не начистил, как домой будешь идти. Так, ладненько, мне пора идти. Проводишь меня до метро? Черноволосый утвердительно кивает. На улице только-только начинают зажигаться фонари, а среди света кружатся и пляшут в причудливом танцы пылинки и светлячки. Те самые фонарные столбы из прошлого, за которые так крепко держится Эдгар, не замечая, как остаётся позади Биби, которая так уверенно шагает вперёд. — Эй, чего отстаёшь? — кричит ему черноволосая. — Слушай, Эд, я переживаю за тебя. Я помню тебя ещё с самого детства, но почему-то в последнее время тебе особенно грустно. Что-то случилось? Ты же знаешь, ты всегда можешь поделиться со мной. Ах, как бы он хотел поделиться этим с Биби, как бы он хотел облегчить груз на душе, вылив все проблемы на неё, но не может позволить себе видеть её страдающей. Вспоминая, сколько раз она распускала сопли из-за пустяков, он представляет как она будет переживать за него и его неразбериху в голове. Он не может позволить себе заставить кого-то страдать, кроме собственно него самого. — Да не парься, пустяки. Не люблю я лето просто, шарф носить неудобно, — пытается врать Эдгар. — Кстати как там зовут твоего нового парня? Мальчик пытается спасти их дружбу, не принося вреда Биби, не хочется, чтобы она переживала за него. Он сам себя казнит, сам за собой уберёт остатки крови и отполирует эшафот до блеска. — Хватит цепляться за прошлое, Эд. Жизнь не крутится вокруг одних воспоминаний, тем более негативных. Она скоротечна, наслаждайся ею, пока ещё можешь. — Биби, мне просто немного тяжелее отпускать его, чем тебе или кому-то другому. Я по прежнему считаю тебя своим другом, той самой, что я встретил в первом классе. Самым главным человеком в моей жизни. — Знаешь, Эд, тебе бы пора начать общаться с мальчиками, — смеётся Биби. За последнее время он так редко слышал её смех, что этот звучит громче остальных. Громче крика или пения птиц за окном, громче автомобильной сигнализации, что они слышали когда пинали случайные машины на улице, и в порыве страха убегали, громче чем самый громкий магнитофон на блошином рынке. Ему тяжело воспринимать её такой, какая она есть сейчас, он никак не может свыкнуться с мыслью, что она выросла и больше не будет бегать с ним от владельцев киосков, когда они стащили очередную шоколадку. Её голос больше не пищит, он стал безропотно тихим и бархатистым, волосы спадают ниже ключиц а глаза впредь не блестят огнем азарта. — Кстати, Эд, Колетт давно мне мозг выедает, что ты ей нравишься, может сходишь с ней на свидание наконец? Он несколько раз пересекался с Колетт, когда сидел в гостях у Биби. Это одна из её лучших подруг, которые вваливаются в её дом, когда им вздумается, потому что родители Биби зачастую колесят по всей стране в командировках. Беловолосая девочка, немного сутулая и все время носит в сумочке какую-то записную книжку, похожую на дневник. Она достаточно симпатичная, но немного похожа на сдвинутую, прямо-таки как сам Эдгар, что является достаточно забавным сходством. Каждый раз, когда Эд исподтишка замечал, что беловолосая смотрит на него, он резко поворачивался, но та так же резко переводила взгляд на Биби или на любой другой объект комнаты. Пугало ли это? Совсем немного. — Та ненормальная? Нет, спасибо, лучше дома с мамой посижу. — Не будь таким букой, обрадуй девочку. И мне сделаешь приятно, и ей, и наконец сам вылезешь из своей норы кротовой. — Мне моя нора очень даже нравится. Испепеляющий взгляд черноволосой девочки не оставляет ему выбора. — Ла-а-адно, схожу я с ней на свидание. Но ты мне купишь энергетик. — По рукам! Ловлю тебя на слове! Ему приятно было видеть Биби такой воодушевленной и радостной, потому всегда старался ей угождать как младшей сестрёнке. Метро встречает их бесконечным шумом вагонов и толпой, что в суматохе пытается протиснуться в узкое пространство турникета. Два подростка никуда не спешили, поэтому лишь немного злорадно наблюдали, как люди устраивают толкучку, явно позабыв про критическое мышление. Когда ажиотаж наконец рассосался, он посадил свою подругу на один из вагонов, и предупредив её, чтобы та отписалась, как приедет на место, удалился из душной станции метро. Улица встречала его густым мраком, ярко контрастирующим со светом фонарей, что бережно заливали счастливые семьи желто-белым светом. Глядя на то, как дети счастливо играют в мяч со своими родителями, при чем не самые маленькие, а примерно возраста третьего-четвертого класса, ему невольно становилось тоскливо и завидно, при чем так завидно, что коррозия разъедала глаза, и он безнадежно проигрывал попыткам не заплакать. С каких пор он стал таким чувствительным и робким он и сам не помнит, но голова его явно страдала из-за постоянного одиночества и бушующих мыслей. Он забегает в ближайший проулок, чтобы не дай бог никто не увидел его слёзы, и утирает их тканью шарфа. Обида, непонятно откуда взявшаяся, грызла его и терзала, да так отчаянно, что он не в силах был это вынести. Если бы он вышел с ней на бой сам, явно бы проиграл этому чудищу, да при чем в сухую. Он представляет каждый раз, как на утро просыпается счастливый, а мама заглядывает к нему в комнату и нежно интересуется не будет ли он чай с блинчиками, обнимает и