Поломка

В больнице предстояло пролежать ещё неделю. Долгая неделя, которую он проведет наедине с собой и своими неурядицами, наедине с огромным окном, полупрозрачными шторами и апельсинами, которые заботливо оставила Биби. Голова по прежнему болела, но уже не так, как в первый день. Он впервые лежит в белой палате, никогда прежде ему не предоставлялась подобная возможность, и это оказывается не такое уж и плохое времяпрепровождение. Хотя бы от школы откосить можно. Здесь он совершенно один, в чем ему безусловно повезло, всяко лучше чем лежать дома, грустно тыкаясь в подушку, когда за стенкой скулит и плачет мама, тихо что-то нашептывая себе под нос. Эдгар избегал мыслей о родителях, но как бы он не старался, в полном одиночестве это не получилось. Дома он мог отвлечься на телефон, на игры, на что угодно лишь бы не полезть на стенку от клубящихся в голове мыслей. Хотя, к нему часто приходила Биби с Колетт, от чего становилось немного легче, и он чувствовал себя нужным. С каждым днём он все больше боится стать похожим на собственную мать. Его грызет чувство вины перед ней, будто бы он был в состоянии что-то вовремя изменить, но по каким-то причинам не воспользовался возможностью, упустив её раз и навсегда. Эти жестокие реалии мира, в котором мы живём, где каждая пятая семья страдает от мыслей «на какие бы деньги завтра купить поесть» или «сколько нужно в этом месяце потратить на коммунальные услуги и таблетки». Для Эдгара понятие «таблетки» уже стало нормой, все равно что сходить купить себе поесть или попить. И это, на самом деле, даже жутко. Когда все пошло по пизде? Когда он свернул не на ту дорожку и стал тем, кем является? Когда маме полегчает? Когда? Когда? Когда? Эдгар затыкает уши, в попытках заглушить голоса в голове. От них мозги закипают ещё больше, и он тянется за пластинкой обезбола, которую любезно оставила медсестра на прикроватной тумбочке, но перед уходом сказала, чтобы не больше двух таблеток за день. Черноволосый закидывается двумя пилюлями, и блаженно откидывается на свою подушку, подложив руки под голову. Прикрыв глаза, он преследовал мечту заснуть, но кто-то решил нарушить его планы резко открыв дверь, да с таким грохотом, что Эд чуть с кровати не грохнулся. — Привет-привет, мой любимый друг! И не ври что не скучал, я с гостинцами. С чего вообще эта кунг-фу панда решила, что ему можно сюда приходить, да так вальяжно, будто они сто лет знакомы? Будь у челкастого возможность, он бы быстренько его с небес на землю спустил, только вот он сейчас не в лучшей форме. Фэнг тащил настолько огромный пакет с фруктами, что длинноволосый по сравнению с ним казался маленьким. Эдгар от удивления раскрыл рот, совсем позабыв, что этот человек недавно устроил ему курс лечения в больничной палате. — Где ты это все взял? — Украл. — Ты шутишь? — Посмотри на моё серьезное лицо и скажи что я шучу. Эдгар неприлично опешил. Он смотрел в невинные, чистые глаза уличного борца и не находил там хоть одного намека на ложь. — Зачем ты притащил мне эти фрукты дубина?! Ещё и ворованные! У тебя совсем все с головой плохо? — На твоём месте я бы не делал таких дерзких заявлений. В больнице лежишь ты, а не я, так что будь добр, прими мои дары как полагается. О! Это апельсины? В мусорку их! Фэнг берёт ажурный поднос с фруктами и выкидывает всё одним движением в мусорку, давая понять, что он здесь хозяин положения. Сказать, что Эдгар нигде не видел такой наглости — ничего не сказать, но все, на что он сейчас способен, это подтирать свисающие слюни из раскрытого рта. Кстати, а где его шарф? Обнаружив, что шарфа на нём нет, он мнется и прячет лицо под покрывалом, чтобы этот урод не увидел его шрам. — Слушай, ты бы не мог подать мне мой шарф? Он вон там, на диванчике. — Чего ты лицо то закрываешь? Думаешь я не видел твой шрам? Ты когда сознание потерял, шарф с тебя слетел, и я принёс его сюда вместе с тобой. А я то думал, чего ты такой дурак с шарфом летом таскаешься. Кстати, он выглядит достаточно брутально, знаешь. Придаёт мужества, чтоли. У Эдгара не было слов. Никто ещё не втаптывал его лицом в своё же дерьмо, как этот парень, что с такой лёгкостью говорить о вещах, которые не знает. Жар в груди постепенно нарастал, ему было стыдно обнажать такие чуткие уголки его прошлого перед таким, как этот чертов хулиган уличный. Но он не выглядел сочувствующим или озабоченным, он просто кинул ему в руки шарф, как ни в чем не бывало, как будто это совершенно ничего не значит. Достав два яблока из пакета, хвостатый парниша помыл их и принялся резать одно из них на две части, чтобы Эду было удобнее жевать. Идеальное лезвие ножа сверкало на солнце, что просачивалось сквозь тонкую тюль, и Эду оставалось лишь сделать нервный глоток слюны в страхе перед его острием. Все таки ножи ему в руки брать противопоказано, а есть он себе особо и не готовит, покупая полуфабрикаты в магазине. — Что ты обомлел весь? Не желаешь поделиться историей, откуда у тебя такой солидный шрам? Он не слышал что говорил ему Фэнг, только нервно теребил