Поломка

Если сравнить пустоту с объемом эмоций и чувств Спайка, то пустота явно выигрывает, при чем с неплохим перевесом. Почему-то он на отрез отказывается поддаваться нормальным, человеческим факторам, относясь к этому как к чему-то несвойственному и непозволительному. Ему хочется отказаться, вырезать из себя остатки души, совершить суицид своей веры и выбросить гнить их на мусорку, наслаждаясь зрелищем, глядя из окна и отрадно улыбаясь. Спайк является наглядным примером того, как внешность может быть обманчива. Имея действительно красивые, миловидные черты лица, большие глаза, похожие на сверкающий черный бриллиант, они неплохо контрастируют с его подкаченной фактурой и бритой головой, в то время как его внутренняя наполненность походит на куски тухлого мяса, разбросанные по лесу. Он отвратителен, просто ничтожен, монстр, что пробудился внутри человеческой оболочки и Сатана, что вылез прямиком из пекла, карать ни в чем не повинных смертных в их несуществующих грехах. Что творится в его голове не известно даже ему самому. Складывается впечатление, что в нем живет несколько личностей, одна из которых походит на темную сторону луны, невидимую для человеческого ока, но существующая где-то в глубине его подсознания. Он скрытен, жесток, непоколебим в своих решениях и холоден рассудком, будто сами Отто фон Бисмарк, Адольф Гитлер и Бенито Мусолини пробудились в одном мальчике вновь творить свои грязные дела, накладывая на человечество несмываемое, маслянистое пятно. Если взять как пример Фэнга или Эдгара, на фоне его их поступки кажутся детским лепетом, в то время как он действительно жаждит причинять боль, порождая в людях лишь самые сильные и злые чувства. Однажды Фэнгу действительно стало интересно, чего добивается Спайк своими действиями, и он решил ему задать откровенный вопрос касательно его поступков, на что тот ответил: — Нет ничего приятнее, чем видеть самые искренние чувства, которые порождает ненависть. Вот так его описал бы Фэнг. Именно эти слова, как ему кажется, изрядно подходят под описание старшего брата, в котором прячется если не орда, то целая армия демонов, готовая растерзать его личность в долю секунды. Но что же на самом деле прячется под ангельской оболочкой.

Нет ничего страшнее того, что порождается людьми.

Первый класс. Спайк сочиняет маленькие стишки, ещё не ведая о том, что произойдет с ним дальше. Солнце кажется таким близким, что он готов был схватить его и сложить себе в портфель, по кусочкам раздавая всем печальным людям, встречающимся на пути. Его душа и сама походила на солнце: чистая, непорочная, такая хрупкая, нежная и яркая, будто ты держишь перо лебедя прямо в своих руках, и оно приятно скользит своей гладкой структурой по коже. Он бы и свою душу мог отдать за ломанный грош, лишь бы никто в этом мире не испытывал что-то похожее на смятение и тоску. Первый класс, и он познает мир таким, какой он есть на самом деле. Дети не виноваты в ошибках своих родителей, но они непроизвольно впитывают их своими глазами, роняя розовые очки прямо на холодный бетон. Раздается треск, похожий на разбившийся дорогой вазон, купленный мамой на ярмарке в городе. Так звучат сломанные мечты, грёзы и стеклянные воспоминания, что хранятся в детской памяти, и хранились бы, если бы не мелочи, которых они сами не замечают. По маленьким капелькам, деготь заполняет их чистый океан, превращая его в непроглядную глубину сожалений и вины, где с каждым днём и секундой жизни, они копятся все больше и больше. Именно так выглядит сломанный мир, глазами ребёнка. Спайку не повезло. Просто не повезло очутиться не в том классе, не в то время, не в том месте, и ему тоже выпала участь стать изгоем. Так как он был не из полной семьи, потому что его мама умерла при родах, потому что имела слабое здоровье, дети выбрали его как мишень для своей бьющей через край агрессии. Это была частная школа, где контингент избалованных школьников очень высокий, но он был единственным, кто не смел покушаться на место под солнцем, и был за это жестоко наказан. Одноклассники прозвали юного мальчика «колючкой», так как его волосы имели очень непослушную структуру и все время колом вставали на голове. Ему подкидывали кнопки на стул, ломали карандаши и ручки, и те пачкали его пенал в иссиня черный, но почему-то это абсолютно не смущало его и единственное, что он испытывал — непонимание. Ему было не понятно, что с ним не так, почему он стал изгоем и почему его обзывают при том, что он совершенно ничего никому не сделал. Он лишь тихо сидел в углу класса, черкая на бумажке свои неразборчивые стишки, исподлобья поглядывая на то, как его одноклассники смеются и улыбаются между друг другом. Он хотел так же, хотел иметь друга или подругу, разговаривать с кем-то на перемене и делится своими пускай и не совсем талантливыми, но