Поломка

— О чём ты? Ты о Спайке? Фэнг отказывался слышать глухие фразы Эдгара. Уши не воспринимали абсолютно ничего, что окружало в данный момент. Сейчас, он находился в полной пустоте, и видел лишь единственный огонёк света в дали. На юноше снова были те кроссовки, что он так любил носить в детстве, снова те ссадины на коленках, которые он получал, убегая от брата. Белый луч не давал ему покоя, он будто просил и манил, чтобы к нему подошли, и Фэнг, сорвавшись с места, начал бежать. Мальчик бежал, спотыкаясь, лёгкие горели от напряжения, что получало маленькое тело, но результаты были — белый свет становился всё ближе и ближе, и оставалось совсем немного, чтобы до него добежать. Когда Фэнг остановился, он немного отдышался и поднял голову. Перед ним стоял стул, на котором сидел какой-то мальчик, и что-то держал в руках, похожее на какое-то животное: совсем маленькое и беззащитное. Когда мальчик обошёл стул, его глаза были готовы выпрыгнуть из орбит. Холод. Снова тот холод и страх, пробивающий тело до дрожи, и ломающий кости напополам. Единственное, что хотелось Фэнгу в этот момент — исчезнуть с лица Земли навсегда, чтобы все забыли о его существовании и больше никогда не вспоминали. На стуле сидел Спайк, держащий в руках палочку, на которую был насажен Бо, и поглаживал мёртвое животное с какой-то нечеловеческой улыбкой. — Фэнг-и, ты действительно думаешь, что можешь спасти кого-то? — Эй, ало?! Ты меня слышишь?! Я вообще тут как бы тебе вопросы задаю! Из недолгого умопомрачения Фэнга выдернул Эд, что как ужаленный размахивал руками и щёлкал пальцами, чтобы парень, сидящий напротив, наконец его услышал. — Эдгар, у тебя когда-нибудь была девушка? Такой вопрос застаёт мальчишку в расплох. Он боялся даже думать о том, что у него может быть с кем-то близость, поцелуи, свидания, чего уж там говорить о сексе, и все время краснел, когда таким кто-либо интересовался. — Нет, никогда. — У меня была, её звали Эмз. Она была очень красивой, будто спелая вишня, что зазывает сорвать её с тонкой ветки дерева. Мы целовались несколько раз, но я её бросил, даже сам не понимаю зачем. Наши отношения развивались стремительно, я ей действительно нравился, но почему-то ответить взаимностью не мог, будто что-то меня останавливало, и чем дальше всё заходило, тем отвратительней я себя чувствовал. — И зачем ты мне это рассказываешь? — Чтобы ты не повторял моих ошибок. Лишь недавно я понял, что Эмз мне никогда не нравилась, я и сам не знаю, зачем начал с ней встречаться, наверное, видел какое-то спасение в этих отношениях. — Ты что — гей? — Даже если и так, то что? Я разве некрасивый? У меня отличное тело, красивое лицо и роскошные волосы, и ты хочешь сказать, что я тебе не нравлюсь? Эдгар, красный как помидор, прятал свои алые щеки под тканью шарфа, прикрывая лицо ещё и ладонями. К чему он клонит? Чего он хочет от мальчика-девственника, который даже девушку никогда за руку не держал? — Как ты можешь мне нравится, если мы знакомы две недели?! Я тебя толком даже не знаю! И вообще, я не гей совсем и даже не бисексуал. — Давай это проверим! Фэнг хватает Эдгара за плечи и кидает на подушку, наваливаясь сверху. Мальчик под ним краснеет все больше, мнётся и сжимается, как испуганный котёнок, что напуган громкими прохожими. — К-как? — Я тебя поцелую. Юноша оттягивает ткань шарфа, и мягко касается губ своего друга, чтобы тот ни в коем случае не оттолкнул его. Мягкая кожа пылает словно розовый персик, залитый солнечным светом, Эдгар не в силах контролировать ситуацию и не предпринимает попыток помешать своему новоиспеченному товарищу касаться его девственных губ. Эд никогда не целовался — это факт, и никогда не подозревал что первый раз случится с парнем. Сознание помутнилось, он был готов прямо сейчас потерять сознание из-за нахлынувших эмоций и чувств. Губы челкастого мальчишки очень мягкие, слегка потрескавшиеся из-за того, что тот часто их грызёт, но это невероятное ощущение быть первым, кто его целует. Фэнг проскальзывает в приоткрытый рот своим языком, углубляя поцелуй, и помогает парню немного расслабиться, чтобы он не был напряжён, как на иголках. Беря под контроль ситуацию, он убирает ладони Эдгара из-под своей груди, и наваливается уже всем телом, не оставляя никакого расстояния между ними, и с каждой секундой чувствует, как мальчишка закипает. Наконец отлипнув от его губ, он быстро встаёт с него, и садиться на край кровати, победно выпятив торс вперёд. — Ну как ощущение? Ты весь красный, синьор помидор! Эдгар по-детски сложил ноги под грудь, испуганно глядя в сторону уличного борца. Он до сих пор горел, чувствуя, как все его тело изрядно температурит, не понимая, почему это происходит. Не то чтобы он никогда не