Поломка

Если спросить у Фэнга, с чем у него ассоциируется детство, он с некой присущей ему лёгкостью и простотой ответит: — Наверное, с семьёй и с деревней возле Шанхая, где ветер дул не так сильно, как дует с Японского моря. Я вообще ветер не очень люблю, он сдувает кепку. Первое воспоминание из детства, что приходит ему на ум? Он нашёл раненную мышку в поле возле своей обители, и отнёс её домой, где хотел вылечить и отпустить обратно на волю. По приходу, он держал крохотную животинку в салфетке, которую носил с собой, и положил её на тумбочку в прихожей, в надежде, что никто не увидит грызуна, пока мальчик будет искать куда бы его спрятать. В подсобке он отыскал маленькую коробку из-под какой-то настольной игры, и решил спрятать мышку туда, чтобы родители и старший брат ни в коем случае не нашли её. Он был действительно счастлив, что может помочь кому-то слабому и беззащитному снова чувствовать себя хорошо, и улыбка с лица мальчишки не сползала ещё пол дня. В конце концов, он решил назвать мышку Бо — очень легко запомнить, как раз то, что нужно. Как-то раз он играл с Бо в комнате, и тихо перешептывался с мышкой, молясь, чтобы никто не услышал его. — Ай, куда ты лезешь! Ай! Ахахах, щекотно! Фэнг беззаботно играл с мышонком, но когда брат резким толчком отворил дверь комнаты, его планы потерпели крах. Благо Бо успел спрятаться под футболку, и старший не поймал его взглядом. Он любил так делать — заставать людей врасплох, рушить все их планы, пока те дремлют и не ожидают ничего плохого. — Ты чем это тут занят? Ехидная улыбка старшего означала, что он хочет сделать что-то мерзкое и отвратительное — как раз то, что в его стиле. Он любил стучать на Фэнга родителями, чтобы младший знатно потом от них получал. Старшему очень нравилось наблюдать за тем, как с каждым днём длинноволосый падал и унижался в глазах матери с отцом, вымаливая у них прощения и засыпая клятвами, мол это никогда не повторится. — Да так, дурачусь просто, ничего такого. — А что за коробка? — Где? — Да вот же, на кровати. — А-а-а, я уже про неё и забыл, — нервно чешет затылок Фэнг, — да это я просто правила игры перечитать захотел. По правде говоря, мальчишка искренне боялся своего старшего брата, потому что никогда не знал, о чем тот думает. Фэнг даже не знает, кем он является на самом деле: брата очень трудно прочитать или определить его истинную личность, чего он желает и что планирует предпринять. Старший знал, что китаец прячет что-то живое и очень маленькое в коробке, потому что подслушивал его, пока тот ни о чем не подозревая играл с животинкой. Ему не терпелось выяснить что же там живёт такое, что вызвало неподдельный интерес младшенького. Он так же знал то, что у его братишки есть привычка тащить всякую живность в дом, в надежде спасти от травм и незначительных ранений, по типу сломанной лапки или крыла, и родители не однократно заставали его за спасением очередной падали. Опрометчиво подумав, что старший брат ничего не заподозрил, Фэнг лишь крутит по сторонам головой, и удаляется на прогулку, а тот в свою очередь, воспользовавшись моментом, проскальзывает в комнату к длинноволосому, чтобы найти ответы на свои вопросы. Ехидная улыбка так и не сползла с его лица, хотя наверное её правильнее было бы назвать надменной. Он долго шуршил под кроватью, пока наконец не достал коробку из-под старой настольной игры, в которой мирно сопела крохотная мышка черно-коричневого цвета, скрученная в калачик. Её лапка была заботливо обмотана бинтом, видимо она покалечила её когда дралась с другим грызуном за добычу. Ну не ущербное ли зрелище? Животные полагаются лишь на инстинкты, у них нет такого понятия, как разум, а люди по глупости наделяют их безмятежностью и чистотой. А что было бы, если наделить хоть одно из этих якобы «невинных» существ разумом? Как бы они вели себя, полагаясь уже на свои принципы? Людям нужно кому-то сочувствовать и сожалеть, но почему-то старший брат Фэнга оказался вне этого списка, обладая чрезвычайной жестокостью и садизмом по отношению к другим, и эта черта с годами лишь расцветает, источая трупный запах. Пожалуй, он — самый гнилой человек, которого знает Фэнг. По приходу домой после очередной прогулки, он уже никогда не застанет Бо в коробке, никогда не выпустит его побегать на кровати, и никогда больше не будет хохотать, когда мышка щекочет его живот. Старший брат насадил его трупик на веточку, оставив её на кровати в комнате Фэнга. — Что ты наделал?! Что ты наделал, Спайк?! Фэнг кричит, плачет, бьёт старшего в грудь, надеясь выбить из неё хоть капельку человеческого, хоть что-то, что напоминало сочувствие и скорбь, но получает лишь пощечину, от чего в растерянности падает на пятую точку. — Эй-эй, ты чего разорался тут?! Ты бы лучше мне спасибо сказал, за то что я тебя от грязной работы избавляю, а то от родителей тебе бы крупно досталось. А ты оказывается ещё и неблагодарный. Спайк бьет младшего в живот, от чего он тот час сворачивается калачиком, прямо как та мышка, что Фэнг надеялся спасти от этого жестокого мира капелькой своей детской доброты. Он до сих пор вспоминает эту ситуацию с некой тяжестью в груди, хотя это и не было, возможно, так критично, как тогда казалось. Ему до сих пор очень жаль, что он позволил отнять жизнь у крохотного мышонка, но он старается верить в то, что он не виноват. Это действительно так — он не виноват в смерти Бо, но ему кажется, что достаточно жестоко считать, что он не причастен к его убийству, ведь можно было отыскать какие-то способы защитить маленькое существо от лап чудовища, если себя он защитить был не в силах. Он до сих пор вспоминает эту ситуацию и мечтает умереть вместо того мышонка, обратить время в спять и оказаться насаженным на штык вместо него, чтобы старший брат выбил из него остатки чувств, эмоций, гуманности и рассудка, и Фэнг наконец с облегчением смог покинуть этот мир, роняя последние слёзы в пустоту небытия. Начиная с самого детства, его растила полная семья, пока папа не умер от рака крови. Назвать его отрочество простым будет очень трудно, ведь они жили на сущие копейки, отдавая последние деньги на лечение отца. Он не видел тортов на дни рождения, не ходил по праздникам в кафе, не пил напитки и не ел сладкую вату, которую часто видел в парках, в ладошках у детей. Он завидовал, и ничего не мог с ней поделать, ведь украсть у кого-то деньги будет слишком низко даже для его обезумевшего рассудка, но когда он кричал и капризничал, мама только грустно глядела в его глаза и говорила: — Вот увидишь, скоро мы все вместе пойдём есть сладкую вату, только ты дождись папу, ладно? Из-за возраста, ему было тяжело понять то, что чувствует мама в те моменты, когда мальчик злился и буянил, не понимая, в какой прискорбной ситуации оказалась их семья. Фэнг хотел поскорее увидеть папу здоровым и улыбающимся, чтобы они снова собрались дружной семьёй и пошли в кафе, как делают это все остальные. Но судьба имеет свои планы на эту игру, и папы не стало спустя буквально несколько месяцев после начала лечения. Был ли он слаб? Сложно сказать, ведь Фэнг не слишком помнит своего отца, и не помнит, боролся ли тот до последнего, как говорила об этом мама. Он лишь помнит некоторые моменты, связанные с счастливыми деньками, когда папа ещё был здоров, и то — слишком размыто и нечётко. Но то, что он отчетливо помнит — это похороны. Бесчисленное количество пролитых слёз, капающих на крышку закрытого гроба, мамину грустную улыбку и тихий шёпот позади себя. Все о чем-то активно переговаривались, не взирая на то, какое горе свалилось на плечи его матери. Единственное, что хотел сделать Фэнг в этот момент — дать каждому по лицу, чтобы они наконец осознали, где находятся и что вообще происходит вокруг. Всем как будто было абсолютно всё равно. Будь мальчик постарше, он бы подумал, что они тихо и злорадно выдыхают, благодаря Бога за то, что это не их несчастье. Спустя некоторое время после потери мужа, мама встречает другого мужчину, у которого тоже был сын по имени Спайк. Этот мальчишка кажется всем идеальным, тщательно скрывая свою настоящую личность перед родителями и окружающими взрослыми. Хоть в школе он и был отпетым хулиганом, ему удавалось договориться с директором, чтобы тот ничего не