такими забавными стишками, помогать таскать портфель или делать домашнее задание не в темной комнате, а с кем-то близким и весёлым. Видимо, это его участь — быть одиноким, но пока что Спайк этого не понимал. Его сердце сжималось каждый раз, когда к нему на перемене кто-то подходил, в надежде, что с ним наконец заговорят, но каждый раз это оказывалась ловушка, в которую он сам непроизвольно попадал. Он интересовался у папы: «почему со мной никто не хочет дружить, у нас что, не хватает денег?», но отец лишь отчаянно вздыхал, в надежде, что не заденет нежные чувства своего сына, объясняя это тем, что он особенный, и ему тяжело найти друзей, потому что его не все понимают. Единственный, кто его понимал, был отец, чье сердце пылало огнем бессилия перед сложившейся ситуацией, ведь он был абсолютно не способен что-то поменять. Во втором семестре первого класса, с ним наконец заговорила девочка, которая мило улыбнулась на его оригами, сделанное из куска клетчатой бумаги. Оно было совсем неаккуратным, обрывистым на концах и совсем не похожим на то, что задумывалось изначально. Девочка взяла чистый листочек бумаги, чтобы показать, как сделать эту поделку правильно, складывая клочок тетрадного листа крайне педантично и аккуратно, ровно по линиям и изгибам. В её руках появляется крошечный лебедь, хоть и бумажный, но невероятно красивый. Она дорисовывает ему глаза и раскрашивает клюв оранжевым маркером, придавая ему более реалистичный вид, и с гордым видом вручает в руки растерянному школьнику. Его мечта наконец-то осуществилась — кажется, он завёл себе друга. Эту девчонку звали Лола. Её длинные волосы, оттенка морской пены, очень ярко блестели, будто бы с удовольствием принимали ласковые лучи, которые пробивались сквозь школьное, панорамное окно. Удивительно, что она вовсе не хотела ему навредить, а желала лишь поддержать забитого мальчика, что с таким интересом делал поделки на последней парте, ни с кем не контактируя, будто бы тревожась о том, чтобы снова не получить под первый номер. Эта ситуация кое-что напоминает, не так ли? Спайк и Эдгар — дети, с практически идентичными судьбами, но с таким разным финалом, хоть и оба из них являются трагичными. Эдгар буквально мучается от душащих воспоминаний, в то время как Спайк, научился с ними справляться при помощи жестокости и тщеславия. В один прекрасный день, с его волосами случилось ровно то же, что и с волосами Эдгара. Он был одиноко заперт в туалетной кабинке, где его одноклассники смеялись и тыкали в него пальцем, ножницами срезая его неестественно торчащие, огненно-красные волосы под самый корень. Будучи обессиленным от избиений, из его носа и разбитой губы безостановочно текла кровь, пачкая белоснежную рубашку и вместе с ней и его некогда непорочную душу. Почему это происходит с ним? Почему он обречён на страдания изо дня в день? Почему его жизнь развивается в таком негативном русле? Почему? Почему? Почему? Одни вопросы, но никаких ответов. В голове осталась непроглядная тьма, что окутывала разум все больше и больше, поглощая его безумными мыслями, что хоть и присутствовали где-то глубокого в подсознании, но он не позволял им выйти наружу. Спайк сдерживался что есть силы, хранил вечное сияние как зеницу ока, но терпение имеет свойство лопаться, словно воздушный шарик, летящий прямо на железные прутья. Физические травмы имеют свойства заживать, но то, что хранится за этими травмами, увы не залечить ни одной панацеей. Оставшись наедине со своими чувствами, мальчишка не в силах был вынести тот ураган, что рос в его сердце. Вещи, на которые иногда решаются люди, не сравнятся ни с одним природным катаклизмом, ведь именно они являются наиболее деструктивными для наших умов. Сумасшествие, из которого нет выхода. Лола подоспела слишком поздно, и, увидев эту картину, была не просто в ужасе, её охватили страх и паника. Ноги отказывались слушаться девочку, руки безнадежно сомкнулись на рту, и она, раскрыв во всю глаза, испуганно глядела на мальчика, что смеялся сквозь слёзы и стекающую из носа и губы кровь, будто бы он вовсе не чувствовал боли, которая кривит его душу. Это был Рубикон, через который перешагнули люди, окончательно выжив Спайка из ума. Каждый справляется со своей болью по своему, какая бы глубокая и разрушающая она не была, но в этом случае Спайк оказался необычайно слаб. Его жизнь была похожа на порванный холст талантливого художника, что испытывал муки потери вдохновения, его мысли походили на картину Эдварда Мунка «Крик», а голос, что твердил ему остановиться, с каждой секундой становился все тише и тише. — Забавно, правда ведь? Обижают лишь самых слабых, а когда слабые дают отпор, их боятся даже больше, чем тех задир из класса. Лола, ты ведь дружила со мной из жалости, ведь так? Тебе просто не нужно общение со мной. Его голос звучал