мастурбировал, фантазируя о настоящем сексе, но никогда не получал этих ощущений умноженных в несколько десятков раз. Эдгар соврал, если бы сказал что не возбудился. — Никак. Мне не понравилось. Я ничего не чувствую, — отворачивает голову юноша. — Хмм, что-то я сомневаюсь. Твоё лицо говорит совсем об обратном, да и ты весь твёрдый, как камень. Я имею в виду весь. Твёрдый. Эдгар сначала отказывался понимать открытые намёки старшего, пока не обратил внимание на паховую зону. У него действительно встал, и первое, что он испытал после этого, как истинный девственник — стыд. Ему хотелось спрятаться под кровать, накричать на Фэнга, чтобы он свалил наконец, и избавить себя от мучений, которые доставляет ему юноша, сидящий напротив с ехидной улыбкой. Но что самое страшное — он отказывался принимать тот факт, что это вызвало у него волну эйфории. Пухлые губы Фэнга, что ложились сверху на его, мягко касаясь, будто бы в страхе, что младший отпрянет, его излишняя осторожность и нежность вызывали у Эдгара самое настоящее возбуждение и мимолётное желание распрощаться со своей девственностью прямо сейчас. Тело прошибла дрожь, он был не готов признаться себе в том, что он гей или бисексуал, что он нетрадиционной сексуальной ориентации, будто это что-то криминальное или незаконное. Больше всего на свете, Эдгар боялся увидеть осуждение, с которым сталкивался всю свою жизнь. — Ты чего завис то? Может тебя привести в чувство моим горячим поцелуем или дружка твоего помасировать, чтобы успокоить? — Слушай, ты — бессовестный! Я вообще-то натурал! Самый настоящий натурал! И мне как-то не очень нравится, когда меня мальчики целуют, особенно такие, как ты! — Повторяюсь, твоё тело так не считает. Ох, как же с вами тяжело, девственники вы несчастные. И скажи, что ты не мечтал, чтобы такой парень как я ловил твои стоны поцелуями? М? Или ты отмалчиваться собрался? Я могу уйти и оставить тебя наедине с твоим стояком. На лице Эдгара было написано матерными словами, в каком недоумении он сейчас находится. Он был готов просто взорваться от стыда, что сейчас зрел прямо внутри него. Это действительно те безмятежные, искренние эмоции, которых Фэнгу так не хватает. Он давно не видел настолько зажатого и робкого мальчика, который от одного поцелуя с парнем готов был провалиться под землю. Когда Фэнг проводил время с Эдом, он невольно прикасался к небесам, что встречали его приветливыми пальцами юного создания. Того юного создания, что было готово помочь всем и вся, пожертвовать собственной жизнью ради кого-то беззащитного и страдающего, как и он сам. Жаль, время нельзя повернуть вспять, нельзя изменить своё прошлое, но теперь у Фэнга действительно есть шанс исправиться, слезть с иглы общественного порицания и задышать в полную грудь. Он видит в Эдгаре своё спасение, своё лекарство, свою надежду на светлое будущее, свет в конце тоннеля и звёзды, что пробиваются сквозь тернии. — Эд, тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты — красивый? — Наверное только мама, ещё в далеком детстве. — Ты красивый, Эдгар. Очень красивый, даже с этим нелепым шрамом. Его тебе тоже Спайк поставил? Ответ был очевиден. В глазах напротив читалась боль, непонимание, грусть и тоска. Такое же желание повернуть время вспять и всё изменить, будто бы в этом есть какой-то смысл, как бы глупо и шаблонно это не было. Все желают что-то изменить, никто не является безгрешным, и будь возможность, все бы разом прыгнули в прошлое, исправлять свои ошибки. Но кто знает, что бы было сейчас? Фэнг снимает перчатки с рук, обнажая те же шрамы, что показывал под видом результатов тренировок, параллельно двигаясь ближе к зажатому мальчишке. — На самом деле эти шрамы вовсе не от тренировок. Знаешь откуда я знаю, что именно Спайк отрезал твои волосы? Потому что как-то раз он ввалился в мою комнату с ножницами, попутно рассказывая о его однокласснике-чмошнике, которому отчикал чёлку. Ты не один, Эдгар, он тоже обрезал мои волосы под корень, а я случайно порезал его лицо лезвием, когда он ножницами скользил по моим волосам. Он заставил меня, я не хотел. Я не хотел оставлять эти шрамы на своих ладонях и кистях, он заставил меня это сделать, что бы почувствовать то же, что и он в тот момент. Пока старший из присутствующих рассказывал, он не заметил, как по некогда красной, как лепесток розы, щеке стекает хрустальная слеза, что была вызвана не совсем его рассказом. Фэнг не заметил, как сам начал резать лезвием хрупкое, как старый фарфор, прошлое Эдгара, кромсая его на куски, словно самый искусный мясник. Это была одна из самых отвратительных его черт — не думать о чувствах остальных, когда говоришь что-то. — Эй, ты чего? Не плачь, милашка. Фэнг прикасается к уже холодной щеке