рассказывал родителям, и Фэнг до сих пор голову ломает над тем, как у него это получалось. Спайк оставался трижды в первом классе, а родители и по сей день считают его самым лучшим из лучших и прекрасным сыном. Он несколько раз убеждал директора в некомпетентности учителей, и в том, что они якобы занижают ему оценки. Как такое возможно? Как ему это удаётся? Кто он вообще такой? Фэнг пытался следить за ним, узнать как он переключается между ролями правильного мальчика и исчадия ада, но все его попытки разоблачить лукавого мальчишку оказывались до горечи провальными. Спайк всегда был на шаг впереди, всегда был готов к тому, что Фэнг может что-то выкинуть, каким бы тупоголовым первый не казался, он был чертовски умён, и не позволял кому-то вносить правки в его жизнь без разрешения. За все свои попытки как-то испортить образ идеального ребёнка Спайка, длинноволосый получал самым жестоким образом. Фэнгу ломали рёбра, нос, били до такой степени, что парочку предыдущих дней из его жизни просто вычёркивались, а иногда — Спайк тушил о его ладонь сигареты. Он наслаждался каждой секундой того, как младший жалобно скулил и плакал, роняя горячие слёзы смешанные с болью и кровью на чистую постель. С каждым годом методы пыток старшего брата становились всё изощрённей и изощренней, Фэнг был не в силах вынести то, как Спайк над ним издевался. Когда они переехали в Японию, длинноволосый уже был в третьем классе, в то время как старший всё ещё был в первом, и что самое странное — никого это не настораживало. Фэнг не завидовал ему, не чувствовал свою ущербность по сравнению с ним, а просто искренне не понимал как это всё получается у мальчика десяти лет. Он был так юн, так беспечен, но почему люди безукоризненно верили всем его словам, будто он церковный проповедник? С переездом, его жизнь совсем не изменилась, будто бы места меняют людей в лучшую сторону, оказывая сказочную терапию. Когда родители интересовались, обижают ли его снова в школе, Фэнг тыкал пальцем в случайных одноклассников, потому что знал, что никто ему не поверит. И в действительности — после этого он так и не смог завести друзей после переезда, потому что Спайк как дамокл нависал над ним, готовый упасть прямо на его голову в любой момент. Длинноволосый азиат никак не мог смириться со своей участью мишени, и решил записаться на кунг-фу, благо в Японии тоже были секции китайского боевого искусства. Он занимался до изнеможения, получал травмы, закаляя своё тело, чтобы выдержать удары старшего, избивал грушу до такого состояния, что та рассыпалась в песок. Когда родители узнали, что он ходит на секцию, они гордо бросили взгляд на Спайка, будто бы он подаёт своему младшему брату пример и мотивацию заниматься спортом, но на деле же это было исключительно в целях защиты. Фэнг видел в их глазах восхищение, и опустив голову, скрипел зубами от злости, ведь его возражения были сравнимы с пустым звуком на ровне с этим искусным манипулятором. Это было только ему на руку. В случае обнаружения на теле младшего каких-то ссадин или синяков, это легко можно было оправдать тренировками, которые он не пропускал и лелеял, а в случае получения от него какого-либо рода травмы — он тут же окажется виноват в том, что завидует старшему брату. Фэнг и сам не заметил, как допустил роковую ошибку, которая в последствие вылезет ему боком. Он начал защищаться, не взирая на то, что Спайк был куда сильнее его раза в три или четыре, все так же получал синяки и кровоподтеки на лице, но уже привык к боли на столько, что было бы странно не чувствовать её какое-то время. — Слушай, Фэнг-и, я тут в парикмахеры записался, не хочешь опробовать мои ножнички? — Чего тебе надо? — Волосики твои, они такие длинные, их бы сдать на парик и денюжки за это ещё получить. Не думаешь поделиться? Помнится мне, как в первом классе я отчикал одному своему чмошнику-однокласснику челку, может повторим этот опыт? Не бойся, больно не будет, если конечно ты сопротивляться не будешь. Фэнг растил эти волосы, кажется, с самого детства, не давая подстригать парикмахерам. Его не останавливали даже насмешки сверстников, будто