целует его в щеку, заботливо поглаживая лицо. — Ах, Эдгар, мой милый Эдгар. Эти мысли как жвачка пристали к его больной голове, он не в силах больше сдерживаться хватается за голову и скатывается вниз, тихо скуля чтобы никто не услышал. «Как меня угораздило расплакаться прямо на улице, да ещё и по такой тупой причине?» Просто он слишком долго сдерживался, позволив плакать кому угодно, но не себе. Ему хотелось плакать каждый раз, когда он смотрел на маму, когда наблюдал за плачущим в ванной папой, когда видел, как Биби притворяется лишь бы его не задеть своими проблемами, и каждый раз он сковывал свое сердце на замок, да так крепко, что порой слышал, как оно жалобно стучит. Ему жалко всех остальных, но больше всего ему жалко себя, как бы он не хотел это признавать. — Эй, челкастый, ты че плачешь? Что? Какой знакомый голос. Где-то он уже его слышал, но не помнит где. Глаза не хочется показывать, поэтому он просто игнорирует мальчика, что очевидно обращался к нему. — Ты что оглох? Тебя не учили поднимать глаза когда с тобой разговаривают? Или тебе напомнить что делают с такими, как ты? С каждым разом, он слышит как в баритоне парня закипает гнев, и следующий раз, когда он проигнорирует голос «собеседника», его выкинут в мусорный контейнер, который стоял совсем близко от них. — Чего тебе? Иди куда шёл, ушлёпок. — Чего-чего, — парень хватает Эда за край шарфа и приставляет к стене, — повтори громче, я не услышал? Ты сказал ушлёпок? Эдгар отказывался поднимать глаза, тем более волосы прикрывали его заплаканный взгляд, и не увидел, что за лицо у этого очередного уличного разбойника. — Ненавижу. — Ненавидишь что? — Ненавижу, когда трогают шарф. Черноволосый бьёт противника по паху, и не успевает он прийти в себя от недавней истерики, как незнакомый ему парень бьёт его прямо в лицо, при чем с ноги. Он падает на холодный асфальт, ударяясь с головой о рыхлый бетон, наблюдая, как длинный парниша садит его возле мусорника. Это были последние кадры, что ему удалось запомнить. Спустя час или полтора, он чувствует, как кто-то заботливо одаривает его серией шлепков по лицу, понимая, что по чуть-чуть возвращается к реальности. Глаза привыкали к темноте где-то около минуты, и наконец он видит длинноволосого парня перед собой, что верно выжидал, когда черноволосый проснется. Когда он наконец очнулся окончательно, он злобно-испугано подскакивает, и напрягается всем телом, чтобы быть в боевой готовности. — Воу-воу, полегче мистер опасность. Я просто хотел извиниться перед тобой, ничего более. — Слушай, лучше не подходи ко мне, иначе я тебя просто убью. Из-за резкой смены положения тела, голова начала сильно кружится, все вокруг напоминало картину маслом, и с каждой секундой становилось лишь хуже и хуже, пока аппарат виденья наконец не начал давать сбой. Все вокруг падало в антрацитовую тьму, и его вырубало, но чьи-то крепкие руки поймали его тело, после чего он перестал чувствовать абсолютно всё. Ни реальность, ни сон, ни даже иллюзии, в которые он привык впадать. Он потерял сознание. Почему такая чертовщина вообще с ним происходит? Почему ему постоянно достается от школьных или уличных забияк, который все время норовят начистить ему лицо? Почему именно он такой неудачник, который как магнит притягивает к себе совершенно разнообразные проблемы? Когда он очнулся, его резкими бликами встретил белый свет больничной палаты, в которой он оказался абсолютно случайно. Рядом сидел какой-то непонятный парень, с длинными волосами, собранными в хвост, и что-то увлеченно разглядывал в своих ногтях. Он не выглядел злым, но если память Эда ему не изменяет, то именно он впечатал его головой в асфальт только за то, что первый немым молчанием отказался ему отвечать. — О, наконец очнулся. Я уже думал ты впал в кому. — Что ты тут делаешь вообще? — Я принес тебя сюда, отдал врачам, сказал, что нашел тебя на улице без сознания. Кстати, поздравляю — у тебя сотрясение мозга. — Ты вообще одурел?! Я могу на тебя заяву накатать и ты уже не будешь таким счастливым. Но этот урод лишь искренне захохотал, будто Эд рассказал ему какую-то забавную шутку. — Кстати, я не представился, меня зовут Фэнг, а тебя, челкастик? — Да плевать я хотел на то, как тебя там зовут. Ты понимаешь, ты мне сотрясение мозга оформил, дурила? — Будь скромнее, я всего лишь хотел перед тобой извиниться, не стоило мне тогда к тебе подходить и хватать тебя за шарф, но и тебе не стоило бить меня по моему сокровищу, согласись. Эд не чувствует себя виноватым в этой ситуации, будто это он заставил его подойти к нему и задавать эти непонятные вопросы. Ему просто хотелось перетерпеть это в тихой, мирной обстановке, под звук рычащих моторов машин, диалогов прохожих, и приятной музыки, что доносилась из одного супермаркета, расположенного рядом с проулком. — Так что, прощаешь меня? — он заботливо протягивает руку, облаченную в перчатку. Его глаза не выглядели злобно, он был похож на щеночка, что высунув язык просит забрать его к себе домой. Фэнг не имел никаких пакостных намерений в сторону Эда, это и так было понятно, не стал бы он приносить его в больницу на руках. — Мне нужно подумать. Странные у тебя методы знакомств, знаешь ли. Фэнг лишь улыбнулся.