Поломка

Это все понарошку? Это реальность или очередная иллюзия, окутавшая разум? Эдгару кажется, что он снова впал в глубокий сон, из которого не способен выбраться, но на деле же все такое реальное: поцелуи, дыхание, прикосновения Фэнга к лицу. Мир сошёл с ума прямо здесь и сейчас, он не способен здраво мыслить, и проснется на следующий день с отвратительным запахом изо рта и чувством стыда, что будет терзать его до скончания веков. Возможно, их охватит неловкость при следующей встрече, но в данный момент это не важно, как и бэкграунд, на фоне которого эти поцелуи кажутся незначительными. Фэнг разрывает их горячие прелюбодействия, отталкивая юношу от себя. — Эд, пора домой. Уже за полночь. — Давай ещё чуть-чуть, ещё совсем немножко. — Нет, мне уже пора. Мне тебя ещё провести нужно, потому что я уверен, что ты сам не дойдешь до дома. Фэнг протягивает руку своему недодругу, резким движениям поднимая его с земли, но пятится вперёд, так как алкоголь в крови до сих пор не растворился. Эд ловит его, хватая за плечи, но сам едва удерживает равновесие, чтобы не грохнуться на спину. Оба парня не выглядят так, как выглядят люди в состоянии добраться домой, но ночевать на улице не самое лучшее, что можно придумать. Хвостатый юноша уже сутки дома не появлялся — пора бы и навестить свою обитель. По дороге, более менее смыслящий из них придерживает за плечо едва стоящего на ногах, и медленными, но верными шагами они двигаются по направлению к дому Эдгара, шатаясь из стороны в сторону. Из-за жары выпивка ударила в голову куда сильнее, и кажется, что Фэнгу и самому бы не помешала помощь, но он держится из последних сил чтобы не подкоситься и не грохнуться прямо на холодный асфальт. Челкастый нуждается в его поддержке, и даже не представляет, на что способен этот уличный борец, потому то и верит ему безоговорочно, будто тот — сам Бог, спустившийся с небес на землю, любезно раскрывший объятия перед заблудшей душой. Он такой наивный, такой непорочный, им может воспользоваться кто угодно в любой момент, и это так пугает более зрелого и закаленного юношу, что желание защитить белый, слегка пыльный бутон розы с каждым днём все больше и больше теплится у него в груди. Наконец дойдя до переулка, где он встретил Эда с разбитым носом, Фэнг заводит его в дом и укладывает на кровать, попутно наблюдая, как отца Эдгара немного трусит во сне. Возможно, так на его организм влияет огромный литраж кофе, который он поглощает в неприличных количествах каждый день в попытках спастись от недосыпа. Фэнг пишет юноше маленькую записочку с просьбой позвонить, как тот проснется. Прикрепив стикер к изголовью кровати, он оставляет лёгкий поцелуй на раскрасневшемся лице и покидает чужой дом, предоставляя Эда на попечение самому себе. На улице уже изрядно похолодало. Уличные фонари светили достаточно тускло, дорога была залита чёрной краской. Фэнг шёл по памяти, абсолютно запутавшись в своём пьяном сознании, врезаясь то в столбы то в мусорные бачки. Прохожих нигде видно не было, но оно и очевидно — было уже около двух или трёх часов ночи. Хорошо, что при нём были ключи и он бесшумно мог попасть в свою комнату, оставшись не замеченным. В голове ещё застыли совсем недавние моменты, когда Эдгар сменил невинную робость на грязные приставания, абсолютно позабыв о принципах и собственных предрассудках. В этом был отрадный миг счастья. Фэнг наконец-то почувствовал что-то кроме пассивности, безразличия и ломающей все соображения тревоги. Где-то спустя горький час, он наконец-то оказался перед парадной своего подъезда, и, достав ключи от домофона, пытался непослушными пальцами открыть непреклонную дверь. Хорошо, что он живет совсем не высоко, потому идти по ступенькам ему пришлось не долго. Открыв злосчастную дверь он из освещенного белым светом ламп подъезда попадает в густой мрак, прямо-таки как пейзаж за окном, а то и темнее. Юноша стаскивает осточертевшую обувь с пяток и плетется по направлению к ванной, до этого максимально тихо заперев дверь на замок. Он молился, просил господа Бога, что бы только Спайк и родители спали, и не заметили, как он вернулся домой. В полном одиночестве он должен совладать со страхом и жутью, которые нагоняют домашние, подавно смирившись с постоянными деструктивными чувствами. Эта неоспоримая константа, которая не меняется с того момента, как он встретился лицом к лицу с этим монстром в глянцевой обложке. Ему хотелось бежать, сбивать пятки в кровь, но лишь бы Спайк больше никогда не увидел Фэнга улыбающегося и счастливого. Стоило принять душ. Заносчивые мысли одолевают изрядно протрезвевший разум, и Фэнг скидывает с себя грязную