Эдгара, которая удивительным образом контрастировала с горячими слезами, что неожиданно хлынули из глаз парниши. Он пытался поймать каждую из них, стараясь сделать это как можно аккуратнее и не травмоопасно в первую очередь для него, потому что он не знал, что может выкинуть немного грустный и помятый Эд, хоть и сталкивался с ним в подворотне во время одного из таких приступов. Главное — не прикасаться к шарфу. — Тебе одиноко, ведь так? Фэнг сокращал дистанцию между ними, чтобы Эдгар сам доверился ему, чтобы позволил обнять и прижать поближе. Парень старался быть нежным и мягким с ним, будто Эд — самая дорогая на свете вещь, которую невозможно купить ни за какую валюту. Фэнг боялся даже представить, каково это, спустя столько лет обнажать самые уродливые уголки своего прошлого перед таким, как он, и не мог представить, сколько боли пришлось пережить этому крохотному, невинному созданию. В Эдгаре жил ещё один ребёнок, которого он спрятал от всех и никому не показывал, даже Биби. Это самая страшная вещь, которую он даже самому себе боится доверить, ведь его непроработанное прошлое обрело свою личность, помимо Тика. Ему тяжело смотреть в глаза этого убитого ребёнка, а все потому что его душит необъятное чувство вины и обиды, которое наравне с огромным цунами, готово унести маленького мальчика навсегда, погубив в нем остатки отрочества. Фэнг медленно разворачивает к себе мальчика, укладывая его голову себе на плечо, таким образом давая понять, что он может немного поплакать прямо здесь и сейчас, и совсем не в одиночестве. Спайк настолько силён, что способен пробудить в людях чувства, которые намного сильнее его самого. Эдгар мочил край майки Фэнга своими слезами, тихонько всхлипывая и шмыгая носом, а второй в свою очередь мягко укладывает свои ладони на спину испуганно юноши, прижимая его к себе немного ближе. Видимо, никому ещё до Фэнга не доводилось копаться в душе у челкастика, выбирая оттуда только самых гнилые участки. Эдгар точно так же пострадал от рук его любимого братика, отрадно пытаясь выбраться из той дыры, куда тот его загнал. Он выжимает все соки из таких уникальных людей, что ползут по сломанной лестнице вверх, к распростёртым объятиям ласкового солнышка, отрубая их конечности одним движением. Фэнг ненавидит его, ненавидит так, что готов жизнь посвятить, медленно убивая его тело и рассудок, вгоняя иглы под его ногти, кожу, веки, чтобы он почувствовал хотя бы одну десятую той боли, которую заставлял чувствовать окружающих его людей. — Не бойся больше. Ты не один. Я тоже такой же, как ты. Фэнг едва терпел, чтобы не вскинуть подбородок младшего и не поцеловать его мягкие, шершавые губы, что были на вкус как все его радостные воспоминания, связанные с детством. Ему хотелось прижать его так сильно, чтобы тепло души Эдгара перешагнуло хотя бы на секундочку в его, как чертов вайфай. Ему было даже немного завидно, что Эд казался таким живым на его фоне. — Самое тяжелое сейчас — это научиться улыбаться. Смотри! Фэнг пальцами изображает нити кукловода, за которые тянет свой рот и гримасничает, то поднимая, то снова опуская верхнюю губу, то рассплываясь в беззаботной улыбке, подняв обе руки вверх. — Ты похож на марионетку, — улыбается Эдгар. Фэнг весь обомлел. Эдгар сейчас перед ним разложен, как на блюдечке, он чист и безмятежен, его руки точно не запачканы грязью так, как его. Весь заплаканный и с доброй, надломленной, как полумесяц, улыбкой он казался Фэнгу самым прелестным созданием на земле. — Ты такой красивый сейчас, что я хочу тебя поцеловать ещё больше, чем тогда. — Не смей, придурок. Эдгар сменил милость на грубость, жестоко отталкивая все попытки Фэнга подкатить к нему. — Ну почему? Можно хотя бы в щёчку? Ну пожа-а-алуйста. Глазки строить он точно умеет. Это зрелище, как в самом тупом кино про подростков, где происходят абсолютно предсказуемые сюжетные повороты, но все идёт по сценарию. — Один раз. Фэнг мягко касается губами белоснежной щеки, и замерев так на пару секунд, медленно разрывает их мимолетный контакт, оказываясь в опасной близости с его взглядом. Эдгар был похож на волшебника, что готов пойти на что угодно ради собственной цели, и безжалостно манил Фэнга попасться в свой плен. Юноша укладывает свой лоб на лоб парня напротив, накрывая вторую щеку Эда своей ладонью, чтобы тот не испугался близкого расстояния между ними. Их носы были так рядом, что вот-вот и коснуться друг друга, будто это какая-то игра, в которой Фэнг однозначно проигрывает. Ему хотелось его поцеловать, чтобы снова увидеть краснеющую, как помидор, физиономию младшенького, да чего уж там — он душу был готов продать. — Не смей. Слышишь? Не смей кому-то об этом рассказывать. — Так точно, господин Эдгар!