они что-то значили, будто младший обращал на них внимание, и тут внезапно один полоумный решил обрезать ему его сокровище. Длинноволосый начал противиться. Ему были дороги, действительно дороги его иссиня-черные локоны, он не при каких обстоятельствах не хотел потерять их, особенно вот таким образом. Спайка это лишь раззадорило, он послушно выжидал, когда младший успокоится, чтобы наконец привести его план к логичной концовке, но тот видимо был с ним не согласен. — Давай быстрее, ты мне надоедаешь. Или ты хочешь, чтобы я присоединился к твоему цирку одного актёра? Время — деньги. Его оскал можно было увидеть даже при абсолютной темноте, которая сочилась из осколков его прогнившей насквозь души. Спайк подлетает к Фэнгу, заламывая его руки за спину, и режет прямо под корень. Младший вырывается, не даёт ему отрезать оставшиеся пряди, и бьёт того ногой прямо в живот. Старший шипит, на белую футболку некогда длинноволосого азиата капает густая, красная краска, пачкая в бурые пятна. Во время удара, ножницы резанули прямо по щеке Спайка. Но тот не плакал, не злился, даже не ударил его в ответ. Он смеялся, как смеются безумцы в самых страшных фильмах про злодеев, будто ему вовсе не больно, будто у него вовсе не останется глубокий шрам прямо на лице. Ему было абсолютно плевать, он хотел лишь мести и того, чтобы Фэнг почувствовал то же, что и он. — Знаешь, — дорезает он последний локон, — шрамы украшают мужчин. Не хочешь обзавестись таким украшением? Он хватает Фэнга за шиворот футболки и тащит в ванную. Поставив младшего перед зеркалом, он бережно положил ладони ему на плечи, пока кровь, не переставая, бежала из его щеки и пачкала белоснежную футболку брата. — Ну что, готов? Сейчас мы тебя тоже порежем. Последнее слово из его уст звучало особенно опасно, его глаза были раскрыты как у безумца, будто вот-вот и случится что-то ужасное и непоправимое. В зрачках не было бликов, он были абсолютно пусты, как пуста и холодна его сквозная дыра на месте, где должно быть сердце. — Режь себе ладони. Давай, я даже присяду на туалет, чтобы сполна насладиться зрелищем. Ты либо режешь себе ножницами ладони, либо я иду рассказывать маме, что ты порезал мне лицо. Поверь, тебя так ещё никогда не бил, моя юная кунг-фу панда. И про волосы скажешь, что сам себе отрезал. Фэнга будто бы окружила со всех сторон толпа, и он стоял совсем один в центре людной улицы. Не было никакой надежды на спасение, не было и возможности обернуть все против Спайка, будто бы старший — единственная в его жизни угроза. Животный страх вперемешку с вязкой слюной тяжело было проглотить, ком в горле отказывался уходить. Он ждал, в надежде, что Спайк одумается, даст ему возможность исправить непоправимое, но этот безжалостный ублюдок был способен смотреть на страдания до тех пор, пока от него и мокрого месте не останется. Он терпеливо и хладнокровно прожигал азиата взглядом, чтобы тот наконец приступил к действию. Но почему-то младший, опустив голову, отказывался делать вообще что-либо. — Ну чего ты глазки то прячешь? Хочешь, я тебе помогу? Дай-ка сюда свою ладонь. Он резким движением проводит лезвием ножниц по руке, от чего Фэнг опрокидывает голову назад, срываясь на крик. Ему было безумно больно, кровь сочилась из раны, и явно не хотела останавливаться. Этот шрам действительно будет преследовать его до конца дней, напоминая, кто и при каких обстоятельствах его поставил у него на ладони. — Теперь твоя очередь, или думаешь мне было не больно? Давай, Фэнг-и, ты же у нас сильный мальчик. Окончательно отключившись от реальности, азиат начал впечатывать себе в ладони холодные, металлические лезвия, изрезав все руки до такой степени, что ему было больно их сжимать. Он выронил ножницы из рук, глядя на себя в зеркало, и не находил там ничего, что напоминало ему о нём, который спас мышку на поле, который жалобно наблюдал за котами во дворе, который вылечил раненую птичку, и отпустил исследовать мир. От ладоней осталось лишь мясо, что безжалостно истекало кровью и невыносимо болело. — Когда-нибудь ты попадешь в ад, чертов садист. — Только вместе с тобой, Фэнг-и.