отчетливо, монотонно, хоть он и говорил сквозь безумную улыбку. Глаза Спайка были раскрыты и пусты, он зарывался руками в волосы, разбросанные по полу, сжимая их в ладонях. Лола действительно не узнавала в нём того мальчика, который делал странные апликации, черкал никому неясные стишки, в том мальчике, который сейчас был похож на абсолютное зло, что было сосредоточено в таком маленьком теле, и требовало выйти наружу. С тех пор они не общались, Лола боялась его, а Спайк запугивал девочку, пока та шла домой со школы одна, прижимая её к стене, выдыхая ей угрозы прямо на ухо. Его разум был охвачен безумием и ненавистью, он похоронил свое нутро под сырой землей, но это не самое страшное, что могло случиться. Самое страшное произошло в шестом классе. После того случая в туалете, он больше не отращивал волосы, а сразу сбривал все под ноль, не позволяя себе возвращаться к внешности того мальчика, что некогда напоминал о своем присутствии шуршащими бумажками в конце класса. Он не позволял себе возвращаться к былому мальчику-мечтателю, а изрядно изранил эту личину, оставив где-то позади себя. Спайк задирал других, ища в невиновных детях образы тех хулиганов, что посмели осквернить его маленького и беззащитного. Отпетый хулиган, авторитет школы, которого боялись все младшеклассники, он умел заговорить зубы учителям, директору, отцу, приемной матери и брату. Его репутация оставалась кристально чистой, он сумел остаться в первом классе трижды, но сохранить доверие родителей. Жаль, что от этого становилось только хуже. У него плохо шла математика, хотя он был уверен, что решает все правильно. По самостоятельным работам он всегда получал неудовлетворительно, а попытки разобраться в чем причина оказывались неудачными, потому то он единственный ходил в летнюю школу, чтобы нагнать программу за шестой класс. Жаркий, июльский день в очередной раз проведенный за многолетней, деревянной партой, и странный взгляд учителя, что изучает Спайка с пят до головы. Преподаватель математики смотрел на ноги мальчика, на его изящные, тонкие руки, милую, слегка девичью физиономию, большие, выразительные глаза и тонкие брови, что лёгкими изгибами были расположены над глазными впадинами и явно чем-то недовольны. Прожигающий взгляд учителя ощущался ожогами по телу, ему казалось, что он был наполненный желанием и влечением к маленькому мальчику, именно поэтому он все время прижимался пахом к его упругим ягодицам, из-за чего ощущения были просто отвратительными. Ему нужно было удержать его авторитет, дрожащий по швам, и поэтому он был не в силах что-то сделать или как-то этому противостоять. Глупо было полагать, что Спайк сможет встать наравне с преподавателем, который имел лицо и репутацию великолепного ученого, автора нескольких научных работ и просто профессионалом своего дела, обладающим невероятной харизмой и потрясающим чувством юмора. Глядя на него, все учительницы восхищённо ахали, падая прямо-таки у его ног, а тот почему-то лишь хихикал и отмахивался. Уличить его в педофилии было просто невозможно, никаких шансов или надежд не оставалось, Спайк проиграл эту схватку до того, как она успела начаться, беспомощно протягивая руки из прорвы, в которую падал. Господин Дэрил скользил своими руками под футболку мальчика, пересчитывая рёбра своими узловатыми пальцами, вдыхал аромат его тонкой шеи и прижимался ближе и ближе, с каждым днём сводя с ума и без того обезумевшего Спайка. Его касания ощущались так, будто ты лежишь на зебре, и как только загорается зелёный свет на светофоре, огромное колличество людей ломятся успеть перейти дорогу, не заметив, как затаптывают тебя заживо. Мальчик чувствовал, как у взрослого преподавателя встаёт каждый раз, как тот успевает сделать вдох в свои лёгкие, оставив отравленный шлейф у его уха. Спайку начали сниться кошмары. Он часто кричал во сне, и просыпался от того, как капельки холодного пота стекают по его лбу, оставляя там влажный след, что морозил кожу. Эти тайны, порочные, грязные, ужасные копились в его пускай и ожесточенном, но все ещё живом сердце, разрастаясь раковой опухолью где-то между лёгкими, и что самое страшное, он не в силах с этим бороться и кому-то об этом рассказать. Слабость берёт вверх над здравым смыслом, тот вес вины, что свалился на плечи, невозможно было пронести самостоятельно, потому то он навсегда запер того ранимого мальчишку в клетку, оставив лишь самое отвратительное и гнилое. Спасение ли это? Сможет ли он жить так, как выбрал для себя? Хочет ли он жить вообще? Господин Дэрил прошептал ему на ухо, во время одного из акта приставаний: — Запомни, мой малыш Спайк-и, нет ничего страшнее того, что порождается людьми. Спайк умер ещё до того, как успел спрятать своё я от внешнего мира. Спайк умер ещё до того, как успел понять, что самое ужасное всегда создаётся людьми.