край одеяла в пальцах, застыв на одном мгновении. Ему снова чудилась эта ужасная картина, где он залитый кровью, холодно глядит на своё отражение. Нет, то был не он, зеркало просто подменили. Эд до сих пор отказывается верить в реальность тогда происходящего, это точно был не он, нет. Это был кто-то другой, кто-то ему незнакомый, чужой и злой, а тот Эдгар, что тогда стоял перед зеркалом, то был добрый и хороший. А какой Эдгар сейчас? — Эй, чудила, ты вообще меня слышишь? Я вообще-то с тобой раз-го-ва-ри-ва-ю. Фэнг нарочито растягивал слова, чтобы привести больного Эда в чувство. Ему казалось это всё очень странным и совсем не весёлым, но чтобы не подавать виду, он лишь забавно игрался с произношением слов. — Да, я тебя слышу. Нет, я не хочу рассказывать. — Почему? Ну расскажи, мне очень интересно. У меня тоже есть шрамы, смотри! Длинноволосый парень стаскивает перчатку со своей руки и обнажает ладонь, покрытую разными по толщине и длине белыми полосами. Он не выглядел опечаленным или грустным, для него шрамы не значили что-то плохое или тревожное, а просто были напоминанием о том, что случилось с ним когда-то, и осталось навсегда отпечатанным на его теле и в памяти. — Ну как, впечатляет? Я их на тренировках заработал. — Вы ножами дерётесь чтоли? — Нет, просто наш тренер частенько заставлял нас драться на открытом воздухе в горах. Говорил, это помогает открыть чакры и все такое, но я в это слабо верил, ещё я частенько ввязывался в уличные драки, а шрамы остались как напоминание о тех беззаботных деньках моей молодости, — Фэнг гордо кладет руки на пояс. — Подожди, сколько тебе лет вообще? — Семнадцать. Молодости значит. Он действительно такой, или просто придуривается? С каждым последующим его словом, Эд убеждается, что он действительно дурачок, наверное все мозги себе отбил на тренировках своих. — То есть, ты считаешь что молодость заканчивается после семнадцати? — Я духом стар. Мне кажется, мой психологический возраст где-то шестьдесят или семьдесят. — Как раз, когда начинается деменция, — тихо проговаривает Эд. — Ты что-то сказал? Китаец был слишком занят разрезанием яблока на дольки, напевая себе какую-то песенку под нос. С каждой минутой Эд всё больше удивлялся, как он остается таким позитивным, не смотря на то, что получал много жизненных уроков. Его глаза, кажется, сверкают неоновыми вывесками игровых залов, светом полуночных улиц, и явно не собираются угасать. Фэнг напоминал ему...детство? То беззаботное детство, что он проводил бунтуя с Биби, убегая от школьных хулиганов, строя халабуды из листвы и палок. На часах уже было около шести вечера. Они мило вели светские беседы, не взирая на то, что Эдгар коротает эти деньки в больнице именно из-за этого безумного холерика. В это время к нему обещала заскочить Биби и принести пару баночек колы, которую Эд любит не меньше энергетиков. Она заботливо заходила к нему каждый день, принося разные фрукты, приносила еду в судочках и бутилированную воду, все время ворча что-то себе под нос. Эта девочка буквально клялась, что снесет лицо тому, кто посмел сотворить такое с её бедным Эдгаром, при чем не в шутку, а на полном серьёзе. Единственное, что вызывали эти угрозы у Эда — это смех. Он не поверил бы никогда в жизни, что она сможет встать на ровне с Фэнгом, ведь он — трехкратный чемпион кунг-фу, имеющий красный пояс, он никогда не упустит шанс показать свои приемы в деле, и плевать — девочка ты или мальчик. Ему нужно куда-то выпускать свою агрессию, и Эд это уже понял, при чем сполна. — Опачки, кого я здесь вижу, наш каратист объявился! Девочка зашла настолько бесшумно, что два парня не услышали, как та открыла дверь. Настоящий ниндзя. — Во-первых, я не каратист. Во-вторых, кто ты вообще такая? — Сначала расскажи мне кто ты такой, а потом уже поговорим кто я такая. Было отчетливо видно, что Биби не собирается здесь шутки шутить, и серьёзно настроена начистить ему лицо, да так, что он прилег в больничку вместе с Эдом, но не на соседних койках. — Ладно. Я понял. Уже ухожу, — Фэнг пулей выскакивает в коридор, — Не скучай тут без меня, красавчик! Подмигнув, парень скрылся в тёмном коридоре больницы, да так быстро, что когда девушка со словами «я не договорила» выскочила из палаты, его уже нигде не было. — Чего он к тебе пристал вообще? Ну покалечил и покалечил, принёс — молодец, но что он ещё хочет? — Не знаю, Биби, не знаю. Эдгар мыслями был совершенно не в этом месте, он завис на одной точке — там, где прежде был виден силуэт этого маньяка в белой майке и широких штанах на подтяжках, но почему-то он до сих пор видит его блеклую тень в потемках больничного помещения. Он не тот, за кого себя выдает, и Эд это чувствует, потому что его голос казался ему таким знакомым, таким странным и пугающим, будто он снова первоклассник, что на ватных ногах и окутанный страхом глядит в глаза самой смерти. Он будто знал, что им предстоит встретиться ещё не один или два раза, ведь такое стечение обстоятельств совсем не случайно. — Он что, выбросил мои апельсины?