одежду, паралельно включая горячую струю в душе. Она ощущается как летний дождь, что грузными каплями стекает по лицу, разбиваясь о стеклянные лужи. Парень любит, чтобы вода была прямо кипящая, чтобы она обжигала каждый миллиметр кожи и оставляла после себя краснеющие пятна. Ему нравится создавать искусственное ощущение, будто он находится в теплых, материнских объятиях, будто это снова то детство, когда ты приходишь домой с порванным футбольным мячом и просишь родителей зашить его. Горячая память, что раскаленной лавой опаляет искалеченную душу. Проводить в душе пол часа для него привычка. Он вычищает из себя всю накопившуюся в порах грязь, вышкрубывает остатки гадости, что остались на нём после воспоминания о Спайке и родительском холоде, которые отказываются его покидать больше, чем на несколько часов, и то, это случается только благодаря мнимому «очищению». Самовнушение помогает ему не думать о чем-то ужасном в той степени, в которой оно исчисляется адекватным рассудком, и в такие моменты больше всего на свете хочется во что-то верить, кроме обреченности человечества на крах. Душ — это единственное место, где он чувствует себя в безопасности, как бы странно это не звучало. Душ помогает ему прийти в себя, выпарить оставшийся алкоголь из головы и немного, но даже взбодриться. Ему вспоминается как Эдгар жадно впивался в губы, безжалостно кусая и посасывая их. Он был похож на чертовку из фильмов про подростков: взрослую не по годам, уверенную, дерзкую, да только его неуклюжие попытки сплестись языками выдавали в нем неопытного девственника. В его невинности была закована скрытая сексуальность, Фэнг пытался выкинуть эти мысли из головы, да только вот ничего не выходило; они как паразиты, что отказываются уходить, даже если ты их потравишь. Он думал о слегка влажных губах, оттенка розового тюльпана, о филигранных изгибах его подросткового тела, которое выгибалось в немыслимых позах, пока они валялись на земле, о спутанных волосах, что локонами были раскиданы по раскрасневшемуся лицу. Возбуждение от одной лишь мысли, что это снова может повториться, и уже не на пьяную голову, не заставило себя ждать, и Фэнг, глядя на паховую зону, решается немного поразвлечься, искренне желая, чтобы вместо его руки была рука Эда. Во время мастурбации, парень представляет, как он трогает своего друга за худой живот, проводя от пупка до самого члена тонкими пальцами, как он зарывается в аромат его чистых, как колосковое поле, волос, как нежно покусывает за ухо. Фэнг ускоряет темп, не в состоянии вынести невероятную волну эйфории, что свалилась на него в этой тесной кабинке душа, дышит тяжело и прерывисто, желая и грезя, чтобы его фантазии воплотились в жизнь. Ещё пару движений, и Фэнг успешно кончает себе на ладонь, испуская сдавленный стон. Он скрещивает между собой пальцы двух рук, размазывая свое семя по поверхности ладоней, тихо проговаривая: — Надеюсь, я смогу соединить нашу сперму между друг другом вот так, и мы станем неразлучны. Хах, что за бред. Фэнг выходит из кабинки и закрывает стеклянные ставни. После акта самоудовлетворения в душе, не мешало бы помыть руки, и раз уж он сегодня в хорошем расположении духа - побриться. Он смывает остатки беловатой субстанции с рук, наблюдая, как шрамы то растягиваются то снова сжимаются. Сейчас, те слова брошенные Эду, когда парень навещал его в больнице, кажутся такими болезненными и ранящими, будто острие тех самых ножниц вонзается в сердце. Ему тяжело забыть то оцепенение и отчаяние, что читалось в глазах челкастого, будто Фэнг сам взял орудие пыток и растерзал подростку само сердце, кромсая его на мелкие кусочки. Почему то сейчас слово «бритва» не звучит так обыденно и просто, как звучало до момента, который произошел утром прошедшего дня. Так тяжело теперь на неё смотреть, не вспоминая те кошмарные кадры из злосчастной ванной. Подросток наверняка переживает не меньше него, явно думая о том, как теперь смотреть в глаза уличного борца. Но Фэнг все понимает, понимает и то, что они оба нуждаются в помощи, но пока они рядом с друг другом — способны сдерживать свои порывы. Фэнг елозит лезвием по лицу, невольно задумываясь, как именно Спайк поставил шрам на щеке у мальчика. При каких это было обстоятельствах? Почему это отродье питает такую ненависть и бесчувствие по отношению ко всем, кто его окружает? Действительно ли он настолько психопатический, что не способен ни на сочувствие, ни на скорбь? Парень смывает остатки пены с лица, и закручивает кран. Выходя из ванны он был в одном полотенце, которое прикрывало ноги, и тихими, неслышными шагами он удалялся в свою комнату. В квартире было настолько тихо, что он даже насторожился, хотя по приходу проверил спят ли родители и Спайк. Включая свет в комнате, он заведомо обернулся по сторонам, потому что неприятный опыт, полученный в детстве, научил его смотреть в оба. — И чего мы так поздно приходим домой? Вальяжно развалившись на кровати, Спайк смотрел прожигающим насквозь взглядом, изучая тело своего сводного брата, будто выискивая в рельефах мышц ответ на свой вопрос. — А тебе то что? Тебя волновать это вообще не должно. — Да нет, как раз таки должно. Я все-таки твой старший брат, и должен присматривать за недотепами вроде тебя, направляя и наставляя их! Имей хоть капельку уважения, невоспитанный какой. — К чему все это? Зачем ты вообще сюда пришел? Фэнг перебирает вещи в шкафу, в поиске сменных трусов, как внезапно сзади подходит старший юноша, и опаляет ухо ядовитым шепотом: — Я видел, чем ты занимаешься таким по ночам. И что главное — видел с кем. Я думаю ни одним родителям не понравится, если они узнают что их сын водится с какой-то малолеткой, так ещё и не простой малолеткой… Не выдержав, парень грубо отталкивает старшего брата спиной, от чего тот пятится назад. Кажется, что не Фэнг здесь пьяный, а Спайк, опьяненный своей желчью и злобой, что с каждым разом становится все ощутимее. Вспылив, агрессивный парниша всегда жалел незамедлительно, ибо это обычно сказывалось негативно на его здоровье, что происходит и сейчас. Он глядит в глаза самой тьме, что тот час проглотит его и выплюнет лишь кости. Спайк хватает младшего за челюсть и отбрасывает на пол. Полотенце предательски улетело в сторону, и в неглиже Фэнг не мог собраться с мыслями, чтобы вскочить и дать отпор наглому и бессовестному хулигану. Сводные братья переглядываются, ослепленные ненависть друг к другу, желая перегрызть друг другу глотки, но один из них явно быстрее, явно проворнее и сильнее, так что итог схватки всегда оказывается один и тот же — безоговорочным проигрышем Фэнга. Спайк наступает пяткой на член Фэнга, от чего тот глотает крик своими горящими легкими и едва сдерживается чтобы не расплакаться. У младшего в глазах звездочки посыпались, от того, насколько это было больно. Этот невыносимый миг настолько силен, что способен остановить пространственно-временной континуум на неограниченное количество времени, Фэнг желает отрезать себе любую часть тела, лишь бы Спайк убрал ногу с его достоинства, потому что сил это выдержать на этот раз не хватает. Такое ощущение, что внутри и снаружи юноши что-то трещит по швам, и это совсем не лопающиеся губы, прокушенные в попытке заглушить боль. — Ну что? Нравится когда мужчины трогают тебя там? Я тоже не исключение — потрогаю тебя за член, только пяткой. — Прошу, убери ногу. Ты не представляешь насколько это больно. — А ты думаешь родителям будет не больно узнать, что их сын — гей? Ты думаешь им будет не больно от мысли, что ты никогда не сможешь привести в их дом внуков? Ты чертов эгоист, Фэнг-и, похуже меня будешь. — Спайк, мне очень больно. Но Спайк будто бы не слышит. Он увеличивает напор и давит сильнее, пока Фэнг не опускает голову и не начинает плакать. Эта невыносимая пытка, ломающая все кости разом, вырывающая твои органы живьем. Подростку повезло, что он не потерял сознание и не грохнулся в обморок, хотя наверное это было бы лучше, чем созерцать как из головки маленькими капельками сочится кровь. Эта боль — глухая, пустая, бесцветная и самая сильная в мире, чем-то напоминает надменного юношу, стоящего в дверном проеме, и ехидно наблюдающего за происходящим со стороны. — Как же тебе повезло, что мама с папой не проснулись от твоих стонов. Честно признаться — я почти возбудился, но член на таких как ты у меня не стоит, уж извиняй. Скажи спасибо, что я тебе вантуз в очко не засунул, пидрила. Спайк удаляется, оставляя покалеченного Фэнга наедине со своими демонами в голове и болью, что током прошибает организм и все тело. На сердце настолько тяжело, что хочется выть от безнадеги, и мальчик скручивается калачиком, лёжа на полу совсем раздетый, заливая паркет слезами и кровью. Насколько эта ситуация абсурдна? Тяжело сказать, но сейчас ему абсолютно все равно. Ничего, что происходило до этого не сравнится с тем унижением, которое он испытал сейчас. Как только он начинает взлетать чуть выше, чем уровень земли, его крылья простреливает свинцовая пуля, и он падает лицом в грязь, разбиваясь раз за разом и чувствуя это по-новому. Ему так холодно, так одиноко, так грустно, что не остается ничего, кроме того как плакать и кататься по полу в надежде, что скоро он умрёт и оставит этот мир догнивать без него. — Интересно, как там Эд? Заснул